Церковные корни февральского греха. Часть IV

Версия для печати
27. Революция 1905-07 годов в России явилась не только следствием объективных причин, но и результатом хорошо скоординированных действий мiровой иудео-масонской закулисы, стремившейся к уничтожению Российской Империи, как главного препятствия на пути  к установлению власти Антихриста. Поэтому действующие силы революции можно достаточно четко разделить на две группы: людей, руководимых своими личными страстями и честолюбием, и сознательных агентов разрушения, выполнявших указания мiровой закулисы. Последняя категория революционеров могла, конечно, иметь и личные интересы, но они не были определяющими.
Революция носила ярко выраженный антимонархический характер. Поскольку Русская Церковь составляла с русским Самодержавием единое целое, то рано или поздно революция должна была приобрести и характер антицерковный, богоборческий. Для предотвращения такого исхода у Церкви имелось две возможные линии поведения:
а) стать на защиту Царской власти, понимая, что крушение монархии станет и началом крушения Церкви;
б) предоставить монархию собственной участи и, влившись в революцию, воспользоваться революционной обстановкой для достижения своих собственных целей.
Естественно, что для людей действительно церковных единственно приемлемым был только первый путь.  Им было понятно, что у Церкви не может быть каких-то своих «собственных» целей,  которых Она может достигнуть вне и помимо Самодержавия, а тем более за счет его. Для таких людей Самодержавие являлось не политическим принципом, а частью церковного вероучения, и они осознавали, что отказаться от защиты Царя можно только через прямой или косвенный отказ от Христа. И к чести Русской Церкви революция 1905-07 годов дала целый ряд замечательных примеров церковного монархизма в лице таких светильников веры как св. прав. о. Иоанн Кронштадтский, архим. Виталий (Максименко), архим. Макарий (Гневушев), о. Иоанн Восторгов и др. Именно в эти годы прозвучали известные слова  митр. Владимира (Богоявленского) о том, что «Священник не монархист не достоин стоять у Свя­того Престола, священник республиканец — всегда мало­вер».
Но вместе с тем революция обнаружила, насколько глубоко масонские идеи проникли в церковную толщу и получили признание в церковной среде. Размах вероотступничества священнослужителей, явившегося прямым следствием усвоения этих идей и всевозможных лжеучений, оказался очень значительным. Известная часть архиереев и священников, утеряв понимание сущности Симфонии, защищала Самодержавие уже только как политический принцип, другая же, весьма значительная, часть вообще увидела в революции долгожданную возможность осуществить свои планы о «свободной Церкви в свободном государстве». Эта последняя группа священнослужителей включала как церковных реформаторов, стремящихся воспользоваться трудным положением Самодержавия, вызванным революцией, и заставить его пойти на освобождение Церкви от государственной зависимости, так и церковных революционеров, считавших, что вопрос следует решить радикально — путем ликвидации Самодержавия и замены его на опереточную конституционную монархию или республику, когда «свобода» и «независимость» Церкви будут обеспечены автоматически.
Существовавшая неразрывная связь Церкви и Царства естественно толкала все без исключения церковные группы искать союза с соответствующими политическими силами.  Церковные реформаторы налаживали контакты с масонской интеллигенцией и либеральными сановниками, церковные революционеры — с представителями революционного подполья — социал-демократами и эсерами, а сторонники монархической церковности не могли не сблизиться с русским черносотенным движением.
28. Участие священника Георгия Гапона в провокационном шествии к Зимнему дворцу 9 января 1905 года, закончившимся кровавыми беспорядками, показало, что церковно-государственные отношения в Российской Империи находятся в глубоком кризисе. Впервые представитель духовного сословия выступил как явный агент революционного подполья. Из опоры Самодержавия русское духовенство начинало превращаться в силу, Самодержавию враждебную. На архиерейском уровне шел аналогичный процесс. Первый либерал среди русских архиереев митр. Антоний (Вадковский) нашел общий язык с первым либералом среди царских сановников графом С.Ю. Витте, который на тот момент был председателем Комитета министров — совещания, учрежденного Государем с целью  разработки предложений по усовершенствованию  государственного строя. Сам Витте под словом «усовершенствование» понимал разрушение традиционных форм русской государственности с заменой их искусственными конструкциями западного типа. У митр. Антония было аналогичное понимание «усовершенствования» форм церковной жизни. Поэтому неудивительно, что в деле разрушения традиционной Симфонии Церкви и Царства митр. Антоний и граф Витте сговорились действовать сообща.
В феврале 1905 года профессора столичной духовной академии подготовили для Витте записку «О современном положении Православной Церкви» со стандартными предложениями о реформировании церковно-государственных отношений в масонском духе. Со своей стороны митр. Антоний также направил в Комитет министров записку, в которой говорил о необходимости освобождения Церкви от контроля Царской власти. На основании этих двух документов Витте изготовил свою собственную «Справку к вопросам о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной Церкви», которая на основании тенденциозно подобранного материала говорила о церковных преобразованиях как о деле, давно решенном в церковном сознании. Синодальная система характеризовалась «Справкой» как безнадежно устаревшая и для Церкви вредная. В качестве первоочередных мер по реформированию Церкви «Справка» предлагала уже набивший оскомину список из созыва Собора, восстановления Патриаршества, ликвидации Обер-прокуратуры и других действий, направленных на разрушение Симфонии. У человека, плохо представлявшего сложность поднимаемой проблемы, «Справка» создавала впечатление, что все предлагаемые меры послужит на благо как Церкви, так и государства, и их необходимо осуществить. Именно на такой отзыв рассчитывал Витте, рассылая «Справку» членам Комитета министров.
Затея Витте встретила решительное сопротивление только со стороны Обер-прокурора К.П. Победоносцева. Последний раскритиковал «Справку» Витте и добился от Государя, чтобы вопрос о церковных преобразованиях был передан из рук малокомпетентных в церковных делах сановников Комитета министров непосредственно в Синод. Однако в Синоде Победоносцев оказался в полном одиночестве, т.к. иерархи во главе митр. Антонием (Вадковским) встали на сторону Витте и в специальном обращении на имя Императора ходатайствовали об утверждении проекта церковных реформ. Обращение восхваляло соборное начало, «теперь не действующее (?!)», и патриаршее управление Церковью. Оставшийся в одиночестве Обер-прокурор также обратился к Государю и писал ему, что готовятся не реформы, а церковный переворот, задуманный безответственными и близорукими людьми, которые преследуют вовсе не церковные, а свои групповые интересы в ущерб церковным и государственным. Победоносцев справедливо указывал, что исходным посылом реформы, который её инициаторы изо всех сил стараются скрыть за туманными фразами о «соборном начале» и «каноническом строе», было и является желание обособить Церковь от государства, разрушить Симфонию Церкви и Царства, что самым вредным образом скажется на судьбе как первой, так и второго. Обер-прокурор охарактеризовал столичного архиерея как политического авантюриста, стремящегося к Патриаршеству и прикрывающего свои личные цели разговорами о благе Церкви. «Зло готовится великое и великая в духовенстве смута», — резюмировал Победоносцев.
29. Государь Император Николай II оказался в сложном положении. Идея созыва Собора была близка его сердцу, несочувственно он относился и ко многим преобразованиям Императора Петра I, испытывая симпатии к допетровским формам русской жизни. Однако он понимал, что Император Петр, упраздняя эти формы жизни, руководствовался не капризом или прихотью, а суровой государственной необходимостью. Исторический опыт показал Петру, что в условиях Самодержавия независимое Патриаршество постоянно таит в себе угрозу церковно-государственной смуты из-за возникающего двоевластия. При  наличии Патриаршества Симфония оказывалась зависящей от достаточно  случайного фактора — хороших личных отношений Царя и Патриарха. Если эти отношения по каким-либо причинам портились, то возникала катастрофа, подобная никоновской. Понимая, что благоденствие Церкви и государства не может покоиться на таком шатком основании как личности Царя и Патриарха, а требует более прочного, юридического фундамента, Император Петр I и пошел на упразднение Патриаршества с заменой его Синодом. Император Николай II осознавал, что возврат к Патриаршеству вновь породит проблему непрочности Симфонии и её зависимости от личных отношений Царя и Патриарха. Добиться безконфликтности этих отношений можно было, по мнению Государя, лишь единственным способом: через оставление им престола в пользу наследника Алексея Николаевича и принятия на себя монашества и патриаршего сана. В этом случае в России установились бы гармонические симфонические отношения Церкви и Царства, подобные тем, что были в XVII веке, когда царствовал Государь Михаил Федорович Романов, а Церковью управлял его отец, патриарх Филарет.
Однако синодальные архиереи, к которым Государь обратился со своим предложением, ответили ему гробовым молчанием, означавшим жесткий и категорический отказ.  Государю стало ясно, насколько был прав Победоносцев, утверждавший, что за идеей Патриаршества  не стоит ничего, кроме непомерных архиерейских честолюбий, и что вся шумиха вокруг Патриаршества поднята людьми, ищущими только своих собственных выгод, а вовсе не блага Церкви и России.  Для Государя, который сам никогда ничего не искал лично для себя, а всегда только блага своих подданных, было особенно больно встретить такое отношение со стороны архипастырей. Он начинал постепенно понимать, что доверить таким людям самостоятельное управление Церковью, означает погубить всё дело. Поэтому Государь принял решение воздержаться от немедленного созыва Собора. Вместо этого он поручил Обер-прокурору Синода Победоносцеву затребовать от всех архиереев письменные предложения о желательных преобразованиях в Церкви, и повелел созвать предсоборное Присутствие, задачей которого было предварительное обсуждение намеченных к соборному рассмотрению вопросов.
Однако подробное ознакомление с присланными епархиальными архиереями отзывами, а затем и с материалами предсоборного Присутствия окончательно убедило Государя, что идея Созыва Собора и церковной реформы является не просто несвоевременной, но явно вредной и разрушительной как для Империи, так и для Церкви.
Отзывы епархиальных архиереев ясно показывали, насколько разный смысл в церковные реформы вкладывали Государь и подавляющее большинство иерархов. Если русский Царь мыслил эти преобразования в неразрывной связи с интересами православного государства, как средство укрепления церковно-государственных отношений, то иерархи рассуждали исходя из узко-церковных соображений, рассматривали Церковь не как часть Империи, а как сословную корпорацию, своего рода частную лавочку, интересы которой требуют не укрепления, а ослабления связи с православным государством.
Государь Николай II, следуя древней традиции Византии и России, видел идеал православной Империи в единстве государства и Церкви, при котором Император является центром и средоточием этого единства. Проблему Симфонии он рассматривал не с узко-практической точки зрения, а в рамках всемiрного исторического призвания Российской Империи как Третьего Рима.
Архиереи в своих отзывах следовали новой европейской традиции  разделения духовного и светского начал и полагали идеал церковно-государственных отношений в  самостоятельности и независимости Церкви от государства. Измельчавшая архиерейская мысль крутилась вокруг совершенно приземленных вопросов о правах Церкви и привилегиях духовенства и даже не пыталась возвыситься до историософского осмысления идеи Симфонии и исторического предназначения России.
Центральным пунктом почти всех архиерейских отзывов была мысль о необходимости  восстановления Патриаршества. Только три епископа — туркестанский Паисий (Виноградов), Подольский Парфений (Левицкий) и Тульский Лаврентий (Некрасов) считали, что в институте Патриаршества нет ни нужды, ни пользы; для остальных же иерархов вопрос о Патриаршестве сделался своего рода навязчивой идеей. При этом, говоря о Патриаршестве, архиереи явно имели в виду не тот институт, что существовал ранее в Византии и Москве, где патриархи играли роль «первых епископов» при Царях и Императорах, укрепляя этим церковно-государственную Симфонию. Встав на принципиальную точку зрения о независимости церковной власти от государственной, русские архиереи сознательно или неосознанно намечали создать в лице патриаршества институт разрушения Симфонии. В их схеме церковно-государственных отношений Патриарх фактически мыслился как неподконтрольное императорской власти лицо, которое находится не при Царе, а напротив Царя, и задача которого не помогать Царю, а противостоять ему, защищая интересы Церкви от посягательств государственной власти.  Полностью извращался сам идеал Симфонии, принцип сотрудничества Церкви и Царства заменялся принципом противостояния церковной и государственной властей, оспаривающих друг перед другом свои права и раздирающих хитон церковно-государственного единства православной Империи.
В существующей Имперской системе церковно-государственных отношений Царь как фактически, так и по закону являлся защитником Церкви, причем защитником не только от угроз извне, но и от угроз изнутри в виде всевозможных расколов или архиерейского папизма. Эта была классическая древне-византийская схема Симфонии. Теперь же, по мысли архиереев, защитником Церкви становился Патриарх, при этом «защищать» Церковь он должен был в первую очередь от «незаконных» притязаний императорской власти, которая должна была обеспечивать внешнюю защиту Церкви и не вмешиваться в её «внутренние» дела. Фактические иерархи выдвигали в качестве образца папистский вариант Симфонии с той незначительной разницей, что место непогрешимого Папы занимал подотчетный Собору Патриарх. По существу, Собор и должен был играть в этой схеме роль «коллективного папы», не подчиненного Царской власти.
Политическая подоплека Патриаршества была такова, что в лице Патриарха создавался независимый от Царской власти институт, который легко мог стать центром оппозиционно настроенных Престолу, а то и явно антимонархических сил. При неподсудности патриарха Императору и при отсутствии контроля над выборами патриархов со стороны императорской власти весьма вероятной становилась ситуация, когда на патриарший пост могла быть выдвинута откровенно революционная фигура, которая при первой возможности устроила бы церковно-политическую смуту на почве разногласий с Царем и тем самым вызвала бы революцию. Собственно, сама идея патриаршества была вброшена и активно пропагандировалась в церковной среде именно с целью превратить  Церковь в орудие борьбы с Самодержавием.  Выдвинутый «прогрессивной» общественностью и поддержанный «свободной» прессой Патриарх, независимый от Царя, но зато полностью зависимый (в том числе финансово) от закулисных иудео-масонских сил, в руках которых он являлся бы инструментом борьбы с монархией, — вот во что грозило вылиться восстановление Патриаршества в политических реалиях начала XX века. Исходя из этих реалий, а не из прекраснодушных мечтаний и отвлеченных теорий, которые владели сердцами и умами русских архиереев, Государь Император Николай II и вынужден был окончательно отказаться от мысли о восстановлении в Русской Церкви Патриаршества.
30. Ещё большее разочарование, как Государю, так и всем людям с крепким церковно-монархическим мiровоззрением доставили итоговые материалы предсоборного Присутствия, заседавшего с перерывами почти весь 1906 год.
К участию в работе Присутствия были привлечены не только архиереи, но также священники и мiряне (профессора духовных академий и светские ученые), составлявшие там большинство. Всё это привело Присутствие к ещё более радикальным предложениям и проектам, чем выдвигавшиеся иерархами в их отзывах. Хотя Присутствие состояло из семи отделов, но больше половины его участников (26 из 49) записалось для работы в первом отделе, который занимался вопросом о созыве Собора и реформе высшего церковного управления. Этот вопрос об управлении, очевидно, считался у собравшихся «важнейшим», хотя при понимании Церкви  как духовного организма, а не как управленческой структуры, он должен был почитаться  едва ли ни ничтожнейшим.
Присутствие изначально встало на точку зрения о порочности имперской системы церковно-государственных отношений, при которых православный Император — Помазанник Божий соединяет в своем лице  высшую церковную и государственную власть, являясь зримым выражением этого единения. Эта исходная антиимперская установка заранее предопределила все последующие выводы и заключения Присутствия.
В качестве альтернативы имперской системе Присутствие выдвинуло схему независимого существования Церкви и государства как двух самостоятельных правовых субъектов, полностью автономных в делах внутреннего управления. Духовное убожество этой схемы, которая могла быть по настоящему осуществлена лишь при отделении Церкви от государства и превращении последнего из религиозного в светское, для православного монархического сознания было очевидно. Придти к этой схеме можно было только полностью разорвав с церковно-государственной традицией Русской Церкви, предав забвению Ея учение о Царской власти и полуторатысячелетний церковный опыт Константиновской эпохи, а также утратив всякое понимание смысла Симфонии и исторического призвания Российской Империи как Третьего Рима.  Выдвигая такую схему, члены Присутствия, на словах заявлявшие себя радетелями Церкви, фактически унижали Ея достоинство, низводя Её до уровня какой-то зарегистрированной в государстве публичной корпорации с сугубо частными целями и задачами.
Руководить «независимой» Церковью вместо оставленного не у дел Царя должен был,  по мнению Присутствия, Патриарх, которого избирал Поместный Собор. Решение о восстановлении Патриаршества было принято 33 голосами членов Присутствия против 9, при этом в своем желании иметь Патриарха собравшиеся настолько увлеклись, что забыли об отсутствии у них полномочий решать этот вопрос. С правовой точки зрения упраздненное Императором патриаршество и восстановлено могло быть только Императором и никакими иными лицами или учреждениями.
Патриарх наделялся огромными, почти всеобъемлющими полномочиями. К нему переходили все прежние права Обер-прокурора (Обер-прокуратура упразднялась) и все церковные прерогативы Царской власти, он получал право верховного надзора над всеми церковными учреждениями и право созыва Соборов. Патриарх оказывался фактически неподсудной фигурой: его ответственность перед Собором была чисто номинальной, т.к. сами созывы соборов находились в ведении Патриарха, а ответственность перед Царем отсутствовала вообще. В целом объем патриарших прав позволял говорить о свертывании соборного начала в Церкви и повороте к православному папизму. Последнее было вполне логичным следствием отказа от древневизантийского варианта Симфонии с Царем во главе.
Вообще сам институт патриаршества рассматривался как всеисцеляющее средство от любых церковных бед и болезней, в его спасительность и чудодейственность члены Присутствия уверовали едва ли не сильнее, чем во Второе Пришествие Христово. Общие радужные ожидания от патриаршества выразил архиепископ Антоний (Храповицкий), обратившийся к собранию с такими словами: «Приближается конец печальному вдовству нашей Церкви, лишенной своей главы с кончиной патриарха Андриана. Как лишение Церкви Ея главы положило начало отступлению от благочестия, так и восстановление главы Ея положит возвращению общественной жизни к истинно христианским началам. И да будет это возвращение еще более славно, чем в Древней Руси!».  Помимо совершенно неправославного учения о патриархе как главе Церкви это высказывание архиеп. Антония удивляет крайне упрощенным объяснением упадка церковного благочестия и странной верой в целительную силу чисто организационных мероприятий.  Если таковы были представления одного из лучших русских иерархов, то состав всего Присутствия и подавно не оставлял никаких надежд на то, что оно окажется способным решить важнейшие вопросы церковной жизни. Деятельность Присутствия подтвердила самые худшие опасения Победоносцева, предупреждавшего, что только духоносные мужи могут принести Церкви пользу, а реформы людей самообольщенных, пропитанных различными лжеучениями, принесут ей смертельный вред.
Независимо от субъективных намерений реформаторов последовательное осуществление намеченной Присутствием программы преобразований могло привести только к отделению Церкви от государства. Это неизбежно рано или поздно должно было случиться. При отказе от принципа слияния церковной и государственной властей в пользу принципа их разделения никакого другого исхода не оставалось ни для Церкви, ни для государства. Это очень хорошо понимали действовавшие за стенами Присутствия члены «Союза Церковного обновления», которые предлагали принцип разделения церковного и светского начал довести до логического конца — окончательно порвать с монархией и установить союз с демократией, политические принципы которой полностью соответствовали идеалу независимой от государства Церкви. В этом отношении члены Присутствия проявили явную непоследовательность и сконструировали совершенно фантастическую схему, при которой Церковь отказывалась подчиняться государству и складывала с себя все государственные обязанности, но при этом требовала, чтобы государство продолжало служить Церкви, оказывать Ей покровительство, финансировать Ея деятельность и сохранило за Ней все прежние льготы и привилегии. Эта схема не могла работать ни в условиях Симфонии, где права, которыми пользуется Церковь, находятся в неразрывной связи с обязанностями, которые Она имеет перед Царской властью, ни тем более в условиях светского государства, которое в принципе свободно от любых конфессиональных обязательств.
31. Красной нитью через все деяния Присутствия проходило стремление его участников максимально устранить православного Императора от участия в церковных делах. В предложенной схеме церковно-государственных отношений он рассматривался лишь как высшая государственная инстанция, с которой должны согласовываться некоторые решения высших церковных инстанций. По сути дела полностью игнорировался статус Императора как Помазанника Божия и «внешнего епископа» Церкви, он низводился до уровня простого мiрянина — светского главы государства. В этом своем качестве православный Император, несмотря на оставление за ним некоторых формальных прав, становился в Церкви чисто декоративной фигурой, легко заменяемой, например, на православного президента.
Именно в вопросе о месте Царя в Церкви с наибольшей резкостью  выяснилось, насколько глубоко апостасия захватила церковные круги, и насколько сильно русская богословская мысль поражена лжеучениями Запада. Члены Присутствия не только не дорожили Симфонией, в буквальном смысле слова выстраданной и вымоленной Церковью в первые три века Ея истории, и не просто выбрасывали её на свалку как ненужный для Церкви хлам.  Урезая почти до ноля церковные права Императора, они  обнаруживали полное непонимание самих принципов, на которых исторически зиждилась Симфония. Великий смысл Богопомазания православных Царей совершенно затмился в сознании церковных реформаторов. В таинстве венчания на Царство Император благословлялся Церковью не только как глава государства, но прежде всего как носитель теократической власти и церковного служения, как Помазанник Божий, «хранитель Святыя Твоея Кафолическия Церкви догматов». В молитвах таинства ясно говорилось, что мvропомазанный Император поставляется главой не над нацией, не над страной, не над государством, а над народом Божиим, то есть над земной Церковью. Духовное развенчание Царя и превращение его в мiрянина, совершенное членами Присутствия, должно было рано или поздно иметь своим последствием и фактическое лишение Царя императорской короны и превращение его в «гражданина Романова». Психологически церковная среда уже оказалась готова к свержению монархии, а отсюда был лишь один шаг до практического согласия на такое свержение. Царь продолжал оставаться нужным «церковной общественности» и большинству иерархов лишь как источник различных материальных благ, привилегий и сословных преимуществ, и внутренне они уже были готовы предпочесть  его власть любой другой власти, которая предоставит или пообещает Церкви больше прав, привилегий и перспектив, чем власть Царская.
Вполне естественно, что Государь Император Николай II, видевший идеал православной Империи в слиянии государства и Церкви, никак не мог согласиться на такое положение дел, при котором Императора — верховного защитника православной веры, устраняли от участия в делах Церкви и указывали ему место в церковном притворе. В отличие от членов предсоборного Присутствия Государю было понятно, что принцип разделения духовного и светского начал есть принцип неправославный, и осуществление его возможно лишь на путях отделения Церкви от государства, т.е. разрушения Симфонии. Согласиться на этот принцип означало сделать невозможным и безсмысленным дальнейшее существование Русского государства как государства теократического, отказаться от исторического призвания России быть Третьим Римом и признать никчемность самого идеала православной Империи, который Церковь отстаивала на протяжении полутора тысяч лет.
Государь не мог не видеть, что стремление иерархии через установление Патриаршества сделать Церковь своего рода отдельной и самостоятельной «духовной ветвью власти», независимой от Царя и практически неподконтрольной ему, будет иметь пагубные последствия, прежде всего, для самой Церкви, которая изнутри будет раздираться борьбой различных группировок за власть, а вовне будет вынуждена втянуться в мiрскую политическую борьбу для отстаивания и защиты своих прав и интересов.
Государю также было ясно, что настойчивые требования церковных реформ и «свободы» исходят вовсе не от церковного народа, а от зараженных масонскими лжеучениями околоцерковных «реформаторов», и что конечная цель всех этих мероприятий чисто политическая — уничтожить монархию и разрушить историческую русскую государственность. Государь хорошо осознавал, что закулисные силы домогаются созыва Поместного Собора с намерением превратить его в церковный вариант Государственной Думы, а проектируемое Патриаршество будет использовано этими силами как орудие борьбы с Самодержавием. Последующие события полностью подтвердили историческую правоту Государя — созванный в 1917 году уже после свержения монархии так называемый «Всероссийский поместный собор» явился типичным революционным учреждением и не только ничего не сделал для защиты арестованного Государя и монархических начал государственности, но напротив активно участвовал в уничтожении этих начал церковными средствами.
Материалы предсоборного Присутствия показывали Государю, что у членов Присутствия отсутствует само понимание сущности Симфонии, а в идею созыва Собора и избрания Патриарха они вкладывают прямо противоположный смысл, чем Государь. Знакомство с этими материалами окончательно убедило Государя в том, что в обстановке господства апостасийных настроений и полного извращения идеалов Симфонии готовящийся Собор будет представлять собой самое обыкновенное партийное собрание под церковной вывеской, и потому собраться такому Собору Государь не разрешил.
 В этом отказе созвать Собор следует видеть одну из главных заслуг Царя-мученика на поприще его служения Удерживающего внутрицерковную апостасию. Этим мужественным решением он отдалил готовящуюся церковную революцию, по меньшей мере, на десятилетие, позволив Церкви в течение этих 10 лет наслаждаться мирным и спокойным житием и с честью и достоинством исполнять свое служение Богу, Царю и Отечеству. Вплоть до Февральской революции основные начала Симфонии сохранялись в своей незыблемости, будучи закреплены соответствующими статьями Основных Государственных законов. Православная вера по-прежнему признавалась в Российской Империи первенствующей и господствующей (ст. 62-я), и Император Всероссийский не мог исповедывать никакой другой веры, кроме православной (ст. 63-я). Как  Христианский Государь, воспринявший «священное коронование и мvропомазание по чину Православной Греко-Российской Церкви» (ст. 57-я), он оставался верховным защитником и хранителем догматов православной веры, «блюстителем правоверия и всякого в Церкви святой благочиния» (ст. 64-я), действуя своей Самодержавной властью в управлении церковном «посредством Святейшего Правительствующего Синода, Ею учрежденного» (ст. 65-я).
32. Глубоко продуманное и исторически верное решение Царя не созывать Собор встретило в церковной среде, сильно охваченной революционными и реформаторскими настроениями, отрицательную реакцию. Спектр чувств простирался от огорчения и разочарования до возмущения и негодования. Лишь небольшая группа «черносотенного» духовенства и «реакционной» профессуры одобряла и поддерживала это решение своего Государя. Вся остальная масса — от архиереев до церковнослужителей — пребывала в брожении и затаила на Царя жгучую обиду. В церковной среде начало накапливаться недовольство Царем и самой формой самодержавного монархического правления, при котором Церковь «порабощена», а духовенство «стеснено» и не может творить всё, что ему заблагорассудится.  Это недовольство было использовано иудео-масонской закулисой, которая с этого момента начала активную вербовку своей агентуры в духовном сословии и  повела среди священнослужителей сильную антимонархическую агитацию, подготавливая этим почву для революции.

 

В результате всех этих процессов в массовом церковном сознании постепенно стало крепнуть убеждение, что раз монархия препятствует проведению долгожданных церковных реформ, то следует добиваться их осуществления на путях разрыва с монархией. Возможность проведения реформ, так или иначе, стала увязываться с отказом от монархии в пользу другой формы правления, которая обеспечит Церкви «свободу» и полную самостоятельность. В наиболее радикальных кругах прямо рассматривали падение или свержение монархии как  самый простой способ расчистить дорогу церковным реформам.
Подобный переворот в церковном сознании не мог обойтись без соответствующего идеологического обоснования и пересмотра ряда ключевых положений церковного вероучения. Идейный и духовный разрыв с монархией требовал отказа от традиционного учения Церкви о православном Самодержавии и Симфонии Церкви и Царства. Среди богословов и канонистов началась напряженная работа по пересмотру этого учения и подмене его человеческими мудрованиями, основанными на еретических лжеучениях Запада.
Одним из проявлений этого процесса стало появление внутрицерковного течения, поставившего перед собой задачу бороться с так называемым «цезарепапизмом», т.е. с исторически сложившимся в Византии и России верховенством Императора в церковных делах. Называя традиционную Симфонию Церкви и Царства «цезарепапизмом», представители данного течения стремились выдать за идеал Симфонии западно-католический папизм за вычетом папской непогрешимости. В духовно-академических изданиях, а также газетных публикациях начала проповедоваться католическая теория о том, что Церковь состоит из двух неравных частей — иерархии и мiрян. Иерархии принадлежит вся полнота внутрицерковной власти, а мiряне должны лишь беспрекословно повиноваться воле духовенства. Православный Царь в этой схеме, естественно, причислялся к мiрянам, из числа которых он мог быть выделен лишь постольку, поскольку само духовенство предоставит ему некоторые церковные полномочия.
В других статьях, зачастую повторявших тезисы светской масонской прессы, проводилась мысль о том, что монархия есть лишь один из возможных принципов организации государственной власти, которому Церковь совсем не обязана отдавать предпочтение. Даже такой вполне официальный орган как «Богословский вестник» открыто публиковал на своих страницах работы, утверждавшие, что Самодержавие есть принцип чисто политический, и связывать Православие с Самодержавием можно только по причине богословской малограмотности и «детства религиозного мышления». Наиболее радикальные публицисты, вроде будущего обновленца  еп. Антонина (Грановского), вообще доказывали, что Православие и Самодержавие не только не связаны между собой, но и взаимно исключают друг друга.
Одним из главных вдохновителей борьбы с «цезарепапизмом» был епископ Андрей (князь Ухтомский), рукоположенный в епископский сан в 1907 году и развернувший широкую деятельность после своего назначения на Уфимскую кафедру в 1913 г. Он жестко критиковал саму идею государственной церковности, на все лады издеваясь над «ведомством православного исповедания», и открыто утверждал антиканоничность синодальной системы. Исправить положение в рамках Самодержавия (которое и породило все эти «безобразия») было, по мнению еп. Андрея, невозможно, а потому лейтмотивом его проповеди стала ожесточенная критика самодержавного строя и призыв к полному отмежеванию от «политики», т.е. от церковной поддержки монархии. Ненависть к Самодержавию толкнула еп. Андрея искать союза с историческими врагами русской монархии — старообрядческими раскольниками, чью антигосударственную, полусектантскую идеологию он взял себе в образец.
Традиционному учению Церкви о Симфонии еп. Андрей противопоставил свое собственное еретическое лжеучение, разделявшее Церковь, государство и народ. Церковь, учил еп. Андрей, как божественное учреждение не может иметь ничего общего с государством и политикой. Она должна заниматься исключительно нравственным совершенствованием народа. Народ же волен участвовать в политической жизни страны и выбирать себе любую из понравившихся ему форм государственной власти. Эта самоизмышленная теория провозглашала отделение Церкви не только от государства, но и от народа, который, таким образом, отдавался на растерзание партийным агитаторам, иудео-масонским журналистам и прочим политическим «волкам в овечьей шкуре».  Другим богословским «открытием» еп. Андрея стало учение о том, что мvропомазание Царей при их венчании на Царство не является таинством. По мнению еп. Андрея это помазание ничем не отличается от помазания елеем на всенощном бдении. Данное лжеучение уфимского преосвященного граничило уже с откровенным богохульством.
Со временем борец с «цезарепапизмом» и «ревнитель веры православной» еп. Андрей со своими единомышленниками из духовного сословия оказался в одном лагере с революционерами, желавшими свергнуть в России Самодержавие. Его церковный путь явился ярким примером того, что разрыв с монархическим мiровоззрением неизбежно ведет к отпадению от Православия. Закономерным финалом всей цареборческой деятельности еп. Андрея стало его «воссоединение» со старообрядцами на условиях последних, что по существу означало отпадение уфимского архиерея в старообрядческий раскол.
Увлечение старообрядчеством было характерно не только для еп. Андрея. В период между двумя революциями заигрывание со старообрядцами приняло в Церкви чрезвычайно широкий размах. В духовной и светской прессе о старообрядчестве все чаще стали высказываться сочувственно, находить в этой псевдоправославной секте  положительные черты, «духовность», «благочестие» и даже присвоили раскольникам  наименование «православных старообрядцев». Как предмет особой зависти выставлялось правовое положение старообрядцев, церковная жизнь которых оставалась вне вмешательства государственной власти. В церковной печати открыто говорилось о необходимости скорейшего объединения со старообрядцами, при этом данный вопрос считался одним из важнейших наряду с вопросами созыва Собора и восстановления Патриаршества.
Вся эта суета вокруг раскольников также свидетельствовала о том, что в массовом церковном сознании произошел разрыв Православия и Самодержавия, и последнее перестало восприниматься как часть церковного вероучения.  Ведь корнем старообрядческого раскола был вовсе не вопрос об обрядах, а вопрос о Русском Царстве и его предназначении. Раскольники объявили, что Русское Царство перестало быть Третьим Римом и сделалось царством антихриста, а Русские Самодержцы — его предтечами. Этот противогосударственный, антимонархический, цареборческий импульс составлял сердцевину старообрядческого раскола, он ослабевал со временем, но никогда полностью не исчезал, а в наиболее мрачных старообрядческих сектах сохранялся во всей своей силе и в ХХ веке. Достаточно вспомнить кровавое восстание Пугачёва, которого «благословил на царство» старообрядческий «старец» Филарет, а Пугачёв в свою очередь обещал поставить Филарета на Москве «патриархом». Поэтому, пока неразрывность Церкви и монархии, Православия и Самодержавия была для русского православного человека самоочевидной, он не мог даже помыслить назвать старообрядцев «православными» и у него не могло быть с ними никаких точек соприкосновения. Когда же под влиянием либерально-масонских лжеучений и антимонархической пропаганды Самодержавие стало восприниматься как нечто внешнее для Церкви или даже чуждое и враждебное Ей, то и разрыв с раскольниками стал казаться каким-то историческим недоразумением, а сами они — братьями по вере.
33. Церковная жизнь в последнее десятилетие существования Российской Империи ознаменовалась ещё рядом знаковых событий и явлений, свидетельствовавших о господстве масонского мiровоззрения и цареборческих настроений в церковной среде.
Этот период характеризуется постепенным ослаблением черносотенного движения, которое в революцию 1905-07 годов буквально спасло русскую монархию. Черносотенное движение было потрясено многочисленными расколами, потеряло поддержку правительства П.А. Столыпина, которое отказалось от православно-монархической идеологии и сделало ставку на русский национализм, но всё же главный удар черносотенцы получили со стороны Церкви. В мае 1913 года Синод принял весьма странное постановление, запрещавшее лицам духовного звания принимать участие в политических движениях. Это решение вытекало из масонских представлений об «аполитичной»  Церкви, усвоенных к тому времени Синодом. Принимая такое постановление, Синод не мог не понимать, что коснется оно только черносотенного движения, т.к. подавляющее большинство священнослужителей, принадлежавших к различным партиям и движениям, работало именно в черносотенной среде. Это постановление как-то плохо вязалось и с февральским Посланием Синода по случаю 300-летия царствования Дома Романовых, где говорилось, что «только в неразрывном союзе Церкви с государством — сила и мощь Руси родной». Теперь же Синод фактически запрещал православному духовенству поддерживать черносотенное движение, бывшее одной из главных опор монархической государственности. Громогласные заявления Синода о союзе с монархией явно расходились с его делами — единственное православно-монархическое движение страны лишалось духовного руководства и обрекалось тем самым на разброд взглядов, шатание умов, идейное разложение и распад. Постановление Синода 1913 года о неучастии духовенства в политике было одной из главных причин, обезсиливших черносотенное движение к Февралю 1917 г.
Время между двумя революциями характеризуется и окончательным превращением духовных академий в рассадник либерально-масонских лжеучений и неправославных концепций о Церкви и монархии.  В авангарде этого процесса шла Санкт-Петербургская духовная академия, руководимая питомцами митр. Антония (Вадковского). Многолетний ректор этой академии архиеп. Сергий (Страгородский) ещё в 1905 году заявлял, что он не имеет никаких пристрастий относительно политического будущего страны. Главное, по его словам, чтобы вера в государстве стояла превыше всего и играла руководящую роль в жизни народа. «А это, — проповедовал Сергий, — возможно при всяком (??) государственном устройстве». Дальнейшая эволюция взглядов Сергия хорошо известна. Но и в других академиях дела обстояли не лучшим образом. Например, в Московской духовной академии строго церковно-монархических позиций придерживался лишь один профессор — известный богослов свящ. Павел Флоренский, которому покровительствовал другой монархист — ректор академии еп. Феодор (Поздеевский). Этими двумя именами и исчерпывался список московских духовных академиков, стоявших на традиционной точке зрения, что «Самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из внерелигиозных посылок» (Флоренский). Что касается богословских взглядов и мiровоззрения остальных представителей церковной профессуры, то ярче всего они обнаружились во время знаменитого процесса Бейлиса, проходившего осенью 1913 года в Киеве. Прибывшие на этот процесс профессора духовных академий приняли сторону не столько даже обвиняемого, сколько самой сатанинской иудейской религии, защищая её раввинов и всю хасидскую секту, к которой принадлежал Бейлис, от «кровавого навета».
Созванное Синодом в 1912 году предсоборное Совещание (председатель — Сергий Страгородский), пытавшееся реанимировать идею скорейшего созыва Собора, показало, что со времен предсоборного Присутствия направление архиерейской мысли нисколько не поменялось. Совещание развивало прежние идеи о самостоятельности Церкви, разделении церковного и государственного начал, «восстановлении канонического строя» и т. д. Все новые модели церковно-государственных отношений, обсуждавшиеся Совещанием, не предусматривали места для Императора как для Помазанника Божиего и противоречили, по меньшей мере, трем статьям (4-й, 64-й и 65-й) Основных государственных законов. Духовно развенчав Царя и фактически вычеркнув его из церковного устройства, реформаторы, однако, не могли согласиться в том, какой церковный порядок следует считать «каноническим» и установить взамен упраздняемой Симфонии. В этом отношении богословская мысль реформаторов, как в Совещании, так и за его стенами, разделилась на два основных направления: папистское и революционно-демократическое.
Представители первого направления полагали заместить Царя Патриархом, личность и полномочия которого раздувались до невероятных масштабов. Ему усваивалась даже особая благодать, превосходящая благодать обыкновенного архиерея. Патриарх  мыслился уже не только как центральная фигура церковного управления, но и как глава всего христианского народа, которая объединяет страну в духовном и в государственно-бытовом отношении. Иными словами, Патриарх должен был вытеснить Царя не только из церковной сферы, но и вообще из религиозного сознания русского народа и занять его традиционное, освященное вековыми традициями место Отца всех русских людей. В этой чисто папистской схеме Царь становился декоративной фигурой не только в Церкви, но и в государстве, где религиозные функции Царя брал на себя Патриарх. Само государство в этом случае спокойно могло быть преобразовано из монархического в республиканское. Папистское направление пользовалось наибольшей популярностью в архиерейских кругах.
Представители второго направления выдвигали как основополагающий принцип церковной жизни так называемое «соборное начало».  Под «соборностью» понималась организация церковного устройства на принципах демократии с выборностью всех церковных должностей снизу доверху, от прихода до всероссийского Собора, и широким участием клира и мiрян в церковном управлении. В условиях существовавшего в Российской Империи церковно-государственного единства такое преобразование церковной жизни не могло осуществиться без соответствующей перестройки на республиканско-демократических началах и всей государственной жизни. Поэтому представители данного направления прямо указывали на необходимость ликвидации Самодержавия и замены его народовластием, которое уничтожит зависимость Церкви от государства и откроет путь к церковным реформам. Республиканско-демократическое направление пользовалось наибольшей популярностью среди священно- и церковнослужителей, тогда как архиереи относились к нему с настороженностью. Однако, настороженность эта была вызвана не опасением за судьбу монархии, которую «соборяне» наметили свергнуть, а опасением за свою собственную архиерейскую власть, которая в «демократической» Церкви могла быть сильно урезана.
В целом же представители обоих направлений сходились на том, что в полной мере реализовать свои планы они смогут лишь при смене существующей государственной власти. Русский Царь как Удерживающий был главным препятствием на пути осуществления этих погибельных планов, почему недовольство его властью и существовавшей системой церковно-государственных отношений шло в церковной среде по нарастающей. Накануне свержения монархии практически весь епископат (за немногими исключениями) находился в оппозиции к Престолу, при этом авангард этой оппозиции составлял Синод, который всё чаще стал занимать откровенно враждебную Государю позицию. Эта враждебность зримо проявилась при переводе митр. Владимира (Богоявленского) в ноябре 1915 года с Петроградской кафедру на Киевскую, осуществленном по распоряжению Государя Николая II в связи с участием митр. Владимира в интригах вокруг фигуры Г.Е. Распутина.  Само участие митр. Владимира и других архиереев, имевших репутацию монархистов (архиеп. Антоний (Храповицкий), еп. Ермоген (Долганов) и др.), в устроенной масонами распутиниаде, ярко свидетельствовало об ущербности их монархизма, явном повреждении верноподданнического чувства и абсолютном непонимании личности своего Государя, духовно-нравственная высота которого оказалась им недоступна.
Все попытки, которые предпринимал Государь с целью преодолеть свое отчуждение от архиереев, неизменно заканчивалась ничем. В феврале 1916 года Государь Николай II с целью приблизить к себе Первоприсутствующего Синода предоставил ему право личного доклада по важнейшим церковно-государственным делам. Такое право ранее принадлежало исключительно Обер-прокурору. Тем не менее, митр. Владимир (Богоявленский) демонстративно не пользовался предоставленным ему правом. Еще один шаг навстречу иерархам был сделан Царем в марте 1916 г. Все доклады ему по делам, касающимся внутрицерковной жизни, отныне должны были делаться Обер-прокурором в присутствии Первоприсутствующего члена Синода. Митр. Владимир проигнорировал и эту милость своего Царя.
Всё это свидетельствовало о том, что духовенство Русской Церкви даже в числе его лучших представителей не только перестало чтить своего Царя как Помазанника Божия, но и вообще не желает совместно работать с ним на благо Церкви и Империи. Дальнейший исторический путь Церкви духовенство больше не связывало с Царем и монархией, более того, видело в них главную причину всех церковных нестроений. Православный Император воспринимался как препятствие, преграждающее путь к свободе и процветанию Церкви. Надлежало устранить эту преграду и открыть дорогу к небывалому ещё расцвету всех сторон церковной жизни.
Грех цареборчества был уже мысленно совершен в массовом церковном сознании. Оставалось только ждать случая, когда в соответствии с общим духовным законом этот грех из области мысли перейдет в область слов и поступков.