Церковные корни февральского греха. Часть VI

Версия для печати

Церковные корни Февральского греха.

39. Картина церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г, будет неполной, если не проследить их развитие после марта 1917 г, а также отношение к ним в Зарубежной и Катакомбной Церквах, от которых Российская Православная Церковь ведет свое каноническое преемство.
После того как 3(16) марта 1917 года Святейший Правительствующий Синод не стал самораспускаться в соответствии со статьей 65-ой Основных законов Российской Империи, а признал обер-прокурора самозваного Временного правительства, попавшего под анафему Православной Церкви, он перестал быть каноническим органом высшего церковного управления, а сделался революционной структурой, распоряжения которой стали для членов Русской Церкви необязательными. Этот революционный Синод не может извинять свои действия тем, что события захватили его врасплох, т.к. на протяжении полутора месяцев после 2 марта 1917 г. он не только не предпринял никаких мер для восстановления канонического порядка управления Русской Церковью, т.е. возвращения на Престол арестованного Помазанника Божия, являвшегося высшей инстанцией церковного управления, но наоборот занимался «углублением революции» и активным разрушением канонического порядка, установленного Духовным регламентом.
14(27) апреля в этом революционном Синоде по постановлению Временного правительства была произведена смена его состава. В новый состав Синода вошли: архиепископы Платон (Рождественский), Сергий (Страгородский) и Агафангел (Преображенский), епископы Михаил (Богданов) и Андрей (князь Ухтомский),  протопресвитер Николай Любимов и протоиереи Александр Рождественский,  Александр Смирнов и Феодор Филоненко (два последних – члены мятежной Государственной думы). Этот новый состав Синода не имел даже и тени каноничности. Если первый состав революционного Синода хотя бы формально был образован из архиереев бывшего Святейшего Правительствующего Синода, законно призванных к высшему церковному управлению Помазанником Божиим, но предавших и его и Церковь, то новый состав целиком был назначен самозванцами, не имевшими никаких полномочий по управлению Церковью.
Обновленный революционный Синод продолжил дело своего предшественника по закреплению «завоеваний» Февральской революции в церковной области и недопущению восстановления в России православного Самодержавия. При активном участии этого Синода шло изгнание с кафедр «реакционных» архиереев, которых заменяли выбранные «церковной общественностью» архиереи демократической формации. Грех клятвопреступления прежнего Синода новый Синод довершил определением от 28 апреля 1917 г, согласно которому всем священнослужителям, лишенным сана за свои «политические убеждения» (т.е. по существу за измену), предлагалось обращаться в Синод с ходатайством о восстановлении в священном сане. Этим определением революционный Синод фактически объявлял, что не только попрание верноподданнической присяги свергнутому с престола Государю не является преступлением, но даже и в прошлом, когда Государь был на престоле, изменническая деятельность священников-революционеров была оправданной и, во всяком случае, не греховной.
Однако главным делом нового состава Синода стало воплощение в жизнь давней мечты всех церковных смутьянов и либерально-масонской «общественности» – созыв на демократических началах общецерковного собрания для осуществления церковно-государственной революции. Этому представительному собранию решено было присвоить громкое название «Всероссийского Поместного Собора». Организаторы и устроители сего «Собора» заранее наделяли его непререкаемым авторитетом и высшими церковными полномочиями, рассчитывая, что в будущем это поможет им навязать постановления этого собрания в качестве общеобязательных церковных законов. Послание и определение Синода о созыве так называемого «Всероссийского Поместного Собора»  были изданы 29 апреля (12 мая) 1917 г.
Эта затея революционного Синода с созывом «Собора», получившая полную поддержку Временного правительства, изначально являлась неканоничной, а сам намечаемый «Собор» в сложившихся условиях приобретал статус самочинного сборища. Никакая масонская революция не в силах была отменить основополагающих принципов канонического бытия Православной Российской Церкви, согласно которым верховной инстанцией церковного управления является Помазанник Божий – Император и Самодержец Всероссийский. Без воли и согласия этого лица не могли созываться никакие «Соборы» и проводиться какие-либо реформы церковного управления. После свержения  Помазанника Божия с Престола и его ареста, сделавшего невозможным участие Царя в церковных делах, каноническое управление Церковью оказалось разрушенным. Святейший Синод, признавший новую власть, сделался учреждением неканоническим. В таких условиях всем членам Церкви и, прежде всего, епископам надлежало предпринять все усилия для скорейшего восстановления канонического церковного строя, т.е. следовало добиваться освобождения из-под стражи Помазанника Божия и возвращения его на Престол, что сделало бы возможным исполнением им своих церковных обязанностей. До этого момента епископам надлежало самостоятельно управлять своими епархиями, а организация какого-либо временного высшего церковного управления, если и была возможна, то только с целью облегчения и ускорения освобождения Царя, а никак не с целью дальнейшего углубления революции. Но революционный Синод, встав 3 марта на неканонический путь, больше с него уже не сворачивал и упорно продолжал разрушение Русской Церкви.
Состав созываемого «Всероссийского Поместного Собора» был тщательно подтасован. Положение о порядке созыва «Собора», утвержденное революционным Синодом 5 июля, предусматривало невиданное в истории вселенской Церкви широчайшее представительство клириков и мiрян. Выборы делегатов на «Собор» проходили в атмосфере разнузданной антимонархической пропаганды и дикой травли всех сторонников «старого строя». В таких условиях верные православию благочестивые клирики и мiряне, и без того составлявшие меньшинство, смогли просочиться на «Собор» лишь в единичном количестве, большинство же избранных «соборян» держалось цареборческой ереси. Среди делегатов «Собора» широко были представлены члены кадетской и эсеровской партий, и даже имелись явные масоны. Состав архиереев, призванных к участию в «Соборе», также был старательно отфильтрован. Незаконно лишенные своих кафедр столичные митрополиты Макарий (Невский) и Питирим (Окнов) на «Собор» допущены не были, вместо них там заседали захватившие их кафедры революционно-демократическим порядком архиеп. Тихон (Белавин) и еп. Вениамин (Казанский). Революционный Синод постановил, что право присутствовать на «Соборе» имеют только епархиальные архиереи, тогда как викарные епископы и епископы, находящиеся на покое (в число последних входили и архиереи, смещенные революцией), могут прибыть на «Собор» только по особому приглашению Синода. В результате таких манипуляций из 180 архиереев (из них 21 на покое), имевшихся в Русской Церкви на 1 марта 1917 г, на «Собор» попало только 79, т.е. менее половины епископата, а реально на рабочих заседаниях присутствовало 50-60 епископов, т.е. менее трети епископата. И, конечно, на «Соборе» отсутствовала самая главная фигура, без которой до сих пор не обходился ни один поместный Собор ни в Византии, ни в России, но участие которой в так называемом «Всероссийском Поместном Соборе» даже и не предусматривалось  – православный Самодержец. Это обстоятельство являлось ключевым, и попытка революционного Синода созвать Собор за спиной живого Помазанника Божия, беззаконно лишенного свободы, превращала этот «Собор» в нелегитимное сборище «красных попов», а решения этого «Собора» заранее лишала всякой канонической силы и значения.
Временное правительство, внимательно следившее за подготовкой «Собора», в целом осталось довольно проделанной Синодом работой и «милостиво» разрешило открыть «Собор», выделив на его проведение 2 млн. рублей денег. Приветствовать «Собор» прибыли виднейшие масоны из состава правительства: министр-председатель А.Ф. Керенский, министр внутренних дел Н.Д. Авксентьев и министр исповеданий А.В. Карташёв, который на заседании 16 августа 1917 года обратился к «Собору» с такими словами: «Временное правительство гордо сознанием видеть открытие сего торжества под его сенью и защитой. То, чего не могла дать русской национальной церкви власть старого порядка (т.е. чего не мог дать Церкви Господь через Своего Помазанника), с лёгкостью и радостью предоставляет новое правительство, обязанное насадить и укрепить в России истинную  свободу» (т.е. свободу от Христа и от Царя). С точки зрения истинного Православия это характеристика, данная масонами так называемому «Всероссийскому Поместному Собору», является для последнего уничтожающей.
Как и созвавший его Синод «Собор» все свои усилия направил не на ликвидацию церковной смуты, вызванной лишением Церкви её верховного защитника и благодетеля – Православного Царя, а на углубление этой смуты и придание церковной революции необратимого характера. Да и трудно было ожидать, что неканонично созванное неканоничной инстанцией собрание озаботится восстановлением церковных прав Императора и наведением канонического порядка в Церкви. Напротив, арест и изоляция Помазанника Божия, как лица, наделенного высшими полномочиями по управлению Церковью, были только на руку членам революционного «Собора», т.к. это позволяло им относительно безболезненно захватить эти полномочия и осуществить вожделенные «реформы» Церкви, которым до сих пор препятствовал Царь, понимавший гибельность этих «реформ». Вот почему за все время работы «Собора» его руководящие органы не только не поднимали перед «благоверным временным правительством» вопрос об освобождении Императора и его Семьи из заточения, но даже не требовали от этого правительства разъяснений относительно причин его ареста. Проблемы Царя для «Собора» не существовало, в документах и выступлениях членов «Собора» он именовался не иначе как «бывшим», а попытки отдельных ораторов выступить в защиту Царя решительно и быстро пресекались руководством «Собора». И позднее, когда «благоверное Временное правительство» сменил не столь благоверный Совнарком, начавший аресты отдельных членов «Собора», последний, протестуя против этих арестов и ходатайствуя за арестованных, продолжал хранить гробовое молчание о судьбе Царя.
Приход к власти большевиков, который, казалось бы, должен был отрезвить членов «Собора» и заставить их по иному взглянуть на всё происшедшее с  Февраля 1917 г, не изменил направленность работы «Собора». Напротив, «Собор» перешел от слов к делу и принял решение об организации патриаршего управления Церковью и создании в помощь патриарху новых органов управления – Священного Синода и Высшего церковного совета. Этот был открыто антиканонический акт, т.к. происходило откровенное похищение церковных прав Помазанника Божия, лишенного возможности защищать эти права; при этом такая ситуация сложилась отнюдь не «естественным» образом, а стала следствием насильственного заточения «внешнего епископа» Церкви, чему активно содействовал «Собор» и созвавший его неканонический революционный Синод. По сути дела произошел захват высшей церковной власти группой церковных бесчинников, осуществленный под прикрытием революционных светских властей – сначала Временного правительства, а затем Совнаркома. Это группа  выделила из своей среды лидера, присвоив ему титул «Патриарха» и наделив его практически неограниченным полномочиями церковного монарха. Была осуществлена заветная мечта русских папистов – вместо Помазанника Божия над Церковью был поставлен Первосвященник, а Царь был переведен в разряд мiрян и признан недостойным не только каких-либо церковных полномочий, но даже личной свободы.
При этом «Собор» (а ранее него революционный Синод) проявил удивительную непоследовательность: вычеркнув Царя из богослужений и лишив его всех прав по управлению Церковью, он, тем не менее, не снял с него Помазания и не упразднил действие таинства коронования. Этим «Собор» сам себя загнал в канонический тупик, т.к. мvропомазание православных Царей как раз и означает их благодатное призвание к руководству народом Божиим, т.е. Церковью. Именно на этом Помазании и основаны все права Царей и Императоров по управлению Церковью, и пока жив Помазанник, любые изменения церковных порядков в обход его являются неканоничными. Отказавшись снять с Царя Помазание, «Собор» и Синод, по сути, оставили себе только один выход из этого канонического тупика – физическая смерть Помазанника Божия. Видимо к такому исходу «Собор» подсознательно и стремился, почему ровным счетом ничего и не предпринял для защиты и освобождения Царя, а его убийство воспринял почти с облегчением, осудив его лишь как нарушение заповеди «не убий», а не как ритуальное мистическое злодеяние. При этом осуждение ограничилось устной дискуссией, а никакого официального соборного акта в связи с убийством Помазанника Божия издано не было.
Вершиной предательской деятельности «Собора» стало принятие им на заседании 26 февраля 1918 г. (ст. ст.) решения об исключении из чина анафемы в Неделю торжества Православия 11-го анафематствования о восстающих на Царскую власть. Т.е. вместо покаяния в Февральском грехе, «Собор» просто исключил его из списка грехов. После такого решения этот так называемый «Всероссийский Поместный Собор» потерял в глазах истинно-православных христиан не только канонический, но и всякий нравственный авторитет.
Таким образом, итогом деятельности так называемого «Всероссийского Поместного Собора» стала организация неканонической системы управления Русской Церковью, при которой Она возглавлялась патриархом и Собором при наличии живого Помазанника Божия, который от своих прав по управлению Церковью не отказывался, своего согласия на созыв этого «Собора» и изменение порядка церковного управления не давал, в самом «Соборе» не участвовал, никогда не утверждал его решений, в частности избрания новоиспеченного  патриарха.
Злодейское умерщвление Помазанника Божия законсервировало неканонический характер новой системы управления. Если до этого злодеяния ещё оставалась возможность исправить неканоническое положение, либо путем восстановления старой Синодальной системы управления, либо путем утверждения Помазанником Божиим проведенных церковных преобразований и выборов патриарха, то после убийства Царя обе эти возможности отпали. Более того теперь институт патриаршества помимо своей неканоничности и фактически обезсмыслился, т.к. исторически патриаршество возникло в рамках православной монархической государственности как институт Симфонии Церкви и Царства. Вне рамок такой государственности в этом институте нет никакого смысла, он становится или фикцией или орудием разрушения Церкви.
В конечном итоге, все неканонические нагромождения так называемого «Всероссийского Поместного Собора» разрушила сама жизнь. Начавшиеся страшные гонения привели к ликвидации патриаршества и других, искусственно созданных революцией, институтов, и Церковь опытным путем вернулась к тому каноническому порядку, на который и следовало встать сразу после свержения Государя с престола: самоуправление архиереев и организация временных органов высшего управления, действующих лишь до момента восстановления престола православных Царей.
40. Самосознание Катакомбной и Зарубежной Церквей характеризуется двойственностью и непоследовательностью по отношению к Февральскому греху.
С одной стороны чудовищные последствия революции были слишком очевидны для церковных людей, чтобы не вызвать её осуждения и не возбудить желания вернуться к порядкам, разрушенным революцией. С этой точки зрения история обеих частей Русской Церкви дает отрадные примеры отказа от многочисленных февральских заблуждений, возвращения к идее церковного монархизма, понимания величия подвига и глубины святости последнего Русского Царя, осознания необходимости искреннего покаяния в грехах, приведших к революции и падению Империи. Но с другой стороны, произошедшая переоценка ценностей и пересмотр ряда мiровоззренческих установок в практическом плане серьезных последствий не имели. Связано это было, прежде всего, с личной причастностью большинства членов Катакомбной и Зарубежной Церквей к Февральскому отступничеству от Царя. Открыто признать эту причастность имели мужество очень и очень немногие. Отсюда следовала половинчатость в отношении Февраля: он хоть и осуждался, но корни его искали где угодно, только не в церковной среде, и виновниками его указывали кого угодно, только не представителей епископата и клира Православной Церкви. Соответственно наблюдалась и избирательность в отношении последствий Февраля: отвергались и осуждались только те из них, к которым не была причастна церковная иерархия.
Так и Катакомбная и Зарубежная Церкви упорно продолжали держаться за фикцию так называемого «Всероссийского Поместного Собора», ошибочно полагая, что отречение от этого самочинного сборища лишает их канонических оснований своего существования. В действительности же этот «Собор», как и всё порожденное революцией, мог дать Церкви только несчастья и каноническое неустройство, и вдвойне абсурдно было цепляться за этот нелегитимный «Собор», когда, начиная со второй половины 20-х годов, сама жизнь разрушила искусственные бумажные конструкции, им созданные, и вернула бытие Катакомбной и Зарубежной Церквей в каноническое русло. Столь же неправильным было ссылаться на этот февральский «Собор» и его постановления в полемике с еретиком Сергием (Страгородским), поскольку сергианская ересь была не отрицанием Февраля, а его логическим развитием. Например, одним из излюбленных доводов против требования Декларации дать подписку о лояльности советской власти, была ссылка на постановление «Собора», разрешавшее членам Церкви придерживаться любых политических взглядов. В действительности же это постановление было столь же далеко от истинного Православия, что и сергианская «лояльность». Член Церкви  вовсе не свободен в своих политических взглядах, а обязан придерживаться взглядов и убеждений монархических, и сергианскую подписку нельзя было давать исключительно по этой причине.
Столь болезненная привязанность к «Собору» объяснялась, главным образом, тем, что многие Отцы Катакомбной и Зарубежной Церквей были участниками этого сборища, и им трудно было быстро переломить себя и признать, что тогда они в послефевральском угаре и ослеплении занимались не строительством Церкви, а Её разрушением.
Документальные свидетельства о жизни Катакомбной Церкви достаточно скудны, поэтому полную картину отношения к Февральскому греху можно воссоздать только для Зарубежной  Церкви.
Первый период существования Зарубежной Церкви неразрывно связан с именем одного из виднейших русских иерархов митр. Антония (Храповицкого). Этот архиерей, имевший до Февраля репутацию монархиста и черносотенца, в революцию малодушно оступился от Царя, согласился считать его свержение с Престола «отречением» и прекратил его поминовение за богослужением за два дня до того, как об этом официально распорядился революционный Синод. Заявлявший до революции, что «от верности Царю меня может освободить только его неверность Христу», митр. Антоний после Февраля православному Царю изменил и признал заведомо неправославное Временное правительство. Говоривший в свое оправдание в начале революции (5 марта), что «если бы Царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него», он в дальнейшем, когда Государь действительно попал в темницу, ни стоять, ни тем более умирать за него уже не призывал. Митр. Антоний был активным участником так называемого «Всероссийского Поместного Собора» и сторонником патриаршества, позабыв, что без Царя идея Патриарха теряет всякий смысл.
Вместе с тем, попав в эмиграцию и возглавив РПЦЗ, митр. Антоний оказался одним из первых, кто встал на путь решительного осуждения Февраля. Карловацкий Собор 1921 г, проходивший под его председательством, прямо высказался за восстановление на Всероссийском Престоле законного Царя из Дома Романовых. Чуть позднее, в 1924 г. соответствующее прошение о «возстановлении престола православных царей» было введено в молитву о спасении России, читаемую за литургией. Сам митр. Антоний считал принятые Собором решения недостаточными и в 1922 году в статье «Церковь и политика» писал, что Карловацкий Собор «если в чём провинился, то разве в том, что он не высказал с достаточной силою осуждения революции 1917 года и низвержения Государя. Кто же будет отрицать, что февральская революция была столько же богоборческой, сколько и противомонархической? Кто может осуждать большевицкое движение и в то же время одобрять Временное правительство?» Позднее митр. Антоний официально признал Великого Князя Кирилла Владимировича Императором Всероссийским и призвал к повиновению ему как законному Государю всех членов Церкви.
Однако, в целом при митр. Антонии решительного осуждения Февральского греха в Зарубежной Церкви не случилось. Ни одно из постановлений революционного Синода отменено не было. Само участие Церкви в Февральской революции стыдливо замалчивалось. Продолжалось поклонение перед идолом «Всероссийского Поместного Собора» и фигурой патриарха, от которых РПЦЗ выводила свое преемство. Монархические усилия митр. Антония и группы его единомышленников наталкивались на мощное сопротивление идейных февралистов, составлявших в РПЦЗ большинство. Сам митр. Антоний, порвав с Февралем, публично не осудил своей личной причастности к нему, чем в значительной степени обесценил свое возвращение к церковному монархизму.
При преемнике митр. Антония митр. Анастасии (Грибановском) существенного продвижения в вопросе осуждения и преодоления Февральского греха в РПЦЗ также не произошло. Крупным событием в начале первоиераршества митр. Анастасия стал II Всезарубежный Собор, проходивший в 1938 г. в Сремских Карловцах. Этот Собор помимо очень сильного Послания, в котором Февральский грех предательства и убийства Помазанника Божия  прямо назывался главной причиной гибели России, постановил вернуть в чинопоследование Недели торжества Православия анафематизм о восстающих на Царскую власть, который был самочинно удален участниками так называемого «Всероссийского Поместного Собора». Однако при этом не последовало никакого осуждения этого «Собора», дерзнувшего на подобное богохульство, а также разъяснения, как так получилось, что на протяжении целых 20 лет этот анафематизм был удален из богослужения.
После трагически закончившейся для России Второй Мiровой войны Синод РПЦЗ вынужден был перебраться из Югославии в демократические США. Нахождение в масонской среде не могло способствовать поиску путей по преодолению наследия Февраля, а скорее затрудняло его. Послевоенные годы первоиераршества митр. Анастасия в этом отношении были отмечены лишь появлением крупных духовных мыслителей (свт. Иоанн (Максимович), архиеп. Аверкий (Таушев), архим. Константин (Зайцев) и др.), сумевших с позиций православной историософии идейно осмыслить Февраль и его причины. Однако даже в их трудах вопрос об активном участии духовенства в свержении монархии обходился стороной или рассматривался лишь в русле общей вины русского народа в Феврале. В церковно-каноническом плане после войны также никаких подвижек не произошло: РПЦЗ продолжала пользоваться искаженными революцией богослужебными текстами, из которых были вымараны упоминания о царях;  на церковных службах по-прежнему возносились молитвы о неправославных, зачастую откровенно масонских властях стран пребывания РПЦЗ; авторитет и канонический статус так называемого «Всероссийского Поместного Собора» сомнению  не подвергался; была создана искаженная февральскими мифами официальная церковная история.
Сам митр. Анастасий был известен почитанием Царя-Мученика, но при этом избегал говорить о своей личной причастности и причастности других архиереев к  Февральскому греху. Например, в своем знаменитом «Похвальном слове», посвященном памяти убитых большевиками митр. Владимира (Богоявленского) и митр. Вениамина (Казанского), он сознательно умалчивает об активном участии этих архиереев в свержении монархии и недопущении её реставрации, следствием чего и стал приход к власти большевиков, от рук которых митрополиты и пострадали.
Третий Первоиерарх РПЦЗ митр. Филарет (Вознесенский) в отличие от своих предшественников к Февральскому греху напрямую причастен не был, т.к. во время революции был ещё подростком, поэтому у него не могло быть личных причин, препятствующих преодолению этого греха. Однако в его время самосознание членов Зарубежной Церкви уже активно разрушалось либерально-масонскими идеями и лжеучениями, в частности отношение к демократии как власти «от Бога» стало в РПЦЗ господствующим. В таких условиях митр. Филарет должен был думать уже не о грехе Февраля, а скорее о том, как сохранить в РПЦЗ хотя бы  то, что она уже имела.
При митр. Филарете самым значительным достижением на пути преодоления февральского греха стала канонизация в 1981 году святого Царя-Мученика Николая II и его Семьи. Одним этим актом смывалась вся та духовная и нравственная грязь, которую на протяжении десятилетий выливали на Государя и Государыню, а все их ругатели и «критики» сразу попадали в разряд богохульников. Служба Царю-Мученику, составленная архиеп. Антонием (Синкевичем), была исполнена покаянными мотивами и недвусмысленно упоминала о февральском грехе. Однако даже такое отрадное событие как прославление Царя было смазано одновременной канонизацией вместе с ним таких лиц как митр. Владимир (Богоявленский) и патр. Тихон (Белавин), членов революционного Синода первого состава и активных участников свержения монархии и совращения русского народа в грех клятвопреступления, при этом в богослужебном поминовении Новомучеников эти два иерарха были поставлены выше Царя. Точно также на иконе Новомучеников и Исповедников Российских, написанной к прославлению архим. Киприаном (Пыжовым), в центре образа находились эти два иерарха, а Царь в полном соответствии с папистской доктриной оказался помещенным среди мiрян. Само появление такой иконы неканонического письма, отражающей не православное, а католическое учение о месте Царя в Церкви, свидетельствовало о том, насколько неглубоким на тот момент было понимание Февральского греха в РПЦЗ и недостаточным покаяние в нем. Также совершенно непостижимым выглядело причисление к лику Новомучеников еп. Андрея (кн. Ухтомского) ярого цареборца, хулителя Самодержавия и персонально Государя Императора Николая II.
Во всем остальном, что касается февральского греха, никаких изменений  в лучшую сторону при митр. Филарете не произошло. Богослужение в РПЦЗ совершалось по февральским чинопоследованиям; продолжались возноситься молитвы за масонские власти демократических стран Запада; активное участие духовенства в свержении монархии по-прежнему упорно замалчивалось; отношение к так называемому «Всероссийскому Поместному Собору» нисколько не изменилось; официальная церковная история Февраля пополнилась новыми мифами.
При четвертом Первоиерархе РПЦЗ митр.  Виталии (Устинове) вопрос о Феврале вообще не поднимался. Этот период характеризуется борьбой за само существование РПЦЗ, сохранение её самостоятельности и независимости от мiровых антихристианских сил. При митр. Виталии Зарубежную Церковь окончательно захватила апостасия, одним из признаков которой стало бесшумное исчезновение из молитвы о спасении России прошения о «возстановлении престола православных царей».
Таким образом, за всю историю РПЦЗ правдивого слова об активном участии церковной иерархии в свержении монархии и установлении демократии сказано не было, равным образом не было предпринято и никаких серьезных церковных усилий по преодолению совершенного в Феврале греха. Все предпринимаемые меры носили половинчатый характер, обличения февральского греха были недостаточными, стремление оправдаться всегда перевешивало над желанием покаяться в этом грехе, молитвенно-богослужебная жизнь развивалась на основах, заложенных февральской революцией.
41. Почти вся церковная литература о Феврале, написанная историками и публицистами РПЦЗ, характеризуется лукавым умолчанием о той роли, которую сыграло духовенство в свержении монархии и утверждении демократического строя; неправославным изложением учения о Симфонии и месте Царя в Церкви; широким мифотворчеством, подменяющим реальную историю, и даже открытым извращением фактов.
Так в фундаментальной работе архиеп. Серафима (Соболева) «Русская идеология», написанной по благословению II Всезарубежного Собора и посвященной разъяснению основ православного Самодержавия, в качестве идеала церковно-государственных отношений преподносится концепция «православного папизма» патр. Никона, а последний изображается как великий исповедник веры.  Однако именно усвоение большинством русских иерархов папистских заблуждений стало одной из причин «недовольства» архиереев церковной властью Царя, вылившегося, в конце концов, в февральское предательство.
У целого ряда авторов, включая даже такого крупного авторитета РПЦЗ как архиеп. Аверкий (Таушев), встречается чисто февралистское истолкование явления «Державной» иконы Божией Матери, согласно которому это явление якобы означает, что со 2 марта 1917 г. Россией вместо Государя незримо «правит» сама Пресвятая Богородица, взявшая попечение о России и русском народе в свои руки. Данное толкование является совершенно произвольным. Поскольку такое царствование Божией Матери есть разновидность теократии, а теократия (т.е. прямое божественное правление) несомненно лучше монархии, то и революция, свергнувшая Царя земного и «приведшая к власти» Царицу Небесную, получается уже не злом, а величайшим благом и проявлением милости Божией к русскому народу. В действительности же явление «Державной» иконы гораздо правильнее понимать как указание на приближающийся гнев Божий и страшную кару за февральский клятвопреступный бунт против Царя – Помазанника Божьего, отвратить которые возможно только обратившись к Богородице со слезной молитвой о возстановлении престола православных царей.

 

Так называемый «Всероссийский Поместный Собор» практически во всех сочинениях церковных историков Зарубежья предстает как исключительно лучезарное событие и является абсолютно неприкасаемым для критики. Например, известный исповедник проф. И.М.Андреев в своей работе «Краткий обзор истории Русской церкви от революции до наших дней» называет этот «Собор» не иначе как «величайшим чудом милости Божией». Получается, что при власти Помазанника Божия Господь сотворить этого «чуда» не пожелал, и лишь после свержения Помазанника и прихода к власти масонов настали условия для проявления подобного рода «милостей Божиих». При таком понимании происходящего ничего не остается, как признать и саму Февральскую революцию «чудесным» событием, приведшим к власти людей, способных по «милости Божией» творить «чудеса» при Самодержавии невозможные.
Почти все церковные историки РПЦЗ активно занимались переписыванием истории Февраля и перетолкованием фактов с целью вывести Церковь и особенно её иерархию из числа виновников февральской катастрофы.
Так, официальный биограф митр. Антония (Храповицкого) архиеп. Никон (Рклицкий) в своем многотомном «Жизнеописании блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого» ключевым событиям февраля-марта 1917 г, связанным с так называемым «отречением» Государя от Престола, уделяет менее одной (!) страницы. Процесс перехода власти от Государя Николая II к Временному правительству излагается архиеп. Никоном в строгом соответствии с февральской мифологией, затем преосвященный автор заключает: «Таким образом, Русская Православная Церковь, не принимая никакого (?) участия в происшедшей в России революции, фактически должна была (??) признать Временное правительство временной законной властью Русского государства, возносить о нем в церквях на общественных богослужениях молитвы как «о благоверном правительстве» и подчиниться его распоряжениям». После этого архиеп. Никон сразу же переходит к ожесточенной критике «благоверного правительства» и его церковной политики, не поясняя, правда, почему, несмотря на столь великие безобразия этого правительства, Церковь до последнего продолжала «возносить о нем молитвы» и «подчиняться его распоряжениям». Утверждение о том, что Церковь «не принимала никакого участия в революции» является откровенной ложью. Церковь активно участвовала в революции, но, к сожалению, не в качестве контрреволюционной силы, борющейся за реставрацию монархии, а в качестве попутчицы «благоверного Временного правительства» и его помощницы в деле разрушения монархических начал русской жизни и насаждения новых демократических порядков.
Другой известный идеолог РПЦЗ еп. Григорий (Граббе) в своей книге «Русская Церковь перед лицом господствующего зла» дает следующее, заведомо искаженное, описание февральских событий: «Государственный переворот в феврале—марте 1917 года осуществился для большинства русских людей совершенно неожиданно. Он всех застал врасплох, в том числе, конечно, и Святейший Правительствующий Синод. Большинство членов его к тому же было в отсутствии, уехав из Петрограда в свои епархии с наступлением Великого поста. […] Все происходило невероятно быстро. Синод смог собраться только тогда, когда все уже было кончено, и почти сразу был изменен и его состав, а обер-прокурором назначен В.Н.Львов, не вполне нормальный фантазер. Мало кто в тот момент понял всё значение происшедшего, […] понял, что приняв этот переворот, русский народ совершил грех клятвопреступления, отверг царя — Помазанника Божия». В действительности же Февральская революция готовилась давно и целенаправленно и «неожиданной» они ни для кого не была. Члены Синода никуда из Петрограда не уезжали; революция разыгрывалась у них буквально под окнами; состав Синода был изменен не «почти сразу», а через полтора месяца, в течение которых перешедший на сторону революции Синод активно содействовал «благоверному Временному правительству» в утверждении «новой власти», а «не вполне нормальный фантазер» и масон В.Н. Львов был принят членами Синода с восторгом как «преданный сын Православной Церкви». Что касается греха клятвопреступления, совершенного якобы по «непониманию», то резонно спросить самого автора подобного тезиса: понимал ли он сам и члены защищаемого им революционного Синода «всё значение» православного Самодержавия, клятвы перед Крестом и Евангелием и анафемы о восстающих на Царскую власть?
Последний крупный мыслитель РПЦЗ прот. Лев Лебедев в своем фундаментальном труде «Великороссия: жизненный путь» решительно отвергает обвинение Церкви в том, что «признанием Временного Правительства она предала Православное Самодержавное Царство, стала на сторону революции». По мнению о. Льва «это типичное кабинетное заблуждение», родившееся «от невнимательности к фактам». Факты же эти, полагает о. Лев, указывают на то, что «иерархия Русской Церкви просто последовала призыву и указанию законных Самодержцев, признавших Временное Правительство и призвавших всех верноподданных подчиниться ему, впредь до Учредительного собрания!» Однако данное «объяснение» о. Льва само наталкивается на такие неопровержимые факты как клятва 1613 года на верность Дому Романовых, которая была дана на вечные времена, а вовсе не «до Учредительного собрания»; анафема в Неделю торжества Православия, под которую попали все члены Временного правительства, и Послание Синода от 9 марта 1917 г, объявлявшее антимонархическую революцию выражением «воли Божией». Никак не объясняет о. Лев и почему это «законные Самодержцы» вдруг призвали «всех верноподданных» подчиниться Временному правительству, а не оставаться, как и прежде, верными самим законным Самодержцам. О. Лев совершенно не замечает, что его «объяснение» неизбежно приводит к выводу о том, что сама Февральская революция или вообще не имела места, или же произошла по «призыву и указанию законных Самодержцев». Наконец, вне поля зрения о. Льва оказывается и такой факт, что РПЦЗ на Карловацком Соборе  вопреки «указанию законных Самодержцев» отреклась от Учредительного собрания.
Диакон Владимир Степанов (Русак) в своей нашумевшей книге «Свидетельство обвинения», посвященной истории Русской Церкви после революции, начинает свое изложение почему-то сразу с Октября 1917 г, начисто игнорируя предыдущий период с Февраля по Октябрь, как будто его не существовало вовсе, или он имел совершенно ничтожное значение. Тот же автор в своей «Истории Российской Церкви», касаясь событий Февраля 1917 г, пишет, что «Царь — Помазанник Божий, помазующая его на царство Церковь и венчанный Церковью с Царем народ представляли собой неслиянное, но и нераздельное целостное триединство Православно-Самодержавно-На родного строя Российского государства». После такого начала «за здравие» о. Владимир по февральской традиции называет свержение Царя с престола «отречением», словно не замечая, что если действительно Царь, Церковь и народ составляют «нераздельное целостное триединство», то такое «отречение» Царя есть его разрыв и с Церковью и с народом, отречение от клятвы, данной при короновании, и, в конечном итоге, отречение от Христа. Виновником катастрофы у о. Владимира оказывается сам Царь, отрекшийся от Церкви и народа, тогда как в действительности это народ и Церковь отреклись от свергнутого с Престола Царя. Затем, о. Владимир описывает явление «Державной» иконы Божией Матери с обычным для февралистов пояснением, что этим «Божия Матерь как бы Сама принимает на Себя бремя руководства Державой Россий ской». На этом описание февральской революции у автора заканчивается, и он переходит к рассказу о «Всероссийском Поместном Соборе», всячески восхваляя последний.
Книги о. Льва и о. Владимира характерны тем, что опираются не на первичные документы Февраля, а на вторичный материал, в основном они построены на пересказе  февральских мифов, сочиненных ранее другими авторами. В этом отношении они являются хорошей иллюстрацией высказывания свщмч. еп. Дамаскина (Цедрика) о том, что «ложь рождает только ложь, и она не может быть фундаментом Церкви». Однажды рожденная февральская ложь,  запущенная в широкий оборот и многократно растиражированная, начинает восприниматься как абсолютная истина и некритически пересказываться даже вполне благочестивыми людьми. Разумеется, все подобные сочинения, написанные не на основе исторических фактов, а на основе различных мифов, не могут служить фундаментом для преодоления Февральского греха и должны быть отвергнуты как некомпетентные.
Книги архиеп. Никона и еп. Григория представляют собой гораздо более серьезный вид искажения истины. Оба этих автора долгие годы были членами Архиерейского Синода РПЦЗ, имели возможность ознакомиться с архивами Синода, по документам которых они легко могли восстановить реальную, а не выдуманную историческую картину. Однако оба преосвященных предпочли вместо беспристрастной истины поведать своим читателям лукавую полуправду. Таким образом, здесь мы имеем дело не с некомпетентностью, а с сознательным сокрытием истины и преднамеренным введением в заблуждение. Такое совращение читателей является вдвойне опасным, поскольку прикрыто авторитетом епископского сана.
42. На основании всего вышеизложенного мы приходим к следующим выводам о причинах церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г.
Главной причиной, приведшей Русскую Церковь к отступничеству от своего верховного защитника – Православного Царя и преданию его на поругание и смерть, явилось усвоение ложного учения о православном Самодержавии, Симфонии Церкви и Царства и месте Царя в Церкви. Это лжеучение, представлявшее собой смесь отдельных положений западно-католической доктрины папизма и либерально-масонской теории о «свободной Церкви в свободном государстве», в период между двумя революциями овладело умами подавляющего большинства епископата, клира и образованных мiрян Православной Российской Церкви.
Православное Самодержавие стало пониматься не как часть церковного вероучения и божественное установление, а как чисто политический принцип и одна из систем светской государственной власти, подобная прочим государственным системам. При таком отношении к Самодержавию как к политическому, а не религиозному явлению, историческая связь Церкви с Самодержавием стала представляться искусственной, почти насильственной. Постепенно стало господствовать мнение, что Церковь, как учреждение божественное и вечное, вообще не должна себя связывать ни с какими  земными и временными политическими системами, в их числе и с Самодержавием.
Понятие о Симфонии Церкви и Царства как неслиянного и нераздельного единства церковно-государственного организма было подменено понятием публично-правового союза государства и Церкви как двух независимых организаций со своими правами и интересами. При таком понимании Симфонии главной задачей становилась защита интересов Церкви как общественной корпорации от посягательств на эти интересы со стороны государства. В качестве идеала церковно-государственных отношений стала выдвигаться модель, при которой государство предоставляет Церкви всевозможные льготы и привилегии и законодательно обеспечивает её интересы, но при этом не вмешивается в её внутреннюю жизнь, создавая для неё правовой режим «государства в государстве». В обмен на такое отношение Церковь гарантирует государству свою «лояльность» и невмешательство в политику. Само собой разумеется, что существовавшая в Российской Империи византийская система церковно-государственных отношений, с её неотделимостью церковных задач от государственных и взаимным служением Церкви и государства друг другу, была далека от этого «идеала». Традиционная Симфония получила презрительную кличку «цезарепапизма» и была объявлена главной причиной всех церковных нестроений.
После того как православное Самодержавие было низведено в разряд политических институтов, соответственно изменилось в церковной среде и отношение к православному Царю. Он стал восприниматься не как Помазанник Божий, а как верховный руководитель светского государства, полномочия которого распространяются лишь на дела гражданского управления. В церковном отношении Император из положения «внешнего епископа» Церкви был переведен в положение мiрянина, обязанного в церковных вопросах находиться в полном послушании у  иерархии. При таком извращенном взгляде на православного Царя традиционное участие последнего в делах Церкви стало трактоваться как недопустимое и вредное вмешательство «светской власти» в духовную сферу и с возмущением отвергаться. Была даже создана специальная богословская теория, утверждавшая, что мvропомазание Царя при его венчании на Царство есть лишь пережиток библейского обряда, и имеет не больше значения, чем помазание елеем, совершаемое над верующими в известные праздники.
Первоначально представители Церкви рассчитывали добиться изменения существующих церковно-государственных отношений законным путем через созыв Поместного Собора под скипетром православного Царя, на которого оказывался сильный нажим с целью добиться согласия на созыв такого Собора. Однако Государь Император, убедившись, что предлагаемые «реформы» ведут в конечном итоге к отделению Церкви от государства и неизбежному после этого крушению как государства, так и самой Церкви, собраться такому Собору не разрешил.
После того как все попытки принудить Царя реформировать в масонском духе существующие церковно-государственные отношения окончились ничем, и Государь Император Николай II ясно дал понять, что своими руками разрушать исторически сложившуюся Симфонию Церкви и Царства он не собирается, в церковной среде окончательно сложилось мнение, что добиться вожделенных преобразований можно только путем частичной или полной ликвидации Самодержавия с заменой его на конституционную монархию или демократическую республику. Последний вариант казался наиболее предпочтительным, т.к. идеал «свободной Церкви» был одним из давних лозунгов масонской демократии, тогда как в условиях конституционной монархии добиться для Церкви полной «свободы» было затруднительно. По всей видимости, смычка церковных оппозиционеров и масонов состоялась ещё до февральской революции, и последняя планировалась ими совместно.
C самого начала революционных волнений в Петрограде Святейший Синод, находившийся в глубокой оппозиции к Царю, не предпринял никаких шагов по защите Самодержавной монархии и лично Государя Императора Николая II. Церковное сознание членов Синода и большинства епископата было к этому моменту уже настолько сильно отравлено масонской пропагандой, что никто из них даже и не пытался искать путей и способов защиты Царской власти. Наступившие трагические события расценивались только с точки зрения возможности их использования с наибольшей выгодой для своей клерикальной партии, интересы которой давно стали отождествляться с интересами Церкви. Поэтому уже 2 марта, когда Император Николай II ещё находился на престоле, члены Синода вели за его спиной переговоры с представителями новой революционной власти, обещая полную поддержку Временному правительству в обмен на предоставление Церкви пресловутой «свободы». Таким образом, грех государственной измены члены Синода в равной мере разделяют с членами Временного правительства.
В дальнейшем высшие церковные власти неизменно продолжали поддерживать Временное правительство до самых последних дней его существования, а все их конфликты с этим правительством никогда не выходили за рамки внутрисемейных разногласий. В своем стремлении ликвидировать монархию в России представители церковной и светской власти были едины и старались согласовывать между собой все свои шаги в этом направлении. К числу основных мероприятий Временного правительства, не встретивших никакого возражения со стороны Церкви, относятся:  арест, заточение и ссылка Государя Императора Николая II и его семьи; объявление амнистии политическим и уголовным преступникам; запрет правых партий и репрессии против «контрреволюционеров»; подготовка выборов в Учредительное собрание и объявление России республикой. Некоторые революционные мероприятия были осуществлены церковной властью совместно с правительством, среди них: публичное чествование «борцов за свободу» и «героев» революции; отмена празднования «царских дней» и установление новых революционных праздников; приведение православного населения России к присяге новой власти; уничтожение знаков и символов «старого режима»; устная и печатная пропаганда антимонархического характера; агитация в пользу «Займа свободы» для еврейских банкиров и созыв так называемого «Всероссийского Поместного Собора».
Время, наступившее после свержения Государя Императора Николая II с престола и победы февральской революции, подавляющее большинство иерархов и клириков рассматривало как уникальную эпоху, освободившую Церковь от государственной зависимости и верховной власти Царя, и устранившую тем самым как главную причину всех бед Церкви, так и основное препятствие на пути запланированных церковных преобразований. Поэтому находившееся во власти церковно-разрушительных идеалов духовенство не только не стремилось реставрировать монархию, но наоборот предпринимало все меры против такого развития событий, ибо возвращение «абсолютизма» и «цезарепапизма» ставило крест на всех далеко идущих планах по реформированию (а в действительности – разложению) Церкви. В основном эти меры сводились к дискредитации Царской власти и лично Государя Николая II и его супруги в статьях и проповедях, десакрализации власти Помазанника Божия в умах и сердцах верующих путем соответствующих исправлений богослужебных текстов, и организационным мероприятиям, направленным на закрепление «завоеваний» февральской революции в церковной области. Среди этих мероприятий организационного характера первое и основное место занял так называемый «Всероссийский Поместный Собор».
Созыв этого «Собора» планировался церковными реформаторами ещё до революции и рассматривался ими как один из инструментов этой революции. Теперь же, когда революция победила, назначение этого «Собора» несколько изменилось: он должен был узаконить разрушение церковного строя, вызванное февральской революцией. Требовалось подвести псевдоканоническую базу под свержение «верховного защитника и блюстителя правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния», необходимо было оправдать февральский переворот с церковной точки зрения, освятить его авторитетом высшей церковной власти. В качестве таковой власти, на решения которой нет апелляции, и должен был выступить «Всероссийский Поместный Собор». В этом отношении «Собор» должен был сыграть для Церкви ту же роль, что и Учредительное собрание для всего государства, т.е. узаконить совершенное в Феврале беззаконие, и, законодательно закрепив итоги революции, придать ей необратимый характер.
Подлинное назначение этого «Собора» понимал лишь достаточно узкий круг участвующих в его подготовке лиц. Большинство же участников данного сборища, обольщенное мнимой «свободой», одурманенное масонскими идеями и находившееся во власти неправославных учений, участвовало в разрушении тысячелетних твердынь русского православия в значительной степени безсознательно. Тем не менее, нагроможденные этим «Собором» церковные и канонические нелепости, вроде скороспелого «патриаршества», стали в дальнейшем источником многочисленных церковных бедствий. За все решения этого «Собора» православному народу впоследствии пришлось заплатить океанами крови и слез, они стали причиной вечной погибели миллионов человеческих душ и разрушительные последствия этих решений ощущаются церковным организмом до сих пор.
Гипноз авторитета «Всероссийского Поместного Собора» на десятилетия парализовал церковное сознание, не позволяя ему критически рассмотреть это революционно-демократическое действо и увидеть его по-настоящему безобразный лик. По этой причине церковная мысль Русского Зарубежья практически не пыталась связать постигшую Русскую Церковь катастрофу с Февралем, а в основном сосредотачивалась на Октябре и большевиках, антирелигиозная политика которых считалась первопричиной всех бед и несчастий Церкви. Недостаточность такого подхода обнаружилась только после падения коммунизма и установления в России жидо-масонской демократии февралистского толка. Вместо ожидаемого многими церковного возрождения последовал быстрый и окончательный крах РПЦЗ, не имевшей к Февралю необходимого иммунитета. Этот крах стал самым ярким доказательством полной несовместимости с истинным православием не только богоборческого большевизма, но и февральской либерально-масонской идеологии.
43. Не предрешая окончательного соборного решения Февральского вопроса, можно предложить следующие меры по устранению церковных отступлений, имевших место в феврале-марте 1917 г.:
а) признать членов Святейшего Правительствующего Синода зимней сессии 1916-17 гг. (за исключением митр. Петроградского Питирима) клятвопреступниками, попавшими под анафему Православной Церкви о восстающих на царскую власть, положенную в Неделю торжества Православия. Попытку членов этого Синода церковно оправдать новую цареборческую революционную власть следует расценивать как акт государственной измены, а осуществленные этим Синодом искажения богослужебных текстов, связанные с прекращением молитв за православных Царей и утверждавшие божественное происхождение власти Временного правительства, – как пересмотр церковного Предания и исповедание нового еретического учения, согласно которому демократия и Самодержавие являются властями, одинаково угодными Богу. Впоследствии родоначальник этого лжеучения Сергий (Страгородский) продолжал его усовершенствовать и стал учить, что божественное происхождение имеет вообще любая власть, а не только демократия и Самодержавие.
б) признать, что Святейший Правительствующий Синод, не пожелавший после 2-го марта 1917 года ни анафематствовать самозваное Временное правительство, ни самораспуститься в соответствии со статьей 65-ой Основных законов Российской Империи, превратился из канонического органа высшего церковного управления в революционную структуру, незаконно восхитившую полномочия по управлению Русской Церковью. С этого момента все распоряжения этой самочинной структуры не имели никакой канонической силы и значения, сделались недействительными и не подлежащими исполнению членами Православной Российской Церкви.
в) признать, что так называемый «Всероссийский Поместный Собор» 1917-18 гг. как собрание, созванное неканоничной инстанцией – революционным Синодом, при поддержке самозваной государственной власти – Временного правительства, и в обход верховной власти православного Царя, Помазанника Божия, не может быть признан законным органом высшей церковной власти, суда и управления, а должен получить статус самочинного сборища. Признать это сборище законным поместным Собором можно, только встав на точку зрения законности самой февральской революции. По отношению к высшей инстанции церковного управления – Православному Императору этот «Собор» находился точно в таком же каноническом отношении, в каком «Второй Поместный Собор» обновленцев находился в отношении арестованного патр. Тихона (Белавина). Полномочия и решения этого «Собора» были бы немедленно дезавуированы, как только высшая церковная власть – православный Император, незаконно лишенный свободы, вновь получила бы возможность полноценно осуществлять свои функции, подобно тому, как это имело место в случае «Второго Поместного Собора» после выхода патр. Тихона на свободу.
г) признать поспешным и ошибочным решение Архиерейского Собора РПЦЗ 1981 г. о  причислении к лику святых членов Святейшего Правительствующего Синода зимней сессии 1916-17 гг. патр. Тихона (Белавина), митр. Владимира (Богоявленского) и архиеп. Василия (Богоявленского) по причине несовместимости с понятием святости самого факта нахождения этих лиц под церковной анафемой и исповеданиями ими ex cathedra еретических учений.
д) поставить вопрос о правомерности нахождения в списке новомучеников архиеп. Андрея (кн. Ухтомского), активного участника февральской революции, открытого учившего, что мvропомазание православных Царей не является таинством, а православное Самодержавие есть политический принцип, который не только не связан с Православием, но и принципиально враждебен ему. Архиеп. Андрей известен также служением панихид по «борцам за свободу», т.е. революционерам, скончавшимся под анафемой Церкви, и «воссоединением» со старообрядцами на условиях, не допускаемых Православной Церковью, что позволяет говорить об отпадении архиеп. Андрея в старообрядческий раскол.
ж) признать не имеющим канонической силы решение так называемого «Всероссийского Поместного Собора» о восстановлении в священном сане лиц, лишенных его за со противление богоустановленной Царской власти (митроп. Арсения (Мацеевича), свящ. Г. Петрова и проч.), а также другие решения этого «Собора», прямо или косвенно отрицающие учение Церкви о православном Самодержавии.
з) признать, что 3-го марта 1917 г.  прервалось каноническое преемство  органов высшего церковного управления, подобно тому, как прервалось правовое преемство органов верховной государственной власти. С этого момента в отношении Русской Церкви можно говорить только о преемстве архиерейских хиротоний, но не о преемстве высшей церковной власти. Все органы церковного управления, создаваемые в разное время епископами, сохранившими благодать апостольского преемства, не могли иметь строгих канонических основ своего существования и соответственно не могли издавать распоряжений, обязательных для всей полноты поместной Российской Церкви. Впредь до восстановления престола Православных  Царей и законных органов высшего церковного управления принадлежность к поместной Русской Церкви определяется не административной подчиненностью тому или иному временному органу церковного управления, а нахождением в общении с епископами, сохранившими благодать апостольского преемства и чистоту православного вероучения.
44. Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о том, не впала ли вся поместная Русская Церковь целиком в ересь и не лишилась ли вследствие этого спасительной благодати, после совершенных в феврале-марте 1917 г. отступлений. В пользу этой точки зрения говорит тот факт, что признание всеми архиереями власти самозваного Временного правительства, свергнувшего Царя с Престола, подводит всех их под анафему о восстающих на Царскую власть, а введение в богослужебный оборот новых неправославных текстов, не встретившее ни у кого возражений, носит все признаки утверждения явочным порядком нового еретического учения о государственной власти. Налицо уклонение всего епископата от чистоты православного вероучения, а это позволяет говорить о полном исчезновении в Церкви законной иерархии, хранительницы божественной благодати, и потере апостольского преемства.

Однако при более глубоком рассуждении точку зрения о впадении всей Русской Церкви в ересь после марта 1917 г. приходится отвергнуть. Основанием для этого служит тот факт, что сам Государь Император Николай Александрович вместе со своей Семьей до последних дней жизни молился, исповедовался и причащался у священников Русской Церкви. Если бы действительно после марта 1917 г. вся Русская Церковь отпала от православия, то в этом случае следовало бы признать, что Царь-Мученик умер вне общения с Православной Церковью, и, потому его не только невозможно признавать святым, но необходимо считать его членом еретического сообщества. Последнее означает, что не может лежать никакого греха цареубийства на русском народе, т.к. если в Екатеринбурге убили не Помазанника Божия, а отступника, лишившего себя помазанничества через  приобщение таинств от еретической иерархии, то вообще снимается весь вопрос о Феврале. Виновником последнего опять оказывается сам Государь, не прервавший вовремя общения с еретической иерархией, т.е. не исполнивший своего долга «верховного защитника и хранителя догматов господствующей веры, блюстителя правоверия и всякого в Церкви святой благочиния» (СЗРИ, ст. 64-я).

Наконец, ни одна из православных поместных Церквей не разорвала общения с Русской Церковью из-за впадения последней в ересь.  Все эти Церкви продолжали признавать православность и каноничность русских епископов и через это сами сделалась причастницами ереси. Таким образом, предположение о том, что вся Русская Церковь впала в ересь и лишилась спасительной благодати, необходимо приводит к выводу о смерти вселенской Церкви, что является абсурдом.
Поэтому следует остановиться на той точке зрения, что осуждению подлежат как еретические нововведения в церковное вероучение, произведенные в марте 1917 г. и позднее, так и те члены Церкви, которые непосредственно участвовали в их выработке и распространении, а не вся Русская Церковь целиком.
А. Кузнецов