Церковные корни февральского греха. Часть II

Версия для печати

Оглавление

Церковные корни Февральского греха.

11. После падения Византийской Империи во всем мiре осталось только одно православное государство – Московская Русь. К Русскому Царству как единственному оплоту Православия обращаются взоры всех православных христиан, и русский Государь самой силою событий выдвигается на роль защитника и покровителя Вселенской Церкви. Выражая общую мысль, константинопольский патриарх Иеремия писал Царю Феодору Иоанновичу: «По истине в тебе, благочестивом Царе, пребывает Дух Святый, и ты один под небесами именуешься христианским Царем во всей вселенной у всех христиан».
Русская религиозная мысль, ещё до того как за московскими князьями официально утвердился титул Царей, уже сформировала представление о Москве, как о Третьем Риме, получившим историческую миссию быть единым христианским царством во всей Вселенной и духовным наследником обоих ветхих Римов. К тому моменту, когда Иоанн IV Грозный первым из русских Государей принял титул Царя и венчался на Царство по чину венчания византийских Императоров, это духовно-историческое преемство с Византией стало общепризнанным.
Из взгляда на московского Царя, как на преемника византийских Императоров, само собой вытекало, что и для русской Церкви наступил период существования с самодержавной властью православного Государя на византийских основах. Симфония Церкви и Царства в Русском исполнении практически целиком воспроизводила основные принципы Симфонии византийской. Как и в Византии, Царская власть простиралась вообще на все стороны церковной жизни, так что нельзя указать какую-либо область, или какой-либо род церковных дел, которые были бы принципиально изъяты из компетенции Царской власти.
Постановления стоглавого собора 1551 года ясно показывают, что вопросы церковных обрядов, канонизации святых, установления праздников, церковной дисциплины, монастырского благочиния, церковно-юридического законодательства, созыва соборов, замещения епископских кафедр и многие другие входили в круг попечения Царской власти. В тех случаях, когда открывалась какая-нибудь ересь, московский Государь действовал против нее по образцу византийских Императоров, собирая вместе всех «сущих под его областию» (т. е. властью) епископов для осуждения ереси на соборе, точно также как осуждались ереси на древних Вселенских Соборах. Единственное серьезное различие состояло в том, что в Византии, где догматическое учение Церкви ещё только вырабатывалось, Император не считал возможным оставаться в стороне от процесса формулирования церковных догматов, и не только созывал соборы епископов, но и издавал свои собственные религиозные эдикты. Для московского же Царя (как и для его епископов) существовали лишь право и обязанность хранить Православие в том виде, в каком оно было получено Русской Церковью из Византии.
В делах церковного управления Государь действовал вместе с представителями высшей духовной иерархии: с московским митрополитом (затем патриархом) и собором епископов. Учреждение патриаршества произошло по инициативе Царской власти и логически выводилось из того, что в Симфонии Церкви и Царства на место византийского Императора заступил московский Царь, соответственно он должен иметь при себе и Патриарха, который был в византийской Имперской системе.
Таким образом, в древней Москве главную роль во всей церковной жизни играл Государь, без воли и согласия которого не могло осуществиться ни одно серьезное мероприятие, в частности не мог состояться ни один церковный собор, а равно и соборные постановления без его одобрения не могли получить силы закона. В Москве XV-XVI веков господствовало представление о Царе как о  лице, которому принадлежит всецелое попечение не только о делах государственных, но в равной мере и о делах церковных. Царь есть единственный источник всякого закона, как гражданского, так и церковного, так как он есть наместник Бога на земле и его Господь, как Своего наместника, обязал заботиться не только о государстве, но и о Церкви. Преп. Иосиф Волоцкий это древне-московское понимание роли Царя выражает так: «бози бо есте (цари) и сынове Вышняго… Царь убо естествомъ подобенъ есть всемъ человекомъ, властію же подобенъ есть вышнему Богу… Господь Богъ устроилъ царя въ свое место, и посадилъ на царскомъ престоле, судъ и милость предалъ ему, и церковное и монастырское, и всего православнаго государства и всея рускія земли власть и попеченіе вручилъ ему»[1]. Собор 1660 года о Царе говорит так: «ему же (царю) свою Церковь Господь преда, и закону ея поучатися день и нощь научи на устроеніе и возгражденіе сущимъ подъ рукою людемъ… Царь Боговенчанный, паче же благочестивый, православный и христолюбивый, есть благочинный раздаватель чина; ему, яко благочинному чина раздателю, о благочиніи церковномъ, о боголепномъ православныя церкве апостольскія благостроеніи же опасно пещися и тщатися всегда подобаетъ…»[2].
Поэтому московские Государи в сознании лежащей на них ответственности за Церковь считали себя призванными и обязанными иметь постоянный верховный надзор над всей церковно-религиозной жизнью народа, руководить всеми действиями высших церковных властей и наблюдать, чтобы эти действия всегда были согласованы с божественным законом, охранителями и исполнителями которого являются Цари. Именно исходя из высокого византийского представления о Царях как о наместниках Бога на земле и защитниках Вселенской Церкви за московскими Государями закрепилось право, минуя все церковные власти и учреждения, предпринимать свои собственные меры к упорядочению, исправлению и улучшению церковной жизни.
12.  Организация в России церковно-государственной жизни на византийских основах принесла с собой и все основные проблемы Симфонии, существовавшие в Византии. Но если проблема силового вмешательства Царей в догматические и вероучительные споры не могла иметь на Руси большого значения, поскольку русские Цари сами не считали себя вправе на такое вмешательство, то проблема папизма просто не могла не возникнуть.
Изначально московский Царь не имел за собою того исторического прошлого, которого имели римские и византийские Императоры. Последние могли опираться на свой исторический статус pontifex maximus, из которого вытекала традиция теократического соединения императорской власти с верховной церковной властью. Эту традицию не оспаривала и сама церковная иерархия. Церковные же права московского Государя опирались лишь на сознание своего долга служить Богу и Церкви всеми государственными средствами, находящимися в его распоряжении, ибо за неисполнение этого долга самому Царю грозил гнев Божий. Благочестивые русские Цари управляли Церковью, исходя не из принципа власти, а из чувства нравственного долга и обязанности, о которых напоминала ему церковная иерархия и перед нравственным авторитетом которой они склонялись.
Кроме того, в период удельно-вечевой раздробленности и особенно в монгольский период Церковь фактически была единственной силой, объединяющей Русь, тогда как государственная власть Великих Князей была подчас настолько слабой, что держалась почти исключительно на авторитете Церкви.  Церковь оказала неоценимую услугу Русскому государству в деле его становления, поэтому власть и авторитет архиереев Русской Церкви были долгое время чрезвычайно высокими. Само возникновение русской православной монархической государственности в значительной мере стало возможным лишь благодаря целенаправленной деятельности Церкви в лице выдающихся представителей Ея иерархии и таких Ея учреждений как монастыри.
Однако когда эти усилия увенчались успехом, и Русское государство стало единой самодержавной монархией, Церкви пришлось волей-неволей признать власть и верховенство Московского Государя, за Самодержавие которого Она сама и боролась. Пришло время, когда церковная иерархия должна была поступиться своей былой властью и занять по примеру Византии положение, соответствующее Симфоническим отношениям. «Когда Россия была погружена в невежество, раздиралась междоусобиями, угнеталась игом татар, — пишет святитель Игнатий Брянчанинов, — естественно, что Духовенство занимало в ней самое важное место, связывало между собою отдельные части, входило в дела государственные: Духовенство было пестуном и воспитателем младенчествовавшей России. Столько же естественно, что оно по учреждении единодержавия постепенно устранялось от вмешательства в государственные дела, ограничиваясь заведыванием дел, собственно духовных».
Естественно, что среди части русской иерархии, привыкшей по традиции считать себя значительной политической силой, не могло не возникнуть оппозиции такому положению дел. Но в новых условиях церковно-государственных отношений эти притязания иерархов на былую самостоятельность и реальную политическую власть не могли породить ничего кроме папизма со всеми его разрушительными последствиями. Чем больше укреплялась на Руси византийская церковно-государственная система и власть Самодержавного Государя, тем сильнее звучали голоса о превосходстве священнической власти над Царской, пока, наконец, в царствование Алексея Михайловича, Патриарх Никон открыто не бросил вызов Царской власти, предложив свою собственную концепцию церковно-государственных отношений.
13. Патриарх Никон был первым в русской церковной истории папистом, открыто провозгласившим принцип верховенства власти Первосвященника над властью Царя. Имевший самые смутные представления о византийских принципах Симфонии, плохо представлявший, в чем же заключаются действительные интересы Церкви в Самодержавном монархическом государстве, Патриарх Никон вступил в священную, как ему казалось, борьбу с Царем во имя преобладания Церкви, как Царства Небесного, над государством, как Царством земным.
Ошибочно принимая власть Помазанника Божия за власть светскую, Патриарх Никон отверг государственной идеал теократии, которым до сих пор жили Византия и Москва, и выдвинул взамен принцип иерократии, не осознавая, что вступает на проторенный западными папистами путь, в конце которого – разрушение Симфонии, гибель государства и порабощение Церкви Ея врагами.
Полемизируя с Царем, Патриарх Никон воспроизвел буквально все классические аргументы папистского богословия вплоть до теории «двух мечей» и подложных «лжеисидоровых декреталий». Совершенно в латинском духе Никон отрицал за Царской властью какое-либо самостоятельное духовное значение, и доказывал самодостаточность священства, которое «царства преболе есть».  Не от Царства священство начало приемлет, а от священства на царство Цари помазуются, утверждал Никон. Священство есть власть первоначальная, Царство – власть производная. Царь пред помазанием должен произнести исповедание веры, а Первосвященник, выслушав это исповедание, судит о том, право ли верует Царь, и достоин ли получить Престол. В полном соответствии с доктриной «двух светил» Римского папы Иннокентия III (1198–1216), Никон учил, что Царская власть – это луна, заимствующая свой свет от солнца, а архиерейская власть – солнце, благодаря которому и Царь становится светилом. Вслед за западными папистами Патриарх Никон считал Царя мiрянином, который не имеет никакой власти в Церкви, а только обязан действовать своим мечом против врагов православной веры, когда того потребуют архиерейство и все духовенство. Причисление Царя  к мiрянам привело Никона к мысли сократить число просфор, на которых служится Божественная Литургия, с семи до пяти, исключив в том числе отдельную просфору, из которой вынималась частица за Царя, и повелев вынимать эту частицу из общей просфоры для живых.
Сам Патриарх Никон не скрывал источника, из которого он почерпнул свои рассуждения: «Папу за доброе отчего не почитать?» ответил он на обвинения одного из своих судей на Соборе 1667 г. Никон свято верил в подлинность доказанных исторических подделок, таких как «Вено Константиново» (где Константину Великому ложно приписываются слова о превосходстве священнической власти над царской и рассказываются басни о том, как святой Император добровольно стал конюшенным у Римского папы) и повелел включить «Вено» в состав печатной Кормчей.
Папизм как учение имеет свою четкую внутреннюю логику, которой не смог избежать и Патриарх Никон. Эта логика закономерно привела его к идее византийских папистов о Патриархе как земном образе Христа, и епископах – как образах апостолов, откуда он сделал вывод, что Патриарх и епископы суть разные степени священства, до чего не договаривались ни константинопольские «папы», ни сами католики. Началось постепенное свертывание соборного начала в Церкви и установление в Ней патриаршего всевластья. Никон единолично, без соборного обсуждения, назначал, низлагал, запрещал и судил архиереев и архимандритов.
Следуя той же неумолимой логике папизма, Никон для укрепления верховной власти Патриарха начал отстраивать свою собственную, параллельную государственной и независимую от неё, структуру церковно-гражданского управления, создавая тем самым гибельное для страны двоевластие. Никон настаивал на том, что жизнь Церкви не подлежит никакому надзору и контролю со стороны Царя, а патриарший чин не подлежит царскому суду.  В этом отношении Никон настолько увлекся, что фактически стал отрицать за Царем право судить своих подданных, если они принадлежат к церковному клиру. «Откуда ты принял такое дерзновение, – писал он Царю, – сыскивать о нас и судить нас? Какие законы Божии тебе велят обладать нами, рабами Божиими? Не довольно ли тебе судить людей царствия мiра сего?»
Утверждаемый Патриархом Никоном параллелизм властей подрывал сам принцип Самодержавия, как единоличного и единоначального правления, и однозначно вел к разрушению Симфонии и распаду государства, повторяя в этом отношении судьбу всех папизмов. Никон требовал для Церкви статуса государства в государстве, а для Патриарха – власти неограниченной, самодержавной. При этом характерным было стремление Никона и сочувствовавших ему архиереев выйти из подчинения Царской власти, но при этом сохранить за собой все полученные от неё мiрские права, привилегии, и другие преимущества.
Патриарх Никон в истории Русской Церкви занимает исключительное положение. Именно ему принадлежит авторство русского варианта папистской доктрины, которая, не подвергаясь существенному пересмотру, с тех пор владела умами и сердцами наиболее честолюбивых русских архиереев вплоть до революции 1917 г. Все последующие эпигоны «православного папизма» в России неизменно вдохновлялись идеями Никона и свои теоретические построения, так или иначе, выводили из доктрины Никона, развивая её в частностях, но ничего не меняя в её основах. Наиболее емко основные положения этой доктрины в области церковно-государственных отношений можно сформулировать следующим образом:
а) Церковь есть установление Божественное, вечное и святое, а государство – установление человеческое, временное и греховное. Обращение Императора Константина Великого в христианство ничего в природе государства  не изменило. Христианская империя остается тем же царством мiра сего, как и нехристианская, а христианский Царь по отношению к Церкви является всего лишь светской властью.
б) Если Царство признает себя христианским, то оно обязано предоставить церковной иерархии самые широкие права и материальную основу для полной самостоятельности. Церковная иерархия должна иметь статус экстерриториальности, и за ее деятельностью не может быть никакого контроля и надзора со стороны государственной власти. Как лицо светское Царь не имеет право вмешиваться в дела Церкви.
в) В делах государственных Цари, как верные сыны Церкви, должны следовать тому, чему учит Церковь. Голосом же последней является Первосвященник и вообще иерархия. Царь есть мiрянин, и как всякий мiрянин, желающий спастись, он должен  во всем, не исключая и дел государственных, оказывать послушание  иерархам, которым сам Господь дал божественное право «вязать и решать».
14. Для умиротворения поднятой Патриархом Никоном смуты Царь Алексей Михайлович вынужден был созвать специальный Собор и пригласить на него восточных патриархов, поскольку Патриарх Никон власти русских архиереев над собой не признавал, а считал, что судить его может только Вселенский Собор. Государь, справедливо полагая, что у него не может быть подданных, ему не подвластных, и что в самодержавном государстве не может и не должно быть двух начал, попросил Собор сформулировать основные принципы Симфонии, которые бы обеспечили гармоничное существование Церкви и государства и устранили в будущем возможность конфликтов, подобных никоновскому.
Однако вопреки ожиданиям Царя Собор, осудив самого Никона и его претензии на главенство в государстве, фактически взял под защиту порочную никоновскую идею о двух параллельных и равноправных властях в государстве: царской и патриаршей. «Да будет признано, что Царь имеет преимущество в делах государственных, а Патриарх – церковных», – решил Собор. Папистские идеи Патриарха Никона явились для русских архиереев чрезвычайным соблазном, а богословского противоядия латинской отраве, подаваемой  в православной оболочке, на тот момент ещё не было. Незнание типичных для Симфонии искушений (из-за детского возраста последней в России) и богословское невежество большинства русских иерархов не позволили им разглядеть огромную опасность, таящуюся в никоновских идеях. Русский епископат встал на защиту «заветов» Патриарха Никона и гордился его «завоеваниями», в ослеплении не видя, что эти «заветы» не несут ничего кроме разрушения церковно-государственного единства и в будущем обязательно должны вызвать ответную реакцию со стороны государства.
Принятая соборная формула имела самые губительные последствия. Выработанное веками традиционное понимание Симфонии как неслиянного и нераздельного единства Церкви и Царства в одном церковно-государственном организме, возглавляемом Царем – Помазанником Божиим, она подменила идеей двух независимых начал – церковного и «светского», которые ради общего блага должны заключить между собой  союз с разграничением сфер влияния каждого начала. Византийская идея вселенского единства Царства и Церкви уступала место западной концепции разделения на государственную и церковную организации со своими полномочиями и компетенциями. Этой чисто западной идее союза двух организаций для полноты не хватало лишь её юридического оформления в виде договоров и соглашений, в которых бы четко были расписаны права каждой из сторон и их взаимные обязательства друг перед другом. Лишь по причине того, что в России в то время юридическая наука и государственное право были совершенно не развиты, Собор и не смог указать никаких четких правовых формул для такого союза, ограничившись самой общей и двусмысленной фразой о преимуществе одной из сторон в делах церковных, а другой – в делах государственных, которую можно было толковать как угодно.
В отдаленной перспективе плоды ошибочного соборного решения должны были быть катастрофическими. Вслед за разделением компетенций царской и церковной властей неизбежно должно было рано или поздно последовать и взаимное отделение целей государства от целей Церкви. Завершиться этот процесс должен был, как и на Западе, полным крушением Симфонии, отделением Церкви от Царства с превращением первой в «религиозную организацию», а второго – в светское государство, исповедующее принцип «свободы совести».
Преемники Патриарха Никона Патриархи Иоаким (1674-1690) и Андриан (1690-1700) совершенно не чувствовали грядущей опасности, напротив, с усердием продолжали дело Никона, не переставая повторять речи о превосходстве  власти священства над властью Царства.
Патриарх Иоаким всю свою энергию направил на выполнение намеченной Никоном программы создания «государства в государстве» со своей независимой администрацией, своим законодательством, чиновниками, судом, финансами, земельным фондом, крепостными крестьянами и налогообложением.  До «идеала», осуществленного на Западе Римскими папами, не хватало только своей монеты, своего войска и своих послов в заграничных странах. При этом в полном противоречии с основополагающими принципами Симфонии, но зато в полном соответствии с новым принципом «разделения властей», деятельность Патриарха Иоакима протекала не в русле сотрудничества с царской властью, а в русле противоборства с нею, в постоянной борьбе с царской администрацией за «права Церкви».
Патриарх Андриан продолжал по примеру своих предшественников проповедовать папистскую формулу взаимоотношений Церкви и Царства. В своем «Увещании к пастве», написанном вскоре после вступления на патриарший престол, он слово в слово повторяет латинскую теорию «Двух мечей» с господством меча церковного над мечом светским. «Два начальства устроил Бог на земле, священство, глаголю, и царство», – пишет Андриан, – «Царство власть имать точию на земли, … священство же власть имать и на земли и на небеси». Не Царь, а Патриарх есть глава всей христианской Вселенной. Патриарх есть образ Христов, а все православные суть его духовные сыновья и послушники: цари, князи, вельможи, воины, «всякий возраст и чин правоверных». А потому, «слушаяй бо меня, Христа слушает, а отметаяйся меня и не приемляй глагол моих, рекше Христа Бога отмещет и не слушает, яко сам Христос рече».
Таким образом, к тому моменту как Царь Петр Алексеевич стал в 1696 г. единоличным правителем Русского государства, церковно-государственные отношения находились в состоянии, близком к катастрофическому. Идеи «православного папизма» не только прочно овладели умами и сердцами большинства русских архиереев, но и начали активно воплощаться ими в жизнь, подтачивая здание Симфонии изнутри и грозя обрушить его в самом ближайшем будущем. Положение осложнялось ещё и тем, что  сами проводники папистских идей не осознавали их разрушительной силы, а были уверены, что творят благое и святое дело защиты и укрепления Церкви Христовой.
15. Ни одно из государственных мероприятий Императора Петра I не подвергалось такому  невежественному истолкованию и злонамеренному оболганию, как подготовленная и проведенная им реформа высшего церковного управления. Глубоко и всесторонне продуманная, богословски обоснованная, благодетельная как для государства, так и для Церкви, и сумевшая отсрочить назревавшее крушение Симфонии на целых два столетия реформа была усилиями сторонников русского папизма и церковных историков либерально-масонского образа мыслей представлена как нечестивое деяние, торжество идей цезарепапизма, дикий антиканонический произвол и порабощение Церкви государством.
Для объяснения проведенной Императором реформы историки и публицисты этого лагеря строили самые фантастические и нелепые схемы вплоть до обвинений Петра I в тайной симпатии к лютеранству и желании устроить в России светское, нехристианское государство западного типа. В биографии Императора тщательно выискивались факты его непристойного поведения,  нецерковности, неуважения к русской старине, симпатии его к западным формам жизни, и в совокупности  этих разрозненных фактов пытались отыскать причины, побудившие Царя на реформу, сводя в конечном итоге всё к личности самого Петра. Но нет ничего более абсурдного, чем объяснять личными причинами действия человека, который сам о себе сказал: «А о Петре ведайте, что жизнь ему недорога, лишь бы жила Россия, благочестие, слава и благосостояние её».
В действительности всё, что Император Петр позаимствовал с Запада, это идею о том, что государство может иметь свои собственные, отличные от церковных, цели в процессе обустройства земной жизни своих подданных. Если  до Петра господствовало убеждение, что высшей и единственной целью государства (как и Церкви) может быть лишь служение Богу, то Петр впервые допустил возможность для государства преследовать и свою особую цель  – достижения общего блага в земной жизни. При этом, если на Западе идея общего блага полностью вытеснила из государственной жизни идею служения Богу, и государство там действительно стало светским, то в России идея общего блага и общей пользы была выдвинута Императором Петром не взамен, а в дополнение к старой идее служения Богу, от которой Петр никогда и не мыслил отрекаться. Русское государство и после Петра оставалось государством теократическим, а не светским.
Традиционное русское мiровоззрение, не допускавшее для государства никакой другой цели, кроме служения Богу и Церкви, было слишком консервативным, чтобы принять новаторскую идею Петра. Но именно петровский прорыв этого мiровоззрения и признание за государством своих особых целей позволили Русскому государству создать свою науку, промышленность, юриспруденцию, высшую школу и регулярную армию (вещи с точки зрения традиционного мiровоззрения совершенно ненужные, т.к. не ведут напрямую ко спасению души), без которых оно не смогло бы устоять под натиском Запада и погибло бы, а с гибелью Русского государства погибло бы и всё остальное, включая и Церковь, и веру в Бога. Царь Петр I воистину по праву принял звание Императора, ибо он, как никто другой из его современников, понимал древне-византийскую идею Империи с её принципом неразрывной связи Церкви и Царства, когда не только мощь и благоденствие Царства зависят от благоустроения и силы Церкви, но и расцвет самой Церкви возможен только в едином сильном самодержавном государстве, могущим оградить Церковь от всех угроз как извне, так и изнутри. Этого никак не хотело понять большинство русских иерархов, мыслящих узко-церковно, смотрящих на Церковь как на изолированный организм (если не как на свою вотчину), которая Государству ничем не обязана, напротив последнее всем обязано Церкви. Такие личности как Св. Митрофаний Воронежский, которые решительно поддерживали преобразования Петра, понимая их насущную необходимость, составляли скорее исключение, чем правило.
Таким образом, в самом начале своего единоличного царствования Государь Петр Алексеевич столкнулся в области церковно-государственных отношений с двумя фундаментальными трудностями, которые он обязан был разрешить, если не желал погибели Русского государства и Русской Церкви:
а) нежеланием подавляющего большинства русских иерархов понимать значение государства для Церкви и необходимости для Церкви государственного служения и
б) повальным их увлечением папистским вариантом Симфонии, при полной неспособности уразуметь гибельные последствия «православного папизма».
16. Для решения этих проблем Петру I понадобилось ровно два десятилетия. Столько времени у него ушло на всестороннее обдумывание способов и путей осуществления на русской почве древне-византийской идеи христианской Империи, в которой интересы Церкви и государства не только могут, но и должны сливаться друг с другом. По замыслу Императора Русская Церковь и Русское государство должны по примеру Византии составить единый церковно-государственный организм, в котором нет чисто церковных и чисто государственных задач, а есть общие программы и задачи, для решения которых государство служит Церкви, а Церковь – государству. Фигура Императора – Помазанника Божия приобретала в этом организме, как и в Византии, центральное и самодовлеющее значение, ибо только в его лице удавалось соединить, казалось бы, несоединимое – Небо и землю, вечное и временное, Крест и меч, Церковь и государство. Петр был убежден, что укрепляя свою монархическую власть, он служит не только государству, но опосредованно и самой Церкви, благоденствие которой напрямую связано с прочностью государственного порядка. Только христианская государственная власть Самодержавного монарха в состоянии сохранить и обеспечить свободу и процветание Церкви, и потому долг Церкви всемерно поддерживать и укреплять эту власть, служить ей не за страх, а за совесть.
В этом своем убеждении и имперском духе Петр следовал гораздо более древней традиции, чем традиция московской старины, за которую стояли русские архиереи и старообрядческие раскольники. Их узконациональному пониманию Третьего Рима как наследника правой веры и хранителя святоотеческого благочестия Петр противопоставил более глубокое понимание призвания Русского Царства – быть преемником Римской христианской Империи, призванной осуществить вселенскую миссию Православия. Идея православного Императора как Удерживающего мiровую апостасию являлась прямым следствием такого понимания идеи Третьего Рима.
К этой своей вселенской задаче Россия смогла приступить лишь с конца XVIII столетия, т.к. в первые десятилетия XVIII века все усилия Петра и его преемников были направлены главным образом на решение внутренних задач – сравняться в практическом плане с европейской цивилизацией, но само переосмысление государственной идеологии с национальной на вселенскую приходится именно на царствование Императора Петра I.
17. Воспринявший принципы византийской теократической традиции Император Петр I не мог рассматривать эпоху Патриарха Никона, шедшую в разрез с этой традицией, ни как положительную, ни тем более как идеальную. В своей борьбе с папистской угрозой, нависшей как над Церковью, так и над государством, Петр I следовал традиции византийских Императоров, которые при обнаружении папистских поползновений у константинопольских патриархов просто на время упраздняли патриаршество и оставляли патриаршую кафедру вдовствующей, пока не находили кандидатов в Патриархи, единомышленных Императору. Продержав 20 лет патриаршую кафедру вдовствующей и не обнаружив среди русских иерархов ни одного архиерея, способного понять глубину и размах проблем, вставших перед Русским государством и Русской Церковью, Петр I решился на кардинальную меру и упразднил в Русской Церкви патриаршество вообще. В этом отношении он довёл практику византийских Императоров до логического конца, выкорчевав самый корень папистских настроений церковной иерархии.
Исторический опыт, накопленный за последние три столетия Русской Церковью, показывает, что это решение Императора Петра было не только правильным, но и на тот момент единственно возможным. Наметившееся (пока только, главным образом, в умах) разделение Церкви и государства было предвестником церковно-государственной катастрофы, которая уже сотрясала Запад. Противостояние Католической церкви и западных монархий, явившееся прямым следствием церковно-государственного двоевластия, привело Запад к разрушению Симфонии, расцерковлению государства и антимонархическим революциям, которые были результатом этого расцерковления. В самой Католической церкви, добившейся осуществления никоновской мечты – статуса «государства в государстве», бесконтрольная монархическая власть Папы, за которым не было никакого надзора со стороны королей, привела к антииерархическому бунту и расколу на папистов и протестантов, которые вообще отрицали необходимость в церкви какого-либо иерархического начала.
Предотвратить эту катастрофу в России и повернуть вспять неправильное течение церковно-государственной мысли можно было только одним способом – открытым закреплением за монархом высших церковных полномочий и объединением политической и церковной власти в руках русского Самодержца. Однако никакого понимания необходимости такой меры Император Петр I со стороны русского духовенства не встречал, напротив, оно защищало церковно-государственное двоевластие, считая его не гибельным, а спасительным и богоугодным.
В виду такого положения дел Петру I не оставалось ничего иного, как только, не касаясь принципиальных основ церковного устройства, уничтожить оказавшееся опасным для государства и Церкви патриаршее правление и заменить его соборным, обязав каждого члена учреждаемого собора верноподданнической присягой. Это было не нападение на Церковь со стороны государства, как об этом потом писали апологеты русского папизма, а самозащита государства, предпринятая не против Церкви, а против разрушителей государства, прикрывавших свои далеко не благовидные цели именем и благом Церкви. Это преобразование ввиду его исторической новизны не могло быть совершено без ошибок, некоторых частных неправд и личных трагедий отдельных лиц, но никакой другой исторической альтернативы этому преобразованию не существовало.

 

18. Одним из излюбленных обвинений Императора Петра I со стороны защитников русского папизма и либеральных церковных историков является утверждение о том, что Петр I в своей церковной реформе якобы руководствовался протестантскими идеями и теориями, а сама замена патриаршества Святейшим Правительствующим Синодом будто бы явилась торжеством цезарепапизма в России. Повторенное безчисленное число раз это обвинение перешло в разряд «истин», которые имеют право не оспариваться ввиду их «общепризнанности». В настоящее время большинство церковных людей искренно верит этому ложному обвинению, не стараясь даже вникнуть в его сущность и содержание.
Протестантизм в области церковно-государственных отношений руководствуется основанной на естественном праве так называемой «территориальной теорией». Согласно этой теории, люди, соединяясь для гражданского общежития, соединяются вместе и для религиозного общения и, перенося свои естественные права на одно лицо, переносят на него и религиозные права. Поэтому глава государства есть одновременно и глава церкви, а церковное правительство есть только часть правительства государственного. На данной территории Государю подчинено всё – как люди, так и организованные ими по различным принципам союзы, к числу которых относится и церковь. Церковь в отличие от, например, сапожной артели, организованной по профессиональному признаку, есть союз, организованный по религиозному признаку. Таких союзов (церквей), организованных по религиозному признаку, на территории данного государства может быть много. Сам Государь может принадлежать к одному из этих союзов (и тогда он называется «господствующей церковью»), а может и не принадлежать ни к одному из них. Государь управляет всеми этими церквами не потому, что он есть лицо священное, и даже не в силу своей принадлежности к одной из них, а как светский владыка, которому подчинено всё, находящееся на его государственной территории, по принципу: «cujus est regio, ejus est religio» («чья власть, того и вера»). Поэтому Государь не имеет нужды в особых органах церковного управления, а может вести это управление через государственные учреждения. Отличительной чертой всей этой теории, вытекающей из глубинных антитеократических установок протестантизма, является взгляд на Церковь как на человеческий союз, а на Государя как на светского правителя, получившего власть в силу естественных причин.
Только поверхностные люди, не понимающие религиозно-мистического характера Русского Самодержавия, могут усмотреть сходство между этой, в сущности безбожной, теорией и принципами церковно-государственной Симфонии, которым до конца остался верен Император Петр I и его преемники вплоть до св. Императора Николая II.
Государь Петр I получил свою власть не в порядке «естественных причин», а в порядке клятвы Церковно-Земского Собора 1613 г., как законный престолонаследник из династии Романовых.
Он был не светским владыкой, а православным Царем, венчанным и миропомазанным на Царство по древнему православному чину законным патриархом Иоакимом. Он был Помазанником Божиим – понятие, которого вообще не знает протестантизм, – и как сам себя воспринимал, так и всеми своими подданными воспринимался только в таком качестве.
Он не только лично не мыслил свою власть неправославной, но и впервые на Руси законодательно закрепил положение, что обладающий царским престолом Император не может исповедовать никакой другой веры, кроме православной, и его обязанность – быть верховным защитником и хранителем догматов Православия, блюстителем правоверия и всякого благочиния в Святой Церкви.
За одобрением своей реформы он обратился сначала к русским архиереям, а затем к восточным Патриархам, что никак нельзя совместить с территориальной теорией, которая требует от Государя прямо противоположных действий и считает такого рода одобрения абсурдом.
Наконец, в Духовном регламенте Император Петр I ясно и недвусмысленно объяснил свои действия не западными церковными теориями, а необходимостью положить конец папистским устремлениям части русской иерархии, грозившим неисчислимыми бедствиями и Церкви и государству, положить предел церковно-государственному двоевластию: «Ибо простой народ не ведает, как разнствует власть духовная от самодержавной, но, великою высочайшаго пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть второй государь, самодержцу равносильный, или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство, и се сам собою народ тако умствовати обыкл. Что же егда еще и плевельныя властолюбивых духовных разговоры приложатся, и сухому хврастию огнь подложат? Тако простыя сердца мнением сим развращаются, что не так на самодержца своего, яко на верховнаго пастыря в коем-либо деле смотрят … Что ж когда еще и сам Пастырь, таковым о себе надмен мнением, спать не похощет? Изрещи трудно, коликое отсюду бедствие будет», и далее прямо проводит параллель между настроениями некоторых русских архиереев и доктриной папской власти: «И не вымыслы то, дал бы Бог, чтоб о сем домышлятися только мощно было, но самою вещию не единожды во многих государствах сие показалось, вникнуть только в историю Константинопольскую с иустиниановых времен, и много того покажется. Да и папа не иным способом толико превозмог, не точию государство Римское (т.е. Второй Рим – Византию) полма пресече и себе великую часть похити, но и иныя государства едва не до крайнего разорения не единожды потрясе.  Да не вспомянутся подобные и у нас бывшие замахи».
Таким образом, Государь Император Петр I, реформируя управление Церковью, руководствовался не протестантскими идеями, а древними византийскими традициями взаимоотношения Церкви и Царства. Он нигде не вышел за церковно-исторические рамки, которые были определены его далекими предшественниками – византийскими Императорами и принимались Вселенской Церковью, а также за пределы той верховной власти Помазанника Божия, которую даровал ему Господь. Свою церковную власть он обосновывал не тем, что он, как глава государства, имеет власть над Церковью, находящейся в пределах его государственной территории, а тем, что он лично принадлежит и не может не принадлежать к православной Церкви, и что, в качестве христианского Государя – Помазанника Божия, он есть Ея верховный защитник, хранитель Ея догматов и блюститель правоверия и церковного благочиния. Император Петр I стремился заимствовать с древнего и нового Запада необходимые формы и заполнять их русским, православным содержанием, и никогда не стремился действовать наоборот – вливать чуждое неправославное содержание в русские исторические формы. Его попытки в этом отношении  не всегда были удачными, но изначальная цель всех его заимствований была только такой.
Поэтому, ни о каком торжестве западноевропейского цезарепапизма в Имперский период русской истории не может идти и речи. Более того, только за счет соединения по византийскому образцу высшей политической и церковной власти в руках Православного Императора, с одной стороны, и законодательного, ясного и четкого, закрепления обязанностей монарха перед Церковью, с другой, в Российской Империи стали невозможны ни папизм, не цезарепапизм.
19. Необходимо также опровергнуть другое распространенное заблуждение, будто осуществленная Императором Петром I замена патриаршего управления синодальным грубо нарушила церковные каноны, а сам Святейший Синод явился учреждением неканоническим.
Прежде всего, безспорной является истина, что древние каноны можно понимать очень различно, почему они всегда имели нужду в толкователях, которые разъясняли их применительно к требованиям современной жизни. Почти сплошь и рядом как древние, так и новые канонисты расходятся между собою в понимании и истолковании различных канонов, особенно в решении того, что нужно и можно по канонам, а что нет. Вследствие этого рассматривать церковные каноны как некие незыблемые начала, подобные догматам, совершенно невозможно. Не Церковь для канонов, а каноны для Церкви.  Все каноны формулировались в известное время и в виду известных обстоятельств, поэтому они суть не отвлеченные формулы и мертвые схемы, лишенные реального исторического содержания, а требующие творческого применения правила церковной жизни. В конечно счете, канонично то, что служит созиданию Церкви, а не Ея разорению.
Далее, церковные каноны абсолютно ничего не говорят о таком институте как Московский Патриарх. Каноны знают только пять исторических Патриархатов, усваивая им различие по чести но не по власти. Такого понятия как Патриарх всей Империи, Первоиерарх Вселенской Церкви в церковных канонах нет вообще. В Византийской Империи первого епископа не было. На эту роль претендовал Римский епископ, но Церковь эти притязания отвергла. Поэтому, если рассматривать Российскую Империю как следующую после Византии преемницу вселенской Христианской Империи, то ликвидация русского патриаршества выглядит более канонично и логично, чем его учреждение.
Наконец, следует вспомнить, как в Москве исторически было устроено Патриаршество. Произошло это не по канонам (ибо таких канонов не было), а единственно по желанию Московского Государя. Мысль об учреждении  патриаршества в первый раз была высказана Царем, который, посоветовавшись с царицею и боярской думой, обратился с этой идеей к приехавшему в Москву в 1588 году за милостынею константинопольскому Патриарху Иеремии. После того как Патриарх Иеремия изъявил согласие, Царь собрал церковный Собор, которому объяснил ход всего дела и предложил митрополиту Иову и отцам Собора утвердить свое решение об учреждении патриаршества. После совещания архиереи заявили, что «они полагаются на волю благочестивейшаго Государя», и таким образом патриаршество было учреждено. Никакие каноны при этом не упоминались, а все решали воля Царя и согласие Константинопольского Патриарха.
Точно таким же образом патриаршество было и упразднено. Произошло это по решению Царя после совещания с Сенатом с письменного согласия 87 духовных лиц (6 митрополитов, 1 архиепископа, 12 епископов, 48 архимандритов, 15 игуменов, 5 иеромонахов), со стороны которых не последовало никаких возражений, и при одобрении восточными Патриархами, признавшими Синод своим братом с правами, равными патриаршим. Как и при учреждении патриаршества всё, в конечном итоге, решили воля Царя и согласие Константинопольского Патриарха.
Все обвинения церковной реформы Императора Петра I в «неканоничности» являются либо плодом невежества, либо злонамеренным искажением истины. Упразднение патриаршества происходило точно на таких же канонических основаниях и точно таким же каноническим порядком, как и его учреждение. Поэтому упразднение патриаршества неканонично ровно в такой же мере, в какой неканонично и его учреждение.
20. Ещё одним из обвинений, незаслуженно возводимых русскими папистами на церковную реформу Императора Петра I, является утверждение о том, будто после этих реформ в Русской Церкви было упразднено соборное начало. Прекратился созыв Соборов, реальное управление Церковью якобы взял в свои руки Обер-прокурор Святейшего Синода, а все архиереи и всё духовенство превратились в чиновников духовного ведомства.
Обвинение это имеет столь же мало общего с истиной, как и все предыдущие. Если когда и отсутствовало в Русской Церкви соборное начало, то скорее в эпоху Патриарха Никона, который правил диктаторски-единолично, и дьяконов которого, вроде знаменитого Ивана Кокошилова, духовенство трепетало так, как не трепетало опричников Иоанна Грозного. Уже история Византии ясно показала, что действительная угроза соборности Церкви может исходить только от людей, одержимых идеями папизма, тогда как власть православных Государей не только не несет такой угрозы, но является важнейшей силой, могущей обеспечить подлинную церковную соборность.
Московская Русь ХVI и XVII веков знала три вида церковных соборов:  соборы избирательные, соборы неполные и соборы полные или истинные.
Избирательные соборы созывались Царем с одной единственной целью – избрания нового Патриарха взамен почившего. В связи с упразднением патриаршества необходимость в таких соборах отпала сама собой.
Соборы неполные составлялись из так называемых «прилучившихся» архиереев (т. е. тех которые в данное время оказались в Москве) для рассмотрения и решения текущих вопросов церковной жизни. Эти архиереи являлись в Москву по особому вызову или разрешению Царя и Патриарха, и, окончив свои дела, с их согласия возвращались в свою епархию. Во время своего пребывания в Москве (иногда продолжавшегося до года) они и привлекались к участию в заседаниях неполных соборов. Во второй половине XVII века «прилучившиеся» архиереи получают название «чередных» или очередных, они вызываются в Москву уже в порядке очереди на полгода или на год.  После упразднения патриаршества вызов и отпуск архиереев стал осуществляться только Царем, а решение текущих дел преемственно перешло от неполных соборов к Синоду, который стал согласно Духовному регламенту «постоянным собором» с правами и функциями прежних неполных соборов.  В этом отношении никакого умаления соборного начала после церковной реформы не произошло.
Полные или истинные соборы созывались Царем для решения важнейших вопросов веры и благочестия. Они составлялись из самого Царя, который почти всегда лично присутствовал на этих соборах, всех архиереев, представителей монашества, белого духовенства и нередко мірян (в основном членов боярской думы). Такие соборы после церковной реформы Императора Петра I действительно больше не собирались, однако видеть в этом умаление соборного начала в Церкви едва ли возможно. Центральной фигурой всех подобных соборов XVI и XVII столетий был Царь. Он был инициатором созыва соборов, и без его согласия они не могли состояться. Царь определял время и место проведения собора, состав и количество лиц, принимающих участие в соборе, он открывал соборные заседания, утверждал состоявшиеся соборные постановления, придавая им силу закона, и заботился о проведении их в жизнь с помощью своих царских указов и распоряжений. То есть ещё до всякой церковной реформы созыв таких соборов был исключительной прерогативой Государя; ни Патриарх, ни епископат правом созыва таких соборов никогда не обладали и не могли обладать. Церковный собор XVI и XVII века это – орган, при посредстве которого Царь осуществлял свою верховную церковную власть и заботу о благоденствии Церкви. Если Государь считал возможным обойтись без этого органа, то он и до Петра I мог не созывать такие соборы сколь угодно долго. Поэтому, в нежелании русских Царей после Петра I собирать поместные соборы, ничего противозаконного и нарушающего древние установления нет.
Не являлась чем-то принципиально новым для Русской Церкви и должность Обер-прокурора, который призван был осуществлять надзор за правильным течением дел в Синоде. Обер-прокурор не являлся самостоятельной фигурой, а лишь проводником воли Царя, «оком государевым». Ввиду невозможности для Государя постоянно бывать в Синоде, Обер-прокурор формально замещал там Царя, действуя его именем и по его поручению. В старой Москве Государь, будучи председателем собора, также не всегда сам присутствовал на соборных заседаниях. В этих случаях он посылал на собор своих доверенных лиц – бояр, думных дворян и дьяков, которые передавали собору указания и распоряжения Царя и докладывали Государю о всех решениях и заключениях собора по тому или другому вопросу. Посылаемые Царем доверенные лица не просто присутствовали на соборных заседаниях, но и принимали в них деятельное участие. Зачастую они играли на соборах очень влиятельную роль, поскольку, будучи уполномоченными Царя, предварительно имели близкое знакомство с предметами соборных заседаний, какого не могли иметь многие внезапно вызванные в Москву на собор провинциальные архиереи. Замена случайных доверенных лиц постоянным Обер-прокурором, занимающимся церковными вопросами не время от времени, а регулярно, лишь усовершенствовала существующий порядок, и уж во всяком случае, явилась не выпадением из московской и византийской традиции соборности, а прямым продолжением её.
Что же касается соборности как одного из важнейших устоев жизни Православной Церкви, то она никем и никогда не может быть «упразднена», будучи неотъемлемой составляющей церковного организма, воздухом, которым он дышит. Упразднить эту соборность можно только «упразднив» саму Православную Церковь, изгнав из Неё Дух Святый и превратив Её в антицерковную структуру наподобие нынешней Московской патриархии. Соборы – это только один и притом вовсе не самый главный вид проявления церковной соборности, поэтому подлинная соборность пребывала в Русской Церкви от самого первого дня Ея основания и будет сохраняться в ней до самого конца Ея земной истории независимо от частоты созыва Соборов.
Совершенно несостоятельны и утверждения о том, что церковная реформа Императора Петра I якобы превратила православных архиереев в чиновников «духовного ведомства». Одной из исторических заслуг Императора Петра явилось введение в русскую жизнь принципов римского государственного права, что позволило организовать эту жизнь не на произволе отдельных лиц и учреждений, а на четких правовых основаниях и строго упорядочить её посредством общеобязательных юридических законов, исключающих подобный произвол. Петр I и в этом отношении следовал древней традиции Второго Рима, который имел развитое церковно-государственное законодательство, основанное на римском праве. Церковные власти в России, как и ранее в Византии, действовали не в «безвоздушном пространстве», а в правовом поле, они были наделены определенными юридическими обязанностями и полномочиями, обеспеченными государственным законодательством, общеобязательным для всех, включая и самого Царя. Выйти из этого правового поля не мог никто, и в этом смысле русские архиереи, конечно, составляли часть государственного механизма, были чинами «духовного ведомства», но это никак не влияло на их благодатное служение Церкви как духовного организма.
21. Государь Император Петр I, реформируя все стороны русской жизни зачастую очень крутыми мерами, вместе с тем понимал, что одни эти меры не принесут успеха, если одновременно не будет показана духовная несостоятельность упраздняемого реформами жизненного уклада. Поэтому и в области церковного управления преобразования Петра не могли совершиться без идейного и богословского опровержения того искаженного понимания Симфонии, за которое упорно продолжали держаться иерархи Русской Церкви. Такую работу по ниспровержению господствующего со времен Патриарха Никона папистского  мiровоззрения провел по поручению Императора Петра архиепископ Феофан Прокопович, заслуживший за это дружную ненависть всех апологетов русского папизма. Представители этой группы неизменно изображали архиеп. Феофана тайным протестантом, аморальной личностью и чуть ли не безбожником.
Феофан Прокопович сумел вскрыть главный корень заблуждений русских папистов, рассматривавших Царскую власть как власть для Церкви внешнюю, почти постороннюю, «светскую», а самого Царя причислявших к категории мiрян. В противовес этой ложной концепции Феофан выдвинул понятие христианского Государя – Помазанника Божия, единственного Хозяина земли Русской, пекущегося о всех своих подданных и обязанного дать Богу отчет в своем управлении христианским народом. Государь Император – особа священная, он подсуден одному только Богу, который испытает дела его на Страшном Суде, но не подлежит человеческому суду, хотя бы и в лице иерархии. Такое понимание Царской власти, несомненно, гораздо ближе к мiровоззрению Царя Иоанна Грозного, чем к протестантским теориям, в увлечении которыми упрекали архиеп. Феофана. Значительно позднее, уже в ХХ столетии ту же самую мысль выскажет св. прав. Иоанн Кронштадтский: «Если мы православные, то мы обязаны веровать в то, что Царь, не идущий против своей облагодатствованной совести, не погрешает».
Архиеп. Феофан показал, что из понимания власти Царской как «светской», действующей не изнутри Церкви, а извне Ея, родилось и ложное мнение о том, будто «не вси людие повиновением царской власти обязаны суть, но некии выключаются», а именно священство и монашество. Эта логика, говорит архиеп. Феофан, имеет своим первоисточником идеологию папизма: «се жало зміино есть, папежскій се дух», ибо священство есть лишь «иной чин в народе, а не иное государство». Этот священнический чин также подлежит надзору и заботам Государя, ибо последний есть не светский владыка, а Государь христианский, в таинстве священного коронования давший обет Богу блюсти в правоверии и благочестии вверенный ему Богом христианский народ. В манифесте об учреждении духовной коллегии эта мысль архиеп. Феофана выражена так: «по долгу богоданныя нам власти попечения о исправлении народа нашего … , посмотря на духовный чин, и видя в нем много нестроения и великую в делах его скудость, не суетный на совести нашей возъимели мы страх, да не явимся неблагодарни Вышнему, аще толикая от Него получив благопоспешества во исправлении как воинского, так и гражданского чина, пренебрежем и исправление чина духовного».
Архиеп. Феофан совершенно правильно понимал и убедительно показал, что воззрение на Церковь, как на особое государство с её особою правительственною властью, имеет своим источником западно-католический «папежскій дух». Паписты смешивали идущую от Бога власть священства, как совершителя таинств, с его административно-распорядительной властью, которая не от Бога, а от людей. Божественное установление первой они переносили на вторую, и все попытки ограничения последней рассматривали как святотатство. Эта схема, уже показавшая свой разрушительный характер на Западе, теперь нашла своих приверженцев и на русской почве, где многие стали думать, что первый епископ – Патриарх есть «вторый государь, самодержцу равносильный или и больше его», и что духовный чин есть «другое и лучшее государство».
Итак, власть православного монарха есть власть не светская, а теократическая, вследствие этого богопомазанный Император не только может, но и обязан заниматься делами Церкви. Это есть власть самодержавная, т.е. верховная, единоличная и нераздельная, она дает силу и санкцию действиям всех других властей, включая и церковные. Никто не может противопоставить этой власти какую-то другую, параллельную или альтернативную, власть, а обязан склониться пред ней как перед властью самого Бога. В делах земных эта власть является абсолютной, и Церковь, как находящаяся на земле организация, также обязана повиноваться ей не за страх, а за совесть. В земной жизни самодержавный Монарх есть глава Церкви, он есть крайний судия носящих священный сан своих подданных, которые должны засвидетельствовать свою верность присягой и торжественно обещать в делах церковных полагать «всем мыслям и словам и действиям своим, яко вину конечную, славу Божию и спасение душ человеческих и всей Церкви созидание» (Присяга членов Синода), а не власть мірскую.
На этих принципах, вытекающих из древне-византийского понимания Симфонии, Православная Российская Церковь благополучно просуществовала почти 200 лет вплоть до Февраля 1917 г.