Церковные корни февральского греха. Часть V

Версия для печати

Церковные корни Февральского греха.

34. Февральская революция явилась результатом хорошо подготовленного и тщательно спланированного заговора мiровых антихристианских сил, поставивших своей целью уничтожить Российскую Империю как всемiрный оплот христианской веры и государственности. В практическом плане этот заговор был направлен на свержение русской Самодержавной монархии и персонально Императора Николая II, как христианского Государя, Удерживающего развитие мiровой апостасии и «тайны беззакония».
Существовавшие в Российской Империи симфонические отношения Церкви и Царства неизбежно вовлекали  в эту революцию и Церковь. В силу основополагающего для христианской Империи принципа церковно-государственного единства заговор против монархии был и заговором против Церкви, уничтожение монархии влекло за собой кровавые гонения и разгром Церкви. Пока Русская Церковь хранила православное учение во всей его чистоте и неповрежденности, эта неразрывная связь Царства и Церкви была для Неё ясна, почему Она в революцию 1905-07 годов и употребила все имеющиеся в Её распоряжении богоданные средства для защиты Царской власти и подавления революции. Защищая Царя от революционеров, Церковь понимала, что защищает в первую очередь саму себя. Отдельные выступления «красных попов» и революционных семинаристов не могли получить развития, поскольку Синод и епископат, в общем и в целом, были на стороне Царя.
За прошедшее десятилетие внутрицерковная ситуация существенным образом изменилась. Настойчивая и целенаправленная работа иудео-масонской закулисы по разложению церковной среды антимонархическими идеями и неправославными лжеучениями принесла свои плоды: только единичные представители епископата и клира, не представлявшие с совокупности никакой организованной силы, по-прежнему были готовы защищать Царскую власть и противодействовать революции, понимая прямую зависимость  судьбы Церкви от судьбы монархии. Вся остальная масса, включая большинство членов Синода, считала существующее церковно-государственное единство насильно навязанным  Церкви и безусловно вредным для Неё. Подставлять из-за этого единства Церковь под удар грядущей антимонархической революции, эта церковная масса считала верхом абсурда. Напротив, в глазах этой массы революция давала уникальный и неповторимый шанс покончить с «рабской зависимостью» Церкви от государства. Следует предоставить монархию и Царя собственной участи, пусть они погибают, если хотят, Церковь же только выиграет от этой гибели, т.к. обретет, наконец, желанную свободу для творческого развития всех своих живых сил, которые до сих пор сковывала царская бюрократия, – такова была логика этих людей.
Руководимые этой идеей духовные слепцы не понимали, что отречься от Царя можно только путем прямого или косвенного отречения от Православия, и что для одержимых бесами революционеров Церковь является такой же целью как и монархия и точно также подлежит уничтожению. Вместе с Царем или без него, но Церковь была обречена пострадать от революции, т.к. всякая революция есть сатанинское дело и не может не быть направлена против Церкви, воинствующей против сатаны и слуг его. Вот только страдания вместе с Царем приобретали высший смысл христианского мученичества, тогда как страдания без Царя превращались в мучительное наказание, ниспосланное Богом за совершенный тяжкий грех предательства Помазанника Божия. Просветить эти мучения и возвысить их до мученичества могло только осознание тяжести этого греха, глубокое раскаяние в нем и желание искупить его ценой собственной жизни. Сумевшие это сделать, справедливо причисляются Святой Церковью к мученикам, несмотря на их бывшее отступничество от Царя. Нераскаявшиеся в содеянном не могут почитаться мучениками, хотя бы они и были умерщвлены самым жестоким образом антихристианской властью, пришедшей на смену богоустановленной власти преданного ими христианского Государя.
Последующие исторические события показали, что, несмотря на все ужасы революции и большевизма, вторая группа оказалась гораздо многочисленнее первой, и нераскаянность февральского греха сделалась общим достоянием практически всего русского народа. Представители этой второй группы, как оставшиеся в России, так и вырвавшиеся заграницу, все свои усилия направляли на то, чтобы, так или иначе, обелить как сам февральский грех, так и свою личную причастность к нему. В защиту совершенного отступничества они издали огромное количество литературы, в которой февральский грех или прямо отрицался или косвенно оправдывался и защищался. Всё написанное охотно принималось нераскаянными сердцами, усваивалось, приумножалось, усовершалось и разносилось из поколения в поколение, создавая всеобщую связанность неправдой и ложью.
Поэтому для правильной оценки событий Февральской революции и участия Церкви в этих событиях следует опираться не на указанную литературу и устное предание февралистов, а только на учение Церкви о государственной власти и основополагающие религиозно-правовые акты, определявшие бытие Российской Империи. К таковым следует отнести:
а) Чин священного коронования и мvропомазания на Царство православных Царей и Императоров;
б) Чин анафемы Святой Церкви на умышляющих и восстающих против Царской власти, положенный в Неделю торжества Православия;
в) Клятва церковно-земского Собора 1613 года на верность Дому Романовых;
г) Всенародная верноподданническая присяга Государю Императору Николаю II;
д) Свод законов Российской Империи.
35. Ситуация, сложившаяся в церковных кругах накануне Февральской революции, делала практически невероятным такое развитие событий, при которых Церковь выступила бы в своей традиционной роли защитницы Самодержавия. Напротив, следовало ожидать активного участия духовного сословия в революции, свержении монархии и недопущении её реставрации.
Февральская революция началась 23 февраля ст. ст. забастовками на ряде столичных заводов. 25 февраля беспорядки приняли уже столь широкий размах, что Государь Император Николай II повелел своему правительству принять особые меры по ликвидации этих беспорядков, недопустимых в военное время. В исполнение этого повеления 26 февраля товарищ Обер-прокурора Н.Д. Жевахов, выступая на заседании Синода, предложил Первоприсутствующему  митр. Владимиру выпустить воззвание к населению в защиту монархии, подобное тем, что неоднократно выпускал Синод в 1905 г. По словам Жевахова, это должно было быть «вразумляющее, грозное предупреждение Церкви, влекущее, в случае ослушания, церковную кару». Митр. Владимир, имевший обиду на Государя Императора Николая II за «вмешательство» того в дела Церкви, а именно за свой перевод с Петроградской кафедры на Киевскую, отказался помочь падающей монархии. Отказ митр. Владимира носил характер сведения личных счетов с Царем в момент величайшей государственной опасности.
На следующий день 27 февраля с аналогичным предложением осудить революционное движение выступил в Синоде и сам Обер-прокурор Н.П. Раев. Он указал членам Синода, что руководители этого движения «состоят из изменников, начиная с членов Государственной Думы и кончая рабочими». Синод отклонил и это предложение, ответив Обер-прокурору, что еще неизвестно, откуда идет измена — снизу или сверху. Этот отказ Синода имел гораздо более серьезное значение, чем сделанный накануне. Согласно Духовному регламенту и законам Российской Империи Обер-прокурор на заседаниях Синода представлял лицо Государя Императора. Это прекрасно было известно членам Синода. Поэтому отказ Обер-прокурору в его просьбе являлся отказом самому Царю, а в сложившихся обстоятельствах этот отказ приобрел характер нарушения верноподданнической присяги Государю Императору и носил все признаки государственной измены. Поэтому день 27 февраля следует считать днем перехода членов Синода на сторону революции.
Нарушив присягу и отказавшись осудить мятежников, члены Синода поставили себя под анафему о восстающих на Царскую власть, которую они же сами и возглашали буквально за неделю до этого – 19 февраля, в первое воскресенье Великого Поста. Вступив на путь измены Царю, члены Синода закономерно вступили и на путь измены Православию, попав под свою собственную анафему. Из всех членов Синода непричастным к этой измене можно считать только митр. Петроградского Питирима (Окнова), арестованного 28 февраля революционерами.
Бездействие Синода оказало значительное влияние на последующие поступки Государя Императора Николая II. В изменнической деятельности Государственной Думы Царь-мученик давно уже не сомневался. Поэтому её отказ распуститься согласно Царскому указу и переход на сторону революции Государя не удивил. Гораздо тревожнее было для него молчание Синода.  В 1905 году на события 9 января Синод первый раз отреагировал уже 12 января, а на декабрьское вооруженное восстание в Москве – на четвертый день восстания. Исходя из опыта 1905 года можно было ожидать, что 26-27 февраля, самое позднее 28 февраля Синод издаст соответствующие акты против мятежников и бунтовщиков. Между тем, все эти дни, а также 1-го и 2-го марта Синод хранил полное молчание, несмотря на то, что в поддержку монархии его просил выступить полномочный представитель Царя в Синоде – Обер-прокурор.  Государю Николаю II стало ясно, что Синод изменил присяге и действует заодно с мятежниками. В этих условиях не только сильно усложнялась задача подавления революции, но и ставилась под сомнение сама необходимость борьбы за Престол, которую продолжал вести Государь. Синод был голосом Церкви, официальным выразителем Её соборного мнения, и молчание Синода воспринималось всеми  как отречение Церкви от  Царя. Но Царь, от которого отреклась Церковь, больше не может править как Помазанник Божий, из Самодержца он превращается в мiрского правителя, утверждающего свою власть или силой оружия или на народном волеизъявлении. Если Церковь, выразительница совести народной, больше не с Царем, то как Царь может дальше править православным народом? Поэтому для Государя Императора Николая II, глубоко мистически воспринимавшего свое царское служение, дальнейшая борьба становилась морально и психологически бесцельной. Бороться за власть ради личной власти он никогда не считал возможным, править дальше не как Царь и Самодержец милостью Божией, чьё служение освящено Церковью, а как конституционный монарх или диктатор он не желал. Поэтому можно прямо утверждать, что измена Синода была для Государя гораздо чувствительнее измены военачальников, и в гораздо большей степени ослабила его волю к сопротивлению. Фактически свержение с Престола Государя, совершенное генералами-изменниками и масонами-думцами, явилось лишь материальным воплощением духовно-нравственного «свержения», совершенного ранее Синодом.
36. Дальнейшая деятельность Синода подтвердила, что он сознательно вступил на революционный путь, а вовсе не случайно оказался вовлеченным в события разошедшейся революционной стихией.
2 марта синодальные архиереи возложили управление столичной епархией на епископа Гдовского Вениамина (Казанского), фактически признав законным арест революционерами своего собрата митр. Петроградского Питирима. Через 4 дня митр. Питирим был отправлен Синодом «на покой» якобы по его собственному прошению, т.е. в отношении митр. Питирима был разыгран тот же спектакль, что и в отношении «добровольного» отречения Государя Императора Николая II от Престола. В этот же день 2 марта члены Синода в нарушение царского Указа от 26 февраля о роспуске Государственной Думы вошли в сношение с Исполнительным комитетом Думы, признав его и созданное им накануне Временное правительство законной властью. Это уже был прямой акт государственной измены со стороны членов Синода, за который они подлежали уголовной ответственности по  суду в соответствии с законом.
3 марта, когда в столице стало известно о свержении с Престола Государя Императора Николая II, замаскированном под «отречение» в пользу его брата Михаила, Синод принял вступившего в должность нового синодального обер-прокурора В.Н.Львова, назначенного революционным Временным правительством. Этот день оказался в деятельности Синода весьма важным. В соответствии со статьей 65-ой Основных государственных законов Российской Империи Святейший Правительствующий Синод не имел самостоятельного статуса, а являлся учреждением Самодержавной власти, посредством которого она действовала в управлении церковном. Таким образом, после свержения Царя и перехода всей власти к революционному Временному правительству Синод должен был или анафематствовать это самозваное правительство или самораспуститься как учреждение уже не существующей Самодержавной власти. Никакого иного правового и канонического выхода у Синода не оставалось. Однако, вместо анафемы или самороспуска Синод продолжал, как ни в чем не бывало, заседать под присмотром уже революционного обер-прокурора. То, что революционное правительство не распустило Синод, а лишь назначило ему своего обер-прокурора, свидетельствовало о том, что  оно считает Синод не учреждением «старого режима», исполняющим волю Царя, а своим собственным учреждением. Так оно, в сущности, и было, если учесть, что Синод признал Временное правительство ещё в то время, когда Государь Император Николай II находился на Престоле.
Таким образом, с момента принятия революционного обер-прокурора существование Синода сделалось юридически и канонически незаконным, он выпал из правового поля и сделался участником и творцом революции. Формально сохраняя прежнее название «Святейшего Правительствующего Синода» он утратил законные основания для такого названия, потерял правовое преемство с прежним царским Синодом и стал учреждением самозваным, как и все революционные учреждения того времени. Все его дальнейшие распоряжения, как и распоряжения любой революционной инстанции, сделались незаконными и исполнению не подлежащими. Члены этого самозваного учреждения из законопослушных архиереев фактически превратились в революционеров в рясах.
4 марта состоялось первое после свержения монархии официально-торжественное заседание революционного Синода, на котором лично присутствовал обер-прокурор Временного правительства В.Н. Львов. Последний поздравил членов Синода с освобождением от гнета царской власти. С ответным словом к Львову обратились председательствующий митр. Владимир, а также архиепископы Черниговский Василий (Богоявленский) и Новгородский Арсений (Стадницкий). Митр. Владимир, в частности, отозвался о новом обер-прокуроре как о «преданном сыне православной Церкви», а архиеп. Арсений открыто восхвалял революцию, которая «дала нам (т.е. Церкви) свободу от цезарепапизма». Остальные члены Синода также выразили радость по поводу наступления «новой эры» в жизни Православной Церкви. По предложению обер-прокурора из зала заседаний Синода было торжественно вынесено царское кресло, – «символ цезарепапизма в Церкви Русской», при этом помогал Львову выносить кресло сам председательствующий митр. Владимир. Кресло было решено передать в музей.
5 марта революционный Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие Царствующему дому «отныне не провозглашалось». Из других епархий в Синод в массовом порядке стали поступать запросы о порядке богослужебного поминовения властей.
6 марта председательствующий в Синоде митр. Владимир в ответ на эти запросы разослал во все епархии телеграмму о необходимости возносить за богослужениями моления за «Богохранимую Державу Российскую и Благоверное Временное Правительство ея», т.е. вместо молитв за Царя предписывалось молиться за масонов.
7 марта это распоряжение митр. Владимира было подтверждено Определением Синода № 1226 «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома», которое исключало из богослужебных молитвословий всякое упоминание о Царе. Особенно кощунственно стал звучать богородичен в начале утрени: «Предстательство страшное и непостыдное … Всепетая Богородице … спаси благоверное Временное Правительство наше, ему же повелела еси правити … », т.е. согласно Синоду масоны правят Россией по повелению самой Богородицы. Революционный Синод, по сути, приступил к ревизии церковного вероучения, выдвинув тезис о божественном происхождении власти Временного правительства, и новое еретическое учение о государственной власти, согласно которому всякая власть, а не только Православное Самодержавие, является властью «от Бога».
По странному совпадению именно в день выхода Определения Синода № 1226 Временное правительство постановило арестовать отрекшегося Императора Николая II и его супругу Императрицу Александру. Арест был произведен 8 марта мятежными депутатами бывшей Государственной Думы при участии ген. Алексеева и ген. Корнилова. Следует особенно подчеркнуть, что начиная с этого дня и вплоть до 4/17 июля 1918 года ни со стороны Синода, ни со стороны других органов церковной власти не было произнесено ни одного слова в защиту Государя и Его Семьи, не было предпринято ни одного действия в ограждение чести, свободы и самой жизни Царственных страдальцев, не было выражено никакого, пусть даже чисто формального протеста против их беззаконного ареста, заключения, ссылки и убийства. Вычеркнутые церковной властью из богослужений, они оказались духовно умерщвлены задолго до своей мученической смерти, и их физическое  убийство стало лишь  материальным завершением духовного убийства, совершенного революционным Синодом. В глазах революционной церковной власти Царственные мученики сделались мертвецами ещё 7/20 марта 1917 г, почему эта власть и перестала интересоваться их дальнейшей судьбой.
В тот же день 7 марта постановлением Синода № 1223 была создана синодальная Комиссия по исправлению богослужебных книг под председательством Сергия (Страгородского), которой поручалось «произвести изменения в богослужебных чинах и молитвословиях соответственно с происшедшей переменой в государственном управлении». Уже сама трактовка  падения Самодержавной монархии и крушения Третьего Рима  как простой «перемены в государственном управлении», показывала, что Самодержавный Государь в понимании членов Синода есть вовсе на Помазанник Божий, а только верховный правитель государства, ничем не отличающийся от какого-нибудь американского президента. Комиссия закончила работу 18 марта, полностью вычистив упоминание о Царе из всех молитвенных книг, вплоть до молитвословов, заменяя молитвы о царской власти молитвами о «Благоверном Временном правительстве» и «богохранимей державе Российстей». Своим определением № 1599 Синод утвердил предложенные комиссией Страгородского изменения в богослужебных и молитвенных книгах.
Все эти распоряжения Синода свидетельствовали о том, что в своем революционном задоре он опережал само Временное правительство. Последнее в марте месяце стояло на той точке зрения, что до Учредительного собрания вопрос о форме правления остается открытым. Согласно официальной революционной мифологии Государь Николай II «отрекся» от власти в пользу своего брата Михаила, а последний эту власть не принял, но переадресовал её Учредительному собранию, которое и должно решить, будет ли в России продолжать царствовать Императорский Дом или его сменит республика. Синодальные же архиереи, подписывая Определения № 1226 и  № 1599, провозглашавшие  Российский императорский дом «царствовавшим», «бывшим»,  даже не предусматривали такой ситуации, что Учредительное собрание может высказаться в пользу монархии. Ведь если бы это произошло, то Синоду пришлось бы заново создавать комиссию и начинать обратное исправление и перепечатку книг, возвращая в богослужебный и молитвенный оборот Царское имя, а в зал заседаний Синода царское кресло. Даже не монархические убеждения, а самые элементарные технические и финансовые соображения должны были побудить Синод повременить с исправлением книг до Учредительного собрания, но цареборческие настроения  членов Синода возобладали над всем, в том числе и над здравым смыслом.
В своем революционно-богослужебном творчестве Синод, однако, не учел два обстоятельства. Во-первых, власть царствовавшего Дома Романовых основывалась не на историческом недоразумении, а на решении Церковно-земского Собора 1613 г, избравшего на Царство первого Романова и запечатлевшего верность ему и его наследникам особого рода клятвами перед крестом и Евангелием, нарушение которых влекло за собой отлучение от Церкви и лишение спасения в вечности. Объявляя Дом Романовых отцарствовавшим, «бывшим», члены Синода вместе с прочими революционерами поставляли себя под эти клятвы и обрекали свои души на вечную погибель. Во-вторых, богослужение Православной Церкви, которое с такой легкостью взялся переделывать революционер Страгородский и его коллеги из Синода, представляет собой неотъемлемую часть церковного Предания. Покушение на это Предание с целью его исказить является грехом догматического порядка и влечет за собой анафему церковную. Таким образом, изменение богослужебных текстов, сделанное Синодом по политическим соображениям, означало изменение Предания, т.е. введение вместо Православия какого-то иного еретического исповедания, а самих членов Синода превращало в еретиков и выводило за ограду церковную.
Новое еретическое исповедание, которое вводилось Определениями Синода, противоречило учению Церкви о государственной власти и православном Самодержавии. Самодержавная власть потому и поминается Церковью на богослужениях, что это единственная на земле богоустановленная власть, а её носитель – Православный Царь – является Помазанником Божиим. Никакая другая власть и никакое другое лицо (или группа лиц), являющееся её носителем, никогда Православной Церковью на общественных богослужениях не поминались, не поминаются, и не будут поминаться.
 Новое же учение Синода утверждало, что божественное происхождение имеет не только власть православного Государя. Царская власть и пришедшее ему на смену народовластие (демократия) признавались перед Богом равноправными и одинаково Ему угодными. Через замену богослужебных текстов власть Помазанника Божия в сакральном, мистическом смысле уравнивалась с властью самозванцев-революционеров, которая также нуждается в молитвах Церкви за неё, как и богоустановленная Царская власть. Соответственно и смена Царской власти на масонскую – революция  – признавалась Синодом происшедшей «от Бога», а не от дьявола. Ведь если государственный переворот создал столь же богоугодную власть (или даже более богоугодную), что была и до переворота, то, очевидно, что этот революционный переворот был, по меньшей мере, непреступен, а фактически благодетелен.
Этот логичный вывод нашел официальное отражение в последовавшем 9 марта Послании Синода «К верным чадам Православной Российской Церкви», в котором масонский переворот открыто был объявлен «свершившейся волей Божией», содержался призыв довериться и помогать Временному правительству, на антихристианские «труды и начинания» которого призывалось Божие благословение. То, чего не дождался от Синода Царь-Мученик Николай II, т.е. Послания с призывом поддержать Государя и придти к нему на помощь, получило свергнувшее его самозваное Временное правительство, состоявшее из масонов, политических проходимцев и государственных изменников.
Этим постановлением 9 марта завершился процесс перехода на сторону Временного правительства не только Синода, но и всей церковной иерархии. В настоящее время неизвестен ни один архиерей, который бы опротестовал это Послание и вернул его в Синод.  Это делает всех тогдашних иерархов виновными в попрании верноподданнической присяги Государю Императору наравне с членами революционного Синода. Помимо этого, упомянутые Определения Синода являлись открытой попыткой ревизии церковного Предания и богословским оправданием революции, которая объявлялась не богопротивным делом, а богоугодным.  Это обстоятельство делает всех тогдашних архиереев, принявших эти определения к исполнению, виновными также и в непротивлении распространению еретических лжеучений, искажающих православную веру, чистоту которой они обязаны были блюсти как епископы Православной Церкви.
37. Особое, если не решающее значение в углублении февральского греха и развитии «тайны беззакония» явилось вовлечение Синодом и архиереями всего православного русского народа в грех клятвопреступления. Священнослужители Русской Церкви несут основную вину за попрание клятвы 1613 года на верность Дому Романовых и верноподданнической присяги лично Государю Императору Николаю II и принятие народом России новой антимонархической государственной присяги самозваному Временному правительству.
7 марта 1917 года возникшее в результате клятвопреступного бунта Временное правительство изготовило свою форму присяги на «верность службы Российскому государству» с клятвенным обещанием повиноваться новой революционной власти. Клятвопреступники желали запечатлеть свое клятвопреступление особым актом и повязать этим актом в своем грехе весь народ.
9 марта революционный Синод, получив от правительства текст присяги, постановил (Определение № 1277) объявить эту присягу по духовному ведомству «для исполнения», о чем по всем епархиям были разосланы соответствующие указы. Первыми во всех епархиях присягали самозванцам правящие архиереи, которые затем приводили к присяге остальное духовенство. При этом лица, принимавшие присягу, в обязательном порядке подписывали так называемые присяжные листы, которые затем направлялись в духовные консистории. Месяц спустя комиссия Сергия (Страгородского) услужливо изменила и тексты присяг перед посвящением в стихарь псаломщика и перед поставлением в саны диакона и священника. Отныне эти присяги вместо слов клятвенной верности Императору, стали содержать слова обещания: «быть верным подданным Богохранимой Державы Российской и во всем по закону послушным Временному Правительству ея».
Поскольку Временное правительство сохранило религиозный характер присяги, которая давалась «перед Богом и своею совестью» и запечатлялась крестным знамением, то священнослужители приняли активное участие в привидении к присяге самозванцам всех лиц православного исповедания. При этом принятие присяги Временному правительству входило в явное противоречие с принесенной ранее верноподданнической присягой Государю. Дело в том, что 15 марта члены Временного правительства принесли  в светской обстановке в Правительствующем сенате присягу (она называлась «Торжественным обещанием»), при этом они клялись «пред Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу Державы Российской, … и всеми предоставленными мне мерами подавлять всякие попытки, прямо или косвенно направленные к восстановлению старого строя…» (т.е. монархии). Таким образом, Синод, приводя церковный народ к присяге, требовал от присягающих повиноваться «Временному правительству, ныне возглавляющему Российское Государство», члены которого поклялись «всеми мерами подавлять попытки, направленные к восстановлению старого строя…», иными словами Синод заставлял русских людей присягать антимонархическому правительству, заставлял их клятвенно отрекаться от монархии, т.е. по сути дела проклинать клятву 1613 года.
Никакого специального разрешения от предыдущей присяги Государю-Императору Николаю II и снятия клятв 1613 года со стороны церковной власти не последовало, и таким образом весь православный народ открыто вовлекался в клятвопреступление. В результате среди православной паствы возникли  замешательство, смущение и растерянность. Простой человек из народа искренно не понимал, как можно приносить две взаимоисключающие присяги, не впадая в грех клятвопреступления. Так в одном письме членам Синода, написанном в марте 1917 г, его авторы, подписавшиеся как «православные христиане», «усерднейше» просили разъяснить Синод, «что означает в предстательстве пред Господом Богом присяга, данная нами на верность Царю Николаю Александровичу? У нас идут разговоры, что ежели эта присяга ничего не стоит, то ничего не будет стоить и новая присяга новому Царю. Так ли это, и как надобно все это понимать? … Жиды говорят, что присяга ерунда и обман, что можна и без присяги, попы молчат, а мiряне каждый по-своему, а это не годится. … Потрудитесь нам СВЯТЕЙШИЕ ОТЦЫ НАШИ разъяснить для всех одинаково, как быть со старой присягой и с той, которую принимать заставляют? Которая присяга должна быть милее Богу, первая аль вторая? Потому как Царь не помер, а живой в заточении, находится …». Официальное объяснение, которое давали архиереи и священники всем смущенным клятвопреступлением, состояло в том, что своим отречением Государь якобы сам освободил народ от присяги на верность ему.
Данное объяснение следует признать полностью ложным, даже если забыть, что в марте 1917 года произошло не «отречение» Государя Николая II от Престола, а его свержение с этого Престола масонами и бунтовщиками. Разрешить от присяги может только тот, кто к ней и приводил, подобно тому, как лишить священного сана – только тот, кто его и давал. К присяге на верность Государю Императору перед крестом и Евангелием приводила Церковь в лице своих служителей, поэтому только Церковь и могла от этой присяги  освободить. Сам Государь освободить народ от присяги на верность себе не мог, но если бы он и захотел это сделать, то непременно известил бы об этом своих подданных, подобно тому, как германский Император Вильгельм II, отрекаясь в ноябре 1918 года от престола, специальным актом разрешил немецкий народ от присяги на верность ему и Царскому дому. Однако, в «Акте об отречении» Государя Николая II нет ни одного слова об освобождении от верноподданнической присяги. Ещё менее этот «Акт» можно рассматривать как основание для упразднения клятвы 1613 г.

 

Единственным случаем, при котором в соответствии со смыслом Симфонии и церковным каноническим правом может наступить освобождение православных подданных от присяги на верность своему Царю, является случай отпадения последнего от Православия. Это отпадение должно быть засвидетельствовано Церковью, которая упраздняет действие таинства мvропомазания на Царство, после чего Царь превращается в обычного светского правителя, его православные подданные автоматически освобождаются от всех церковных обязательств по отношению к нему и никакого специального церковного акта, отменяющего действие принесенной клятвенной присяги, не требуется. Однако, совершенно очевидно, что к личности Государя Николая II, который до конца исполнял свой долг православного монарха, этот случай никакого отношения не имеет.
Поэтому действия членов революционного Синода могут иметь только одно объяснение: Синод являлся сознательным помощником Временного правительства в деле совращения всего русского народа в грех клятвопреступления. Если бы в самом начале Февральской революции Синод напомнил всем православным о необходимости хранить верность принесенной Царю присяги и пригрозил бунтовщикам и изменникам анафемой, то эта революция, как и в 1905 году была бы рано или поздно подавлена. Если бы Синод уклонился от участия в принятии присяги Временному правительству, ссылаясь на сугубо светский, неосвященный Церковью характер новой власти, и дал бы соответствующие указания духовенству, то грех клятвопреступления лег бы только на непосредственных участников февральского переворота и их сознательных пособников. Если бы, наконец, со стороны Синода последовало освобождение православных от принесенной ранее верноподданнической присяги Государю, то в этом случае Синод взял бы грех своей паствы на себя, сняв с русского народа ответственность за совершенное беззаконие. Однако, не произошло ни первого, ни второго, ни третьего. Синод предпочел переложить совершенный грех на самого Государя, фактически сделав его ответственным за все происшедшее. И хотя Царь-мученик безропотно принял на себя бремя не им совершенного греха и до смерти остался верен предавшему его народу, февральский грех от этого не перестал быть грехом и общим достоянием всех русских людей.  Вина Синода и всего духовенства в вовлечении православных в этот грех является одной из наибольших.
Совершая свое преступное деяние, революционный Синод не мог не знать, что по церковным канонам клятвопреступники подвергаются весьма суровым наказаниям: священно- и церковнослужители  извергаются из сана (25-е апостольское правило); мiряне – отлучаются от Причастия на 10 лет (64-е правило св. Василия Великого); а нарушившие клятву невольно или по принуждению – отлучаются на 6 лет (82-е правило Вас. Вел.). Однако, Синод и епископат знали,  что сами на себя и на народ они взысканий за клятвопреступление накладывать не будут, а светская революционная власть делать этого тем более не собирается, да и не имеет права. Единственный, кто мог бы, руководствуясь действующим законодательством и основополагающими принципами Симфонии, применить к нарушителям присяги меры прещения – это «епископ внешних дел» Церкви, «хранитель догматов веры, блюститель правоверия и церковного благочиния», т.е. Государь Император, а он был «предусмотрительно» свергнут с Престола. Следовательно, и стремиться к восстановлению этого Престола духовенство не имело никакого желания, ибо это восстановление влекло за собой не только возвращение «цезарепапизма» и «деспотизма», но также суд и наказание клятвопреступников, среди которых духовенство занимало одно из первых мест.
38. Февральский грех, как и всякий грех, прекрасно осознавался совершавшими его людьми, а с течением времени делался для совести согрешивших всё яснее и очевиднее. У меньшинства эти муки совести вызывали желание покаяния и искупления этого греха, у подавляющего же большинства, наоборот, – стремление заглушить эти муки путем отрицания этого греха, перекладывания его на других и придумывания всевозможных оправданий.  За прошедшие десятилетия была создана весьма разветвленная система оправдательных теорий, отличающихся подчас исключительной изощренностью, а также целая историческая мифология, задача которой – замолчать греховные факты или перетолковать их в выгодном для согрешивших свете. Существует целый пласт литературы, в том числе церковной, посвященной обелению как самого преступления, совершенного в феврале-марте 1917 г, так и отдельных личностей, принимавших в этом преступлении участие.
Поэтому необходимо кратко рассмотреть основные теоретические построения февралистов, которыми они оправдывают свой грех, и показать их полную несостоятельность.
Центральным пунктом всех этих построений, стержнем, на который нанизываются все прочие доводы и объяснения, является утверждение о том, что в марте 1917 года якобы произошло отречение Государя Императора Николая II от Престола, которое и вызвало цепочку последующих катастрофических событий. Одна группа февралистов называет это отречение добровольным, другая же группа готова признать его вынужденным, произошедшим под влиянием трагически сложившихся обстоятельств. Отдельные представители второй группы соглашаются с тем, что это отречение было следствием заговора и измены, не поясняя конкретно, в чем состояла эта измена и, каков был её масштаб. Во всех случаях насильственное свержение Государя с Престола намеренно толкуется как его отречение от этого Престола, вследствие чего и ответственным за все последующие события фактически делается Государь Император Николай II. Сложив с себя верховную власть, отрекшись от своих обязанностей монарха, отказавшись от бремени царского служения, Николай II поставил в тупик своих верноподданных, которые, захваченные врасплох этим неожиданным поступком, фактически брошенные Царем на произвол судьбы и предоставленные сами себе, вынуждены были подчиниться Временному правительству, как единственной общепризнанной верховной власти. Наиболее безстыдные февралисты прямо обвиняют Государя в малодушном отказе от власти, который привел к общенациональной катастрофе и гибели России, большинство же склонно «снисходительно» оправдывать «слабость» Государя, объясняя его отречение происками злых сил. Но в любом случае Государя Николая II представляют человеком, который своим поспешным отречением парализовал волю и морально обезоружил  истинных монархистов, готовых де грудью встать на защиту Царя. Дескать, если бы не это отречение, то все верноподданные до последней капли крови сражались бы за монархию, а так им пришлось сложить оружие и подчиниться Временному правительству.
Некоторые февралисты умудряются даже выдать февральский грех за добродетель и утверждают, что раз Государь Николай II отрекся от Престола и передал через брата Михаила власть Временному правительству, то все законопослушные верноподданные обязаны были исполнить последнюю волю своего Царя и подчиниться революционному правительству. В такой интерпретации Февраль выступает как последовательная и законная передача верховной власти от Николая к Михаилу, от Михаила к Временному правительству, а последнее оказывается, чуть ли не правопреемником императорского правительства, а то и самой Российской Империи.
Такова в общих чертах лукавая логика февралистов, господствующая на протяжении почти столетия даже в умах людей, считающих себя православными и монархистами. Естественно, что при таком понимании Февраля становится безсмысленно говорить о нарушении верноподданнической присяги и клятвы 1613 г, ибо отказ Царя от царства лишает эти клятвы всякой нравственный силы и по существу упраздняет их.  Если Царь сам с себя снял корону, сам не хочет править своим народом, то, конечно, и народ становится свободен от всяких обязательств по отношению к Царю.
Для решительного преодоления февральского греха и его последствий русскому человеку необходимо отбросить накопившуюся за столетие февральскую ложь и перестать повторять россказни об «отречении» Государя Императора Николая II от престола, «законности» революционного Временного правительства и «преемственности» послефевральской России с православной Российской Империей. Для истинно-православного христианина, который рассматривает православное Самодержавие не как политическую доктрину, а как неотъемлемую часть церковного вероучения, такая трактовка неприемлема вдвойне.
Утверждать, что Государь Император Николай II в марте 1917 г «отрекся» от Престола, значит утверждать, что он отрекся от своей клятвы, принесенной при священном короновании, в которой обещался блюсти вверенный ему Богом народ в правоверии и благочестии, и отдал этот народ на растерзание волкам в овечьих шкурах. После такого отречения, т.е. отказа исполнять возложенные на него самим Богом обязанности Царя, он уже не может почитаться ни мучеником, ни святым, ни православным царем, а должен рассматриваться как вероотступник. Иными словами, распространение лжи об «отречении» есть замаскированная форма хулы на Царя-мученика.
Утверждать, что передача Государем Императором Николаем II верховной власти своему брату Михаилу, осуществленная в нарушение Основных законов Российской Империи, является актом свободной воли Государя, а не политическим прикрытием совершенного заговорщиками государственного переворота,  значит утверждать, что Государь Николай II являлся сознательным разрушителем вековых устоев Империи и священных принципов Самодержавия, главным виновником возникшей смуты и первоисточником цепочки последующих беззаконий. Иными словами, попытка выдать свержение Царя с Престола за «законную» передачу власти ведет к необходимости отрицать саму Февральскую революцию, как не имевшую место, и объявлять виновником всех нестроений самого Государя.
В действительности же произошла не «передача» верховной власти, а её захват революционерами, обставившими этот захват изданием подложных царских «манифестов» и «актов» об «отречении». Все подобного рода бумажки, изданные от имени Государя, имеют не больше значения и силы, чем полученные под пытками в НКВД «добровольные» признания и самооговоры замученных чекистами людей. Поверить в  подлинность этих бумажек мог только или сознательный изменник, или убоявшийся постоять за своего Царя трус, или умственно ограниченный человек, готовый верить любой, даже самой низкопробной, лжи, сплетням и слухам. Для всякого же верноподданного было очевидно, что находясь в здравом уме и будучи свободным в своей воле, Государь Император таких бредовых и юридически безграмотных бумажек издать не мог. Поэтому настоящих верноподданных такого рода бумажки должны были побудить не к поспешному признанию власти  Временного правительства, а к решительной борьбе с этим самозваным правительством всеми имеющимися в их распоряжении средствами.
Утверждать, что рожденное революцией Временное правительство является законной властью, которой надо повиноваться «не за страх, а за совесть», как об этом повсеместно говорилось с церковных амвонов в марте 1917 года, значит утверждать, что революция есть не антихристово, а христианское дело, ведущее свое начало не от диавола, а от Бога. В действительности же первым революционером был сам сатана, поэтому любая революция направлена на ниспровержение божественного мiропорядка и замену его «новым мiровым порядком» антихриста. Поэтому участие в революции, одобрение её или просто попустительство ей уже является грехом для православного христианина, а признание созданной революцией власти есть открытое отступничество от Бога.
Утверждать далее, что Временное правительство, хотя и революционным путем возникшее, всё же заслуживает признания, как получившее а «Акте» Великого князя Михаила Александровича санкцию управлять страной до Учредительного Собрания, которое «своим решением об образе правления выразит волю народа», значит утверждать, что русский народ до сих пор, якобы,  не определился с образом правления у себя в стране, а только собирается решить этот вопрос, да ещё и «на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования».
В действительности же русский православный народ на Церковно-Земском Соборе 1613 года окончательно и безповоротно определился, что управлять им до скончания века будут Цари из Дома Романовых, верность которым он засвидетельствовал особой клятвой, связав ею как современников Собора, так и их потомков. Изменить это соборное решение 1613 года о верности Романовым не вправе никто, и с тех пор ни в каких «Учредительных Собраниях» русский народ не нуждался, не нуждается и нуждаться не будет. Признать такое «Учредительное Собрание» правомочным пересмотреть решение Собора 1613 г, значит поставить себя под клятву этого Собора и тем самым лишиться спасения в вечности. Согласиться на «Учредительное Собрание» значит согласиться с тем, что источником верховной власти в государстве является не Бог, а народ, т.е. признать чисто демократический принцип власти, при котором «православнии Государи возводятся на престолы не по особливому о них Божию благоволению», а «по воле народа». Иными словами, что Временное правительство, объявившее себя подчиненным демократическому Учредительному Собранию, что православные христиане, подчинившееся этому «народному» правительству, ставят себя под клятву Собора 1613 года и под анафему о восстающих на царскую власть, положенную в Неделю торжества Православия.
Утверждать, что самим фактом «отречения» Государя Императора от Престола будто бы автоматически отменяется и данная ему верноподданническая присяга, значит утверждать, что принесенная перед Крестом и Евангелием клятва есть пустой и ни к чему не обязывающий обряд, хранить верность которому можно постольку-поскольку, и прекратить действие которого каждый волен исходя из своих собственных соображений.
В действительности же присяга есть данный пред Богом обет верности Помазаннику Божию, который для того и приносится перед Крестом и Евангелием, чтобы подчеркнуть его абсолютный, а не относительный характер. Сложить с себя этот обет по собственному желанию никто их принявших присягу не имеет права; освобождение от клятв этого обета наступает только со смертью Помазанника Божия, после чего действие обета немедленно переносится на его законного наследника. Во все остальных случаях разрешить от присяги может только Церковь своим особым актом, объявляющим Царя неправославным и упраздняющим действие таинства мvропомазания на Царство. Без такого акта православный христианин ни при каких обстоятельств не имеет права самоосвободить себя от верноподданнической присяги, и такой порядок установлен именно для того, чтобы сделать невозможной ситуацию, при которой от имени Царя, плененного заговорщиками, начнут выходить разного рода «акты» и «манифесты» об упразднении монархии.  Поэтому свержение Царя с престола, хотя бы и замаскированное под «отречение», это не повод для освобождения от присяги на верность Царю, а повод для её исполнения, и притом не в пассивной, а в активной форме. Пока Государь остается Помазанником Божиим, принесенная ему присяга сохраняет свою силу даже после свержения его с Престола заговорщиками или революционерами, а сам он продолжает оставаться Царем для своих подданных, которые во исполнение данной ему присяги обязаны начать борьбу за возвращение Престола своему законному Государю. В противном случае получается, что достаточно какому-нибудь самозванцу свергнуть Царя и захватить власть, как сразу же Царь становится «бывшим», а все его подданные должны поспешить признать самозванца и хранить ему верность, пока кто-нибудь не свергнет в свою очередь и его, после чего следует изменить и ему и признать нового захватчика власти, и так до бесконечности.
Сами революционеры прекрасно понимали всю недостаточность сфальсифицированных ими «актов» об «отречении» и сохраняющуюся опасность реставрации, пока свергнутый Царь остается Помазанником Божиим. Вот почему члены Петроградского религиозно-философского общества, этого идейного штаба масонского заговора, на своих заседаниях 11-12 марта постановили довести до сведения Временного правительства следующее: «Принятие Синодом акта отречения царя от престола по обычной канцелярской форме “к сведению и исполнению” совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности факту, которым Церковь признала Царя в священнодействии коронования помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответственный акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу таинства царского мvропомазания, по аналогии с церковными актами, упраздняющими силу таинств брака и священства». Вопрос, как известно, был разрешен другим путем: Синод встал на путь клятвопреступления и вовлек в это клятвопреступление практически весь народ, что и сделало реставрацию морально невозможной.
Таким образом, в феврале-марте 1917 года в России произошла антимонархическая масонская революция, свергнувшая с Престола Государя Императора Николая II, которого никто из его подданных (за исключением единиц) не пожелал защищать ни до, ни во время, ни после этого свержения. Эта революция, как и всякая революция, являлась очевидным беззаконием, она подготовила почву для того предельного Беззаконника, «которого пришествие по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными» (2 Фес.2:8). Результатом этой богопротивной революции явилось создание совершенно беззаконной власти – сначала в лице Временного правительства, а затем в лице Совнаркома – узаконение и оправдание которой есть приобщение к духу Антихриста, если не прямой переход в его лагерь. Для Православной Церкви было абсолютно неприемлемо благословение и участие в деяниях этой власти с самого первого дня ее существования, т.е. с  1(14) марта 1917 г, и если подобный грех произошел, да ещё и сделался массовым, то православному христианину надлежит изыскивать не пути и способы оправдания этого греха, а пути и способы его осуждения, раскаяния и искоренения его последствий.