МОРОЗНЫЙ ТУМАН

Предлагаем вашему вниманию продолжение рассказов бывших заключённых Севлага. Предыдущую серию рассказов "Морозный туман" можно прочитать перейдя по этой ссылке.

ВСТРЕЧА С ХИЩНИКАМИ

На длинных колымских дорогах стороннего сервиса для пешего путника не предусмотрено. Хоть трижды ты замерзай или исходи потом от летнего зноя, а никто не остановится, не спросит – «как дела?» и ничем тебе не поможет. Вот такой негласный закон живёт на северных трассах Якутии. О нём все слышали. Все знают. И все молчаливо поддерживают. Если надумал куда-то идти, то надейся на себя одного. На попутку и на «доброго дядю» в пути не рассчитывай. Таков закон. Он суров. Но это закон. С ним можно соглашаться или же нет. Тут, как говорится, дело хозяйское. Так или иначе. А от чьёго-то мнения ничего не изменится. Закон, как есть, так и останется в силе.

И всё же, не во все времена он правил на Северах.

Раньше шофера останавливались, спрашивали о делах и путников подвозили. Многим пешеходам они помогли добраться до нужного места, а кого-то и от лютой смерти спасли. Почему же после прекратилось их сердоболие? Вполне уместный вопрос. И ответ на него лежит на поверхности. Бросили подвозить потому, что не все шофера потом добирались до дома или промежуточной базы. Пропадали. Исчезали бесследно вместе с машинами, экспедиторами (если таковые имелись) и ценными грузами. Остановится. Возьмёт человека попутного. И поминай шофёра, как звали. Причина поминок не в мистике. Она в грехе человеческом.

Не все попутчики оказывались людьми человечными.

Автомобильный транспорт – основной на зимниках бассейнов: Лены, Вилюя, Алдана, Яны, Оленька, Индигирки и Колымы. Тяжёлыми грузовыми машинами в северные посёлки завозится: уголь, продовольствие, горюче-смазочные материалы, горнодобывающая и прочая техника, запасные части, лес и всё остальное, что необходимо для полноценной жизни и бесперебойной работы. По воздуху – дорого, а по воде медленно и не всегда можно доплыть до посёлка, даже если и есть рядом река судоходная. Поэтому, шоферская профессия — востребованная на Крайних Северах. С приличным жалованием и уважением в обществе. Впрочем, уважение уважением, а принцип — не важно, кем ты работаешь, важно, сколько ты получаешь – определяющий и на Северах.

Хорошее жалование и притянуло «материковских»82 людей, породив среди них конкурс на право вождения. Не так просто стало устроиться в автотранспортное предприятие. У кого не хватало блата или начальственно-полезных знакомств, тот вынужден был проходить испытательный срок, длиною в одну якутскую зиму. И только после него мог рассчитывать на грузовую машину. Обычно – машину старую и сильно «убитую». Не хочешь проходить – дело твоё. Тогда работай по другой специальности или возвращайся домой.

Чаще всего, профессия прогревальщика и являлась той самой ступенькой, через которую необходимо было переступать кандидату.

***

Фёдор Панков вышел из лагеря в октябре пятьдесят седьмого года. Как раз, после нашумевшего спутника. Было же времечко! Когда вместо хлеба, колбасы и селёдки власть «кормила» людей внеземными полётами, и ещё скорыми молочными реками с кисельными берегами. Как же, захватил! И напитался до сытости!

А посадили его перед самой кончиной Иосифа Сталина. За длинный язык приписали политику. Навесили сроку не меряно. И быстренько посадили. Так он с этапом и очутился в Якутии. После смерти вождя мировых пролетариев уголовников почти всех отпустили. А тех, кто кайлом махал за политику, малость попридержали. Для Фёдора эта малость обернулась чахоткой, цинговою беззубостью и ещё, кой какой, инвалидностью.

Куда с такою бедою податься? Голод начала тридцатых всю его деревню подвымел. Из родных никого не осталось. Потом детдом, война и так далее. В и так далее вместились техникум, и работа старшим лаборантом на военном заводе. Завод выпускал оболочки для первых атомных бомб. С него его и погнали в Якутию.

На «материк» Панков не вернулся. Зубы по случаю вставил. Чахотку собачьим жирком подлечил. И устроился слесарем в автоколонну. Через пару лет выучился на водителя и мало-помалу, стал шоферить. Позднее появилось и хобби. Потянуло Фёдора к дереву. Да, так потянуло, что прямо спасу никакого не стало. Начал с малого – с ложек и табуреток. А потом добрался и до вещей посерьёзней – до срубов и резных украшений. Благо – леса в округе – тайга непроглядная. И стоил он не рубль, а копейки. Бери, делай, строй – не хочу. На самострои начальство смотрело сквозь пальцы. Ему же и выгодней – меньше забот о жилищном строительстве.

Фёдору нравился запах свежего дерева и особенно, запах цветущей тайги. Конец мая и начало июня превращались в его самое любимое время. В эти дни он старался быть дома или находиться поближе к горам. Шоферская работа позволяла варьировать графиком. И в общем-то, к определённому месту и времени привязан он не был. Числился на хорошем счету. И начальство, по труду и особенно хобби, многое ему позволяло.

Жил Панков в собственном доме на берегу мелкой, но довольно широкой протоки, с одной стороны отсекающей посёлок от гор и высокогорной тайги. Питался, по большей части, в местной столовой и нередко, еду приготавливал сам. Личная жизнь его, как-то, не сразу сложилась. Почему-то, все приходящие женщины дольше месяца у Фёдора не задерживались. Поживут, поживут; попользуются его денежками и уходят к другому мужчине. О чём он и не особенно переживал. Относился к ним почти по-сократовски, хорошо понимая, что деньги — дело всегда наживное, а вольному воля. Да и насильно женщинам милым не будешь.

Зато, вместо уюта и счастья семейного, ему удалось собрать уникальный плотницкий и слесарный инструмент: от простых зубил и ножовок, до дефицитных — электродрелей и бензопилы. На Северах дефицитные вещи ценятся по особенным меркам. Не зря же за бензопилу якуты предлагали Фёдору охотничий карабин «Медведь» с сотней патронов в придачу. Он их за язык не тянул. Якуты сами такой расклад предложили. И с ответом не торопили. Оружие Фёдор любил. В его охотничьем арсенале ружей и мелкашек хватало, но столь мощного карабина, конечно, не числилось. Решение оставалось за ним. Фёдор подумал, подумал и на сделку не согласился. Бензопила ему показалась выгодней и для домашнего дела полезней.

В шестьдесят восьмом году начали разрабатывать крупное месторождение сурьмы. В посёлке ощутимо запахло длинным рублём. И на этот запах сразу же потянулись соискатели лёгкой рублёвой поживы. Жильё резко подорожало. Продуктов и всего остального, в магазинах заметно уменьшилось. Участились квартирные кражи, хулиганства на улицах и даже убийства. Ещё вчера тихий и уютный посёлок, на глазах превращался в клоаку городского проходного двора. Новое производство потребовало не только большого притока людей, но и расширения всей жилищно-коммунальной структуры. За короткий срок выросли новые здания, улицы. Появился налёт городского присутствия. Стали меняться отношения в обществе. И далеко не в самую лучшую сторону.

Фёдор всё это приметил, прочувствовал и после тяжких, и долгих раздумий, понял, что надо в срочном порядке менять место жительства, а вместе с ним менять и работу. В дорожное управление его давно переманивали. И не только туда. Проверенных и надёжных работников на Северах всегда не хватало. Начальник дорожного управления Федорчук – тоже, в прошлом, бывший политическим зэком – сулил ему своё начальственное уважение и поддержку. На Северах они многое значили. И если раньше в такой поддержке Фёдор не особо нуждался, то с нагрянувшими переменами, лишней она уже не казалась. В шоферах дорожники не сильно нуждались. А, вот, прогревальщиков им не хватало как воздуха. Бились свежие зимники. Прокладывались и открывались новые летние трассы. Поэтому эта, не слишком, уж и профессия, стала, вдруг, такой востребованной и неожиданно, модной.

Прогревальщиком Панков и устроился.

Федорчук дал ему право свободного выбора. А когда Фёдор выбрал перевал Безымянный, то дал и всё остальное. Через перевал Безымянный били зимник к «золотой» Индигирке. Вернее, к перевалочной базе. И оттуда, уже по зимнику, вывозили столь ценные и нужные грузы. Их доставляли баржами на базу в летнюю навигацию. 

За лето и короткую осень бригада плотников, вместе с Фёдором, всё и построила. Строили для себя, потому не слишком халтурили. Построили шоферскую гостиницу. Склад ГСМ. Дровяной склад. И по просьбе Фёдора, за хребтом у круглого озера, построили отдельный маленький домик. За него он уже сам расплатился.

По окончанию работ, Панков, без всякого сожаления, распрощался с цивилизацией. Продал дом. И вместе с инструментами, оружием и всеми остальными вещами, переехал в новое жильё на перевал Безымянный. Так он по доброй и своей собственной воле стал отшельником – прогревальшиком. И со временем, его слава отшельника и весьма приличного человека только неумолимо росла. Через пяток лет, на всей Магаданской трассе, от Магадана и до северных тупиковых посёлков, уже не находилось ни одного шофёра, ничего не знавшего или, хотя бы, ни разу не слышавшего о Панкове. С чьей-то доброй подачи, каждый мимо проезжающий шоферюга считал за честь, что-то на память или в подарок ему привезти. А, уж, привезти по заказу – принималось с почтением и едва ли ни наградой великою. Чем же так угодил Фёдор северным дальнебойщикам?

Да, Бог его весть, чем.

Жил безвредно и прогревал машины на совесть. Горячий чаёк был всегда у него на подхвате. Больше слушал и меньше о пустом говорил. Не жалел сохатинки, рябчиков, грибов или строганинки из рыбного озера. И спасительный морс у него по утрам находился. Вот и все, пожалуй, секреты Панкова. Как бы там ни было, а тянулись люди к нему.

Позднее появилась и разбитная якутка. Завезли её, как-то, по случаю на перевал. У него она пожила, прижилась и осталась. Называл её Лидою. И на присутствие женщины смотрел философски. Жалел и понапрасну не обижал. Якутка варила еду и стирала. Но больше рыбачила или охотилась. Рыбы в озере и дичи в округе хватало.

Прогревальщиком он работал только зимою. А в остальное время года коптил рыбу. Варил из лосиного и медвежьего мяса тушёнку. Плёл рыболовные сети. Готовил на зиму дрова. И тоже, как Лидия, любил часто охотиться и подолгу рыбачить. В озере водились сиг и мальма83. Окружённое со всех сторон голыми скалами, оно удачно вписалось в пейзаж. Лишь в одном месте, где стояла избушка Панкова, лиственницы вплотную подбирались к воде. Здесь полоска воды не замерзала даже при самых сильных морозах. В отличие от других водоёмов, вода в этом озере не отличалась прозрачностью. Она была мутноватой и зеленоватого цвета, что Панкова порой удивляло. Однажды он промерял глубины. Благо, резиновая лодка имелась. Озеро оказалось глубоким. Под отвесными, южными скалами двух мотков лески до дна не достало.

На целых полгода его оставляли с природой один на один. В конце апреля зимники закрывали. А по летней дороге на перевал не забраться. Да и смысла особого не было. Поэтому до ноября месяца о Фёдоре почти все забывали. И вспоминали только зимой, когда на снежных трассах вновь закипала работа. За это время он успевал отдохнуть, набраться сил и прожитое прошлое хорошенько осмыслить. Уж, чего-чего, а подумать и помыслить Фёдор любил. Под красоты гор, лазурно-бездонного неба и всего остального, не заметил, как превратился в человека философского склада ума. Этим складом он стал походить на отшельника-пасечника, а не на работника технической службы. Нет. Советов Панков никому не давал. Знал, что дело это неблагодарное. Рассуждал и мыслил чаще с собой. Или с Лидией, если та сильно просила. За долгие годы она привыкла и сроднилась не только с телом случайного русского мужа, но и с его философией.

Худо-бедно, однако ж, дожили до перестройки. Кое-кто в неё свято поверил. Поспорить тем и раньше у народа хватало. А тут, будто прорвало мозговую плотину. Спорить начали рьяно, до мордобоя и горловой хрипоты. Каждый возомнил себя политиком-аналитиком, партийным генсеком или, на худой конец, президентом. Словно с ума посходили. Правда и молчальников-скептиков тоже, по углам и сусекам, хватало.

Но речь не о них, а о прогревальщике Фёдоре.

В конце мая прошлого года он наткнулся на кладбище мамонтов. Шёл следом за подраненной кабаргой84, она его и привела в это интересное место. Зубы, бивни и скелетные костяки валялись и торчали из-под земли на немаленькой площади. Тогда Фёдор вернулся домой с добытой кабаргой и с зубом мамонтёнка Лидии напоказ. Кабаргу сварили и съели, а зуб он отнёс в шоферскую гостиную и поставил на стол вместо пепельницы. Пепельницей он и служил. Мало кто спрашивал, откуда и что это за странность такая? Шоферам было не до зубов доисторических мамонтов. Выпили, закусили, переночевали и поехали дальше.

Вот и весь их интерес.

А Панков часто вспоминал ту находку. Чем-то она притягивала к себе. Если идти по вершине хребта, то часа за два можно добраться. Лидии он ничего не сказал. Взял мелкашку85, патроны, еды на пару перекусов и потихоньку двинулся к древнему кладбищу. Как и в тот раз, погода стояла прекрасная. Конец мая. Тепло. И в прозрачном воздухе никаких тебе комаров. Солнце ходит по кругу. А ночи светлые и почти совсем незаметные.

На вершину поднимался он долго. Мог бы и быстрее идти, но надобности в том не имелось. Шёл медленно, экономя уже не многие силы. Тело с возрастом постепенно сдавало. Но запас прочности ещё оставался приличным. Никакой ущербности Фёдор не чувствовал. Худой и повыше среднего роста, он выглядел этаким жилистым мужиком, с редкой проседью в волосах и лицом марафонца или аскета. Такие люди обычно долго живут. Болезни и нервы редко их донимают. Не донимали они и Панкова. Спокойствие его шло изнутри. На нём, как на крепчайшем фундаменте, он и строил свою текущую жизнь, и немудрёную философию.

По вершине идти пришлось до обеда. Хребет слегка отклонялся в левую сторону. Но если даже и так, Фёдор всё равно выигрывал расстояние. Он спустился в распадок и сразу заметил каких-то смуглых людей. Хуже то, что и они его тоже заметили. Их было трое. У двоих в руках автоматы. Тот, что стоял без оружия, поманил его правой рукой. Никаких подробностей Панкову больше не требовалось. За долю секунды всё разъяснилось.

Он наткнулся на хищников86.

И хуже конца себе не придумаешь.

— Нэ бойся. Клады оружье землю и иды суда, — с горловым кавказским акцентом потребовал человек безоружный.

При всём национально-этническом многообразии, выходцев из Кавказа на Северах не любили. Как и цыгане, официального допуска к золоту они не имели. Но этот проклятый металл так их манил и притягивал, что всеми правдами и неправдами они пытались, хоть, как-то, к нему приобщиться. Неважно, как и какими путями, лишь бы поближе к золоту или людям его добывающим. Некоторым пристроиться и воровать удавалось. Большинство же шло по пути незаконному. Их представителей сегодня Фёдор и встретил. Время шло. И надо было на что-то решаться. Мелкашка против двух автоматов – аргумент слабоватый.

Но иных козырей в запасе у него не имелось.

Фёдор Панков и родился левшой. Поэтому оружие держал всегда в левой руке. Патрон в патроннике. А когда имитировал выполнение приказа, ткнул пальцем флажок предохранителя. В падении на острые камни, прицельно выстрелил. И надо же такому случиться — попал в живот крайнему хищнику. До автоматной очереди успел отползти за груду камней. Очередь запоздала. Кавказцы не ожидали от Фёдора такой прыти. За спасительным камнем передёрнул затвор. И пока те стреляли, перевёл дух. Затаился. Сейчас он имел преимущество.

— Эй! Русский. Выходы. Мы тэбэ не больно убьём.

Понятно. На их милость Панков не рассчитывал. Если хищники, как и он, залегли, то без риска их не достанешь. 

Придётся ещё раз рискнуть.

Фёдор глубже вздохнул. Потом медленно выдохнул. Проделал так несколько раз, успокаивая нервы и готовясь к прицельной стрельбе. Когда автоматные пули снова рядом защёлкали, быстро приподнялся, поймал мушкой прицела противника и нажал на курок. Отдачей легонько толкнуло в плечо. Результата он не увидел, но по вскрику понял, что и эта пуля нашла свою цель. Настало время действовать теперь по-другому. Фёдор смелее высунулся из-за камня и вначале, хладнокровно расстрелял безоружного. А после добил предыдущих подранков.

Раньше убивать ему людей не случалось. Но всегда что-то происходит впервые. Произошло такое впервые и с ним. Взял грех на душу. Но сейчас о грехе он не думал, понимая, что битва и его выживание ещё не закончились. Где-то рядом оставались живые подельники. Фёдор тяжело поднялся с камней. Дозарядил мелкашку патронами. И только после, подошёл к мертвецам. Контрольных выстрелов им не потребовалось.

Мародёрствовать он не стал. Однако же на поле боя немного прибрался — тела и чужое оружие сбросил в расщелину, а загустевшую и потемневшую кровь присыпал сверху камнями. Затем он спустился в распадок. Пересёк его в замаренном87 месте. И слегка забирая левее, вышел к склону очередного хребта. О кладбище мамонтов Панков уже и не думал. Все его мысли спешили в ином направлении — если он не положит всех хищников, то хищники положат его. А вместе с ним прихватят и Лидию. Или – или. Других вариантов Панкову не виделось. Их в природе и не было. Так уж повелось на Северах, что нелегальные добытчики золота всех своих свидетелей убивали. Неважно кого. Не щадили они ни охотников, ни геологов, ни женщин и ни детей.

Может потому и назвали их хищниками.

Через пару часов осторожной ходьбы Фёдор вышел в узкий распадок. Там он и увидел всю остальную бригаду. Из густых зарослей кедрового стланика ему и без оптики было хорошо видно каждого хищника и раба.

Солнце стояло в зените. На чистом лазуревом небе ни единого облачка. Воздух напоен хвоей и цветущей тайгой. Вокруг необъятный горный размах и благодатная красотища. И на фоне всего этого великолепия – такая жирная клякса человеческой грязи. И не в эпоху раннего средневековья, а на исходе конца двадцатого века.

Чуть правее кусты кедрового стланика почти вплотную подходили к промысловому лагерю. Приметив удобную позицию, Панков без проблем перебрался туда. Он залёг у куска розоватого кварца и из-за разлапистой ветки с большими иголками, стал наблюдать за людьми. Звеня кандалами, в ручье работало трое рабов. Они грузили тачки песками и ещё двое их отвозили. Один человек стоял на грубо сколоченном примитивном приборе, непрерывно занимаясь буторкой. В шагах двадцати от прибора, на брезентовом стульчике, восседал и надсмотрщик. Положив автомат на худые колени, он лениво поглядывал в сторону работяг. 

За ручьём, прямо у отвесной скалы, под убогим навесом, отдыхала ночная рабочая смена. А по эту сторону стояла будочка конвоиров. Вот и всё. Такая вот смотрелась картина. Всё простенько и ничего лишнего. Не будь кандалов, одёжных лохмотьев и измождённого вида людей, можно было бы смотреть бесконечно.

Выстрел мелкашки ударил по ущелью кнутом. Конвоир со стула свалился. Кандальники замерли и застыли на месте. Кто, где. Их оцепенение продолжалось не долго. Тот, кто стоял на приборе, подхватил рукой кандалы и первым бросился к вожделенному автомату. Фёдор всё пространство держал под контролем. Но от будочки пока никаких действий не проявлялось. Завладев автоматом, человек умело передёрнул затвор и не обращая внимания на упавший патрон, направил ствол на закрытые дверки. Длинная очередь разнесла её в мелкие щепки. Из будочки послышались стоны. Фёдор не мог ему подсказать, а человек с автоматом, как одержимый, всё стрелял и стрелял. До тех пор, пока патроны не кончились.

Когда затихла стрельба, автоматчик, а за ним и все остальные, бросились к будочке. Что они там делали и творили, Панкову не было видно. В это время он поднимался повыше. А когда оглянулся, то рабы уже шумно разбивали оковы. У двоих на спинах заметил трофейные автоматы. В свободной горячности люди не вспомнили о начале и причине спасения. Фёдор на них не обиделся. Такая забывчивость ему на руку. Он с полчаса ещё постоял на покатой вершине. Дождался их движения вниз по ручью. А сам направился в обратную сторону.

Впереди его ожидало обширное кладбище мамонтов.

МОРОЗНЫЙ ТУМАН

После скорого ужина и долгой поверки на арктическом холоде зэки второго барака сразу спать не ложились. Доходяги, пока их не отогнали шныри88, топтались и грелись у раскочегаренной печки. В блатном углу зажигали бензинки. Крутили махорочные цигарки. И ставили на железную печку жестяные банки с мелко колотым льдом для чефира.   А мужицкая каста занималась ремонтом ветхой одежды и не первой свежести обуви. Сушила, как придётся, портянки. И воровато нюхала дымок вожделенного и почти забытого табака. С куревом в лагере было бедно и от того для многих тоскливо. Однако не все держали носы по ветру.

К примеру, бывший профессор кафедры античной истории, а ныне, всё ещё, почти доходяга и каэртэдэшник89, зэка по фамилии Аполлонов в своей жизни (и в этой, и в прошлой) никогда не курил. Табак его никуда и ничуть не заманивал. Он сидел понуро на вытертых плоским, пелагровым седалищем нарах, тупо теребя заскорузлыми пальцами завязку исподней рубашки, ожидая прихода в барак своего нежданно-негаданного благодетеля – известного лагерного вора и авторитета — Сашку Гугнивого. Если бы не Сашка Гугнивый, признавший профессора, дошёл бы бывший историк ещё две недели назад. Сашка его признал, подкормил, поддержал и с его помощью, Аполлонова вскоре убрали из золотого забоя и перевели на новую блатную работу. Теперь он числился рабочим отрядной сушилки. Работа, хотя и тяжёлая, но с прежней каторгой несравненная — всегда в тепле и относительной сытости. Сашка щедро подкармливал и не забывал о профессоре.

Бывают же такие судьбоносные встречи. Кто бы мог подумать или предположить, что, ещё вчера, преуспевающий профессор-историк и не самое последнее светило советской науки, сегодня окажется в местах не столь отдалённых, и будет, опускаясь, всё ниже и ниже по иерархической лагерной лестнице, так глупо и некрасиво умирать на Колыме, подыхая от, воспоённого властью, труда и ничем не прикрытого, банального голода. А его бывший студент — Александр Колыванов, то есть, нынешний Сашка Гугнивый – «поднимется» до статуса авторитетного вора и спасёт его, нет, уже не историка и профессора кафедры античной истории, а просто доходящего зэка Петра Ильича Аполлонова, спасёт от падения и неминуемой гибели.

Есть о чём задуматься и чему удивиться, не правда ли?

В бывшем профессоре Сашка Гугнивый увидел не столько отдушину прошлого, на кой она ему ляд, когда и без неё ему здесь дышалось свободно, сколько возможность показать своё превосходство – эрудицию, остроту ума и некогда, пусть боковую, но, однако ж, причастность к научной богеме – блатному мирку заполярного колымского лагеря.  

Пётр Ильич Аполлонов давно уже не мыслил на перспективу. Куда там. Не мыслил даже на перспективу ближайшую. Голод и холод, унижения и побои, каторжный труд и бесправие – вытравили из него почти всё человеческое. Некогда, «полётные» и смелые мысли профессора окончательно «приземлились», и выше примитивных инстинктов не поднимались. Застопорились мыслишки на отдыхе и хотя бы, хоть, какой-то еде. Так было до Сашки Гугнивого, то есть, две недели назад. Теперь же многое поменялось. И в голове Петра Аполлонова стало кое-что проясняться. До него, наконец-то, дошло и стало, вдруг, очень понятно, что в этой жизни просто так ничего не даётся и просто так ничего не случается. И что за своё спасение ему когда-то и чем-то придётся платить.

Раньше или позже – не в том суть.

Главное, что придётся.

Собственно, расплата и началась вчера вечером. А сегодня, с приходом Сашки Гугнивого, она должна была дальше и до последнего слова продолжиться. Сашка, долги не прощая, избрал Аполлонова «оселком» для отточки своего превосходства, втянув в диалоги на извечную тему – о цене человеческой жизни. Диалоги вчера не закончились. Потому-то, Аполлонов и не спал, а понуро сидел на обшарпанных нарах, ожидая их продолжения и тупо теребя заскорузлыми пальцами грязную тесёмку своей исподней и вшивой рубашки.

Спать и кушать хотелось. Но это хотение уже основательно притупилось. Тепло от горячей сушилки и хлебные подачки Гугнивого тягу к жизни обратно вернули, а голодную смерть отодвинули. Пусть и не так далеко, как хотелось бы. Всего лишь, отсрочив её на позднейшее время. Но, всё-таки, отодвинули. Для простого и никому неизвестного колымского зэка Петра Аполлонова этой отсрочки пока хватало достаточно. Лагерный принцип – умри ты сегодня, а я завтра – никто не отменял. Сегодня он жил. А завтра, как Бог даст.

До завтра у него ещё вечер и вся длинная зимняя ночь впереди.

Профессор П. Аполлонов не помнил студента А. Колыванова. Как ни напрягал свою память и как ни старался, хоть, убей, но не помнил. Сколько их прошло перед ним? Разве всех студентов упомнишь? Однако дырявость памяти Сашке он не показывал. Своих мозгов на это хватало. Покажи – так себе же дороже. Нет. Аполлонов особо перед ним не лебезил. Держался достойно. На почтительном расстоянии. Будто ничейный и бродячий собака знал своё место, принимая снисхождение вора, как дар или подачки прохожего. Тюрьмы, этапы и лагеря его многому научили. В том числе и житью по понятиям. Воровские законы — для учёного человека — наука не такая уж хитрая. Она ему легко подчинилась. Что и неудивительно. Ведь, Пётр Ильич Аполлонов всегда отличался ученическим прилежанием. И на воле. И особенно здесь, на колымской и столь быстро освоенной каторге.

Наконец, кого ждал, того и дождался.

Входная дверь с протяжным скрипом открылась. Спёртый воздух, вместе с холодом, тугой волной по бараку, туда-сюда, колыхнулся. Дверь о мёрзлую притолоку хлопнула. Но не сразу и не плотно закрылась. Однако криков и матов вошедшему человеку из блатного угла не досталось нисколечко. Наоборот. Там воровские шестёрки притихли и ещё ниже свои грязные выи пригнули. Аполлонов вздрогнул от стука и не почувствовав холода, затравленно обернулся. Он вошедшего человека пока не увидел, но сделал правильный вывод. Во второй барак зашёл никто иной, как сам Сашка Гугнивый. Что и подтверждала гнетущая тишина. Сашка стоял в клубах морозного пара, тяжело отряхиваясь от налипшего серебристого инея и постепенно привыкая к ничтожно малому освещению. В бараке и правда, было темнее, чем в сырой и глубокой могиле.

И захочешь, так сразу от дверного порога никого не увидишь.

Бывший профессор античной истории обречённо вздохнул, повернул голову на прежнее место и внутренне приготовился к худшему. Ничего хорошего он от Сашки Гугнивого не ожидал. Диалоги с ним ещё вчера надоели. Сдавать же позиции больше ему не хотелось. Победа в спорах означала, неминуемо, только погибель. Пиррова, в общем, победа. Её расклад Пётру Ильичу был известен. Однако выбор всё ещё оставался за ним.

И похоже, он его сделал.

В блатной угол его не вдруг и не сразу позвали. Пока там покушали, покурили, попили чайку… От прихода Сашки прошло уже более часа. Простые зэки на нарах давно отдыхали, набираясь сил и тепла от сна и согретых дыханьем фуфаек. Завтра их ожидала работа в забое или в лесу на повальной делянке. И послезавтра. И позже. А кто выживет — и неделю, и месяц спустя. Без выходных. Впроголодь. На лютом якутском морозе. Без начальственной жалости. И хоть, какой-нибудь, человеческой ласки. Русский народ жилист и невероятно живуч. В этом Пётр Ильич убедился на собственном опыте. Кое-кто и через год будет, всё также, махать тяжёлым железным кайлом и широкой совковой лопатой в забое или валить лес на предгорной делянке. Но таких «счастливчиков» в бараке останется меньше. Большую часть народа поглотит вечная мерзлота. Часть «осядет» в больницах и на лекарских пунктах. Но и оттуда — прямая дорога на кладбище или обратно на каторгу. Та дорога – тропинка известная. Она и набита. И накатана. И для зэков полегче, хотя и смертельно короче. Ничего не поделаешь. Длинных дорог им самим выбирать не приходится.

Аполлонов сидя уже почти засыпал, когда одна из козырных шестёрок Гугнивого его призывно толкнула в плечо. Что о нём в блатном углу позабудут, на то он не сильно надеялся. Слишком уж памятны вчерашние диалоги. От их продолжения Сашка навряд ли откажется. И не отказался. Теперь надо вставать и идти на расправу. Профессор поднялся. И шаркая ногами по мёрзлому полу, медленно двинулся навстречу теплу и табачному дыму.

— А-а! Профессор. Приветуля90. И тебе не хворать. Подруливай к нашему шалашу, — ответил на тихое приветствие Аполлонова, возбуждённый чифиром или слабым наркотиком, Сашка. – Если есть желание, можешь набить свой зачуханый ливер91, чем Бог нам послал.

Желание у Петра Аполлонова было. От ленд-лизовской баночной колбасы, буханок белого хлеба, жировой охотской селёдки и толсто порезанных кусков копчёного сала он не мог отказаться. Всё это добро лежало навалом на промасленной желтоватой бумаге и прямо само просилось в утробу. И захочешь, так не откажешься.

Пока профессор вкушал угощение, Сашка неторопливо докуривал папироску и думал явно о чём-то своём. При этом он изредка поглядывал на жующего историка, запивая едкий табачный дымок густым и тёмным напитком из высокой глиняной кружки. Вокруг них все остальные зэки притихли, ожидая продолжения вчерашней словесной баталии. Она казалась им куда интересней, чем тиснутый любовный роман92.

Еда на бумаге ещё оставалась. В другом месте и в другое время, он бы съел её всю. Но здесь это не там. Здесь витают иные морали и совсем другие принимаются (и в ходу) правила «хорошего» тона. Нарушать их простому зэку чревато. Можно запросто и жизни лишиться. По-глупому, то есть, запросто, Аполлонов умирать не спешил. Еда на бумаге ещё оставалась. Оставалось немного. Она своим видом манила. Притягивала… и всё же, меру щедрого угощения Пётр Ильич не превысил. Границу дозволенного он интуивно почувствовал. Остановился вовремя, в двух шагах от предела. Сашка первым заметил завершение трапезы. И профессора это не удивило. Вор он и есть вор. Помимо исключительной наблюдательности и довольно правильной аналитики, Сашку Гугнивого отличали — воровская удачливость, невероятная изворотливость и очень сильная воля. В совокупности они и помогли ему подмять контингент заполярного лагеря. 

К представителям уголовного мира Пётр Ильич Аполлонов относился всегда отрицательно. Считал их паразитами, а то и просто людскими отбросами. Его выводы несвободная жизнь подтверждала весьма убедительно. И Сашка Гугнивый никаким исключением не являлся. Скорее, он лишь подчёркивал очевидное правило. И всё же, из общей уголовной среды его многое выделяло. Прежде всего – театральное лицедейство и умение играть по правилам и на поле противника. Игроком же Сашка был очень и очень серьёзным.

Это Аполлонов предельно учитывал.

За последний лагерный год он столько всего передумал и столькому всему научиться, что и подытожить страшно. В плане определённого опыта, если положить этот год на весы, то, пожалуй, он легко перевесит и детство, и отрочество с юностью, и зрелые последние годы. За свои неполные сорок лет Пётр Ильич Аполлонов кое-что повидал, но оно несравнимо с тюремно-лагерным опытом. Будь он трижды, или больше, неладен.

Наука выживания далась ему тяжело. Профессор в лагере постарел и осунулся. В один год голова его поседела, а многие волосы выпали. Вес уменьшился вполовину. Из некогда здорового и сильного человека, он превратился в дурно пахнущую едва ходячую мумию и рассадник тяжелых болезней. Сушилка и подачки Гугнивого смерть его, несомненно, отсрочили, а здоровье слегка поддержали. Это так. Однако радости прежней от жизни Аполлонов уже не испытывал. Тяга к ней не считается. Она проснулась лишь на уровне подсознательном.

Как у зверя и существа неразумного.

В общем и даже по самым смелым раскладам, на продолжение жизни Пётр Ильич не рассчитывал. К своей смерти давно относился, как явлению должному и неизбежному. И без свободы — отвык бояться и ценить Богом данное. Молился бы, если бы от веры хоть что-то осталось. А было ли что-то от веры, он того уже и не помнил.

У тепла и после еды его разморило. Клонило в сон и хотелось надолго (а лучше бы навсегда) выпасть из времени. Но своей жизнью и этой колымской реальностью распоряжался не он. Рефлексы ещё сохранялись. Возможно, поэтому, даже ожидая от Сашки словесного продолжения, Аполлонов вздрогнул от первого слова. По ушам оно ударило неожиданно. Вор спрашивал, начиная прерванный диалог. Ответы ему и не требовались. Находясь под парами чифира или слабых наркотиков, Сашка, на свои же вопросы, отвечал пока себе самому. Отвечал утвердительно, с заметным апломбом, строя и подолгу смакуя, длиннющие однотипные фразы. Присутствие Петра Аполлонова его заводило (и уже завело), а дилетантскую речь будто питало катализом. 

Минут на двадцать своего запала Сашке хватило. А дальше уже должна была идти поддержка профессора. Не зря же его вытаскивали из забоя и целых две недели подкармливали. Вчера они точно так и базарили93. Но сегодня «лекало» вчерашнее не сработало. Профессор от дремоты встрепенулся и разбил его теорию в прах. Камня на камне от неё не оставил. Похоже, от получившейся смелости, он и сам опосля удивился. Шестёрки на нарах притихли, ожидая от Сашки нервного взрывного ответа. Однако ничего подобного не случилось. Молчание затянулось, а жизнь недавнего почти доходяги повисла на тонюсенькой ниточке.

Ниточка в любую секунду могла оборваться.

И даже должна бы…

Если бы только не Сашка. Он махнул рукой, приходя в себя и отпуская профессора на все четыре барачные стороны.

Аполлонов поднялся. И шаркая ногами, как прежде, обречённо побрёл по проходу. Мир перед его глазами качался, а всё человеческое было чуждо. Он с трудом дошёл до стылой постели. Присел на скрипучие нары. И чуть позже, свернувшись по-детски калачиком, уткнулся носом в едва тёплые руки, уснул до рельсовой знакомой побудки.

Но чуда не произошло.

Утром нарядчик выкликнул его фамилию и вместе с другими такими же зэками, направил на работу в забой.

В эту пору солнце ещё не вставало. Небо блистало далёкими звёздами. А между заснеженных сопок стелился тягучий, морозный туман. Бригада забойщиков медленно в нём растворялась, направляясь вверх к золотому забою. Люди шли молча, понуро. Новый день, как и все предыдущие, им казался серым и всё таким же, безрадостным. Только один человек, чему-то, по-глупому, улыбался и всё посматривал на горящие звёзды.

Мир перед ним почти не качался.

А кое-что человеческое уже возвращалось назад.

РУССКИЙ БОГ И ТАТАРСКАЯ ВОЛЬНИЦА

Ахтям Халилов ударил чеха Ржигу заточкой и пустился в бега. Спроси у него – «зачем он так поступил?». Халилов бы никогда не ответил. Причин много: и длинный срок, и плохое с утра настроение, и нервы, и горячая татарская кровь… Да мало ли чего там ещё! Плюс, к тому же, этот щирый бандеровец Ржига давил на него косяка94. А если и не давил, и ему показалось, то, всё равно, частенько не к месту подшучивал. Как бы там ни было, Халилов ударил чеха Ржигу заточкой и (на зиму глядя!) пустился в бега. С заточкой и одним топором. Через хребты и поросшие сопки. Побежал на восток, поближе к Охотскому морю.

Сил Ахтяму хватило ровно на три перевала. Хорошо ещё, что снега не выпало. Кусты и камни топорщились голые. И это несмотря на конец октября. По пути он срубил ровный лиственничный сухостой, обрубил на нём редкие сучья и насадил на древко заточку. Клинок с деревом связал крепкой дратвой. Ахтям за курево и еду подшивал обувку своим зэкам в бараке, поэтому клубочек дратвы, вместе с острым маленьким шильцем, таскал постоянно с собой. После дратвенной скрепки получилось надёжное двухметровое копьё. Только он не знал, что с ним делать. Сработал не то по инстинкту, не то по запарке иль дурости. Ни о чём таком Халилов особо не думал. Страх и стремление к жизни, будто сами, делали всё за него. И он ещё не успел пожалеть о побеге. Думы с мыслями ожидали его впереди. А сейчас предстояло отдышаться и быстрее двигаться дальше.

Что Халилов и сделал.

Ахтяму, можно сказать, повезло. Он побежал не по распадку, а в гору. А, как известно – «умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт». Это хорошо помнил и начальник охраны лагеря. И уж, конечно, он ни себя, ни Халилова глупыми людьми не считал, поэтому поиски организовал по распадку. То есть, Халилов много выиграл времени. Это, первое. Ну и второе, сразу за четвёртым хребтом Ахтям наткнулся на матёрого лося. Метнул копьё. И надо же такому случиться – попал точнёхонько в лосиное сердце. При такой удаче, дальше уже Ахтям никуда не пошёл. Да и местечко подобралось удобное. С одной стороны — заросли тальника. Напротив — узкое ущелье. А по середине — глубокая яма, наполненная прозрачной ледниковой и уже замёрзшей водой.

Своим острым топором он быстро разделал добычу. После, всё мясо порубил на куски и аккуратно сложил его на лосиную шкуру. Пробил лёд обухом и промыл чистой водой сохатиный желудок, а также тщательно порезал и вымыл кишки. Ничего у него не пропало. Даже небольшого кусочка. Халилов умел работать с животными тушами. Как-никак, а бывший начальник заготконторы. Пусть и давно это было. Но, всё ж таки, было. Руки сноровку ещё не забыли. Из-под его топора вышла целая гора превосходного мяса. Давненько он такого мяса не кушал. Тем лучше. Теперь, за всё про всё, отыграется. Задаст работу и кишкам, и желудку. Из-за одного только этого стоило в горы бежать. Что будет завтра – неважно. Главное, что есть сейчас и сегодня.

Солнце уже садилось. Пришла пора хлопотать о ночлеге. Пока совсем не стемнело, Ахтям двинул уставшие ноги в ущелье, а, скорее, в горную трещину. Вначале она сильно сужалась. Затем, по ходу, пару раз расширялась. Расширялась она и в самом конце, упираясь в отвесную двухметровую стенку. Ещё месяц назад оттуда водопадом извергалась вода. Сейчас же она «испарилась». Ночные морозы её хорошо подсушили. Ахтям сразу смекнул, что в этом месте можно сделать укрытие. От входа и до стенки — наберётся три десятка шагов. Справа и слева — высокие и почти отвесные скалы. Если сверху укрепить на них брёвна и брёвна вместе связать тальниковой лозой, то такая крыша выдержит и плоские камни, и любые сугробы. А, что снега в ущелье набьётся порядочно, в этом сомневаться не стоит. Даже если и не нападает, так навеет, натянет позёмкой по склону.

До полуночи Халилов расчищал себе место. Выносил ближе к входу крупные и мелкие камни. Рубил ветки кедрового стланика и мастерил из них лежбище. Перетаскивал мясо на новое место. Складывал очаг огневища. А после, ломал сушняк и долго мучился с разведением костра. Спичек-то не было. Пришлось возиться с огнивом и кресалом. На улице уже хорошо подмораживало. И костёр нужен был ему для обогрева, а не для готовки еды. Сырой печени он вволю наелся заранее. Когда дрова в очаге разгорелись и от камней ощутимо потянуло теплом, Ахтям бросил на кучу стланика свежую шкуру. Завернулся в неё с головой.

И сразу, как убитый, заснул.

Поспать ему удалось часа три или четыре, не больше. Спал бы и дольше, но к утру мороз сильней придавил. И Ахтяму стало зябко от жгучего холода. Костёр уже весь прогорел, но внутри ещё оставались горячие угли. Пришлось вставать и подкладывать сухие дрова. Вначале — мелкие палочки, а когда они разгорелись — сушины потолще. От камней опять потянуло теплом. Он повернул мёрзлую шкуру боком к огню и снова заснул на пару часов. Когда почувствовал холод, с ложа поднялся и больше уже на него не ложился.

За ночь всё добытое мясо смёрзлось в одну единую массу. Благо, что вчера догадался порубить его топором. От общей кучи куски теперь с трудом, но, всё ж таки, отделялись. Одним из них Ахтям плотно позавтракал. Нарезал его тонкими ломтиками и разложил на горячие камни. Минут через десять жаркое перевернул. Но всё равно, полной готовности его не дождался. Мясные блинчики с удовольствием скушал и полусырыми. Для него это было неважно. Голод – не тётка, а горячее сырым не бывает. Главное, что плотно и сытно наелся.

После завтрака Ахтям без устали, как одержимый работал. Работал с утра до ночи, хорошо понимая, что многое зависит теперь от него самого. Рубил небольшие деревья. Кряжевал стволы по размеру. Таскал и заклинивал их над тлеющим огневищем. А затем заплетал тальниковой лозой. Ближе к вечеру покрыл прочную крышу камнями и со стороны водопадика, заложил ими расщелину. С трёх сторон получилась защита. Но до полного утепления лежбища оставалось ещё далеко. Как бы там ни было, а следующую ночь Халилов мёрз уже меньше.

В последующие три дня ему удалось завершить строительство зимовья, утеплить его капитально камнями и мохом. А дальше он уже трудился без спешки. До первого снега покрыл брёвнами и тальниковой лозой всё ущелье – от стенки до самого выхода. Расчистил и кое-где, расширил проход. Обложил камнями мясную схоронку. Натаскал и нарубил сушняка. И что очень важно – за тальниковыми зарослями Ахтям обнаружил целую поляну брусники. После того, как наелся до оскомины ягоды, он стал рвать её вместе с листьями и корнями, и охапками носить в зимовьё. Листья и ягода послужили прекрасной добавкой к рациону питания. В якутскую зиму и только на мясе, пришлому человеку не выжить. Ахтям же якутом или чукчей себя не считал.

Снег застал Ахтяма Халилова в насущных трудах. Непогода, с короткими перерывами, продолжалась две с половиной недели. Однако, забившись в ущелье, Ахтям не сидел. Даже по снегопаду он продолжал заготавливать дрова. Рубить лёд на ручье и подтаскивать его ближе к брусничному вороху. Сделал и поставил ещё одну дверь, замаскировав её со стороны входа. Из дратвы и лосино-шкурных обрезков изготовил несколько петель на птиц и на зайцев. В отличие от любопытных рябчиков и полярных куропаток, зайцев пока он не видел. Как-то, не до этого было. Но снег наличие зайцев покажет. Или же не покажет. Хотя, по частым рассказам, беляков на горах и в лесах по распадкам хватало. Он сам это слышал от охотников-вохровцев.

Оконца а, стало быть и нормального света, лежбище не имело. Но и при горящих дровах, Ахтям сварганил неплохую обувку. Тёплую и удобную. На неё пошли шкурки от ног сохатиных. После снегопада он поставил петли на зайцев. И в первую же ночь или утро, поймал сразу троих беляков. Мясо с требухой скрасили его кухонный «стол», а заячьи шкурки сгодились на подшапник и вместо тёплых носков. Жизнь потихоньку налаживалась. Правда, очажные камни, как хотелось бы — на всю ночь — тепла не давали. Но от ночного вставания Халилова не убывало. Один раз можно с ложа подняться и подбросить в огневище дровишек.

До декабря месяца Ахтям поймал целую дюжину зайцев. Пошил из них одеяло. Теперь он не мёрз даже с началом сильных морозов. Днями, по-прежнему, много работал. Снег уплотнился до не слишком плотного наста. И к заготовке дров прибавилась охота на куропаток и рябчиков. Петлями их ловить не получилось. С переменным успехом, сбивал птиц швырками и рассыпными камнями, и то сбивал далеко не всегда. Уж слишком шустрыми они оказались. Да и не особенно нужно. Хватало лосятины и зайчатины. Часто их мясо Ахтям ел строганиной.

Когда пошил себе заячью куртку, то исходил все окрестности. А, однажды, поднялся на самую высокую сопку, откуда виднелись очертания лагеря. Возвращаться туда ему не хотелось. Хотя он и долго стоял на вершине. Без людей в горах ему лучше жилось. И теплей, и сытней. Здесь он сам себе голова и сам себе добрый начальник. В лагере же ему добрых людей не видать. Там каждый друг другу волк, а не товарищ иль брат.

Где-то ближе к весне на Халилова тоскливая волна накатилась. Да такой тяжести и высоты, что хоть на стенки лезь от отчаянья. После приступа еле выдержал своё одиночество. Немного подумав, Ахтям принял решение оставить ущелье и по тёплому времени, отправиться к морю. От одного зэка он слышал байки Охотского моря. Вот бы выйти туда! Зэчара так красочно расписывал побережье, что в иные места и идти не хотелось.

Март и апрель он ещё переждал. Провёл их в такой же непрерывной работе. На восток отправился в мае. Когда светило уже днём припекало. Накоптил зайчатины и сохатины. Из шкур сварганил походный мешок. Сложил в него съестные припасы. Мешок на плечи. Топор за пояс. В руки копьё. И побрёл себе навстречу восходящего солнца. Не спешил. По пути охотился и рыбачил. Обходил болота и иные плохие места. Старался идти по хребтам или поближе к вершинам. С исправным огнивом и кресалом холод и голод ему не грозили. Несколько раз повстречался с медведем. Медведь — не человек и встретив друг друга, они не боялись. Постояв, расходились довольными в разные стороны. Медведь налево, а Халилов, обычно, направо.

Так, худо ли бедно, он и дошёл до побережья Охотского моря. Снег уже весь стаял и быстрой водою сошёл. Только на редких вершинах оставались белоснежные шапки. В небе кружились перелётные птицы. Тайга буйно и красиво цвела. Воздух был напоен ароматом хвои, трав и различных цветов. Жить захотелось Ахтяму, как в детстве. Вспомнилась мама. Её тёплые, пахучие руки. Вспомнилась юрта и родная еда. Вспомнилось прошлое. И Ахтям, почему-то и себя не стесняясь, заплакал. Прошлое сзади. Настоящее рядом.

А, что там, впереди?

Вода в море оказалась очень холодной. Волны катили одна за другой. Раньше моря Халилов не видел. В Якутию попал по железке и речному этапу. А здесь столько солёной воды! Весь берег усеян гнилым топляком, осклизлыми досками и прочими деревяшками. Кучи водорослей тут и там. И запах йода чуется ощутимо.

За этим морем чужая земля.

А разве эта ему дорогая? Не махнуть ли подальше от родимой землицы? Только, вот, куда и на чём? Вопросы пронеслись в голове и потухли? Нет. Они за подкорочку зацепились. Остались в мозговом веществе. Да и мысли не такие, уж, прямо скажем, бредовые. Опасался Ахтям пограничников. Но пока никаких людей он не видел. И человеческих следов на открытых местах не встречал. Немного осмотревшись и на сухом топляке (с перекусом) хорошо отдохнув, Халилов двинулся дальше, вдоль побережья, на юг. До середины июня места здесь особенно благодатные. Это он по прежнему опыту знал. Никаких тебе комаров и прочих досадливых насекомых. Живи себе в удовольствие. И от всей души, воздухом и северной красотой наслаждайся. Бог весть, какое сегодня число, но до середины июня время ещё оставалось.

Солнце зависло в зените. В это время года за горизонт оно почти не заходит. Так и крутится с востока на запад.

Шёл себе Ахтям помаленьку. И как прежде, никуда не спешил. Приливы. Отливы. Интересное зрелище. При отливах бил копьём подходящего краба. А после вкуснейшее и сочное мясо запекал на углях. С моря веяло холодом, а сверху основательно припекало. Зимнюю одежду он сбросил и увязал аккуратной котомкой. Идти она ему не так сильно мешала. Когда делал привалы с ночёвками, укрывался и подкладывал её под себя.

И на побережье ему повстречались медведи. Хозяева тайги собирали крабов и тухлую рыбу. Дары моря их интересовали больше одиноко бредущего человека.

На четвёртые сутки Ахтям вышел к фактории.

Эти три потемневших убогих строения и факторией-то назвать трудновато. И всё же, издали они казались жилыми. На что указывал и баркас у причала, и длинные рыбацкие сети на вбитых в землю и потрёпанных временем кольях. По идее, должны лаять и крутиться собаки. Но пока их что-то не слышно. Непонятка с собаками его вначале смутила, а потом напрягла.

Ахтям присел у жидкого куста тальника и стал наблюдать за факторией. Прошёл час и наверное, минул второй. Никакого движения не наблюдалось. Сиди, не сиди, а к строениям приблизиться надо. Когда открыл входную дверь, понял, что случилось непоправимое. На полу и столе стояли, и валялись пустые бутылки. У порога в луже крови лежала собака. А сами хозяева, ещё совсем не старые — мужчина и женщина – лежали на железной и сильно прогнутой кровати.

И лежали такими же мёртвыми, как и собака.

Пили, пили, а после мужик застрелил собаку и эту несчастную женщину. Последний выстрел он оставил себе. На что указывало и ружьё. Оно лежало рядом, у его изголовья. Трагедия, видимо, случилась недавно. Запах сгоревшего пороха ещё совсем не успел улетучиться. Что ж, в русских семьях такое случается. А теперь случается оно и в татарских.

И кто виноват – не поймёшь.

Халилов вышел из дома на улицу. Постоял. И слегка отдышался. Потом у причала проверил баркас. Мачта сложена, а парусина прикрыла нутро. Ахтям под неё осторожно просунулся. И в потёмках увидел три десятиведёрные бочки с селёдкой. А внутри, не то дальнего кубрика, не то рубки, обнаружил ещё две точно такие же бочки. Одну – наполовину с пресной водой. А другую — с небольшими припасами. Если пошариться в сараях и доме, то припасов к ним можно добавить. На баркасах он сроду и никогда не ходил, однако же, мыслишка проснулась желанная. Во всяком случае, не грех её и опробовать. Баркас свиду прочный. Протечек и забортной воды на полу не видать. Дальше Ахтям действовал по морским обстоятельствам.

Сложил парусину и разобрался со сложенной мачтой. Двумя вёдрами наполнил доверху бочку пресной водой. Идти до ручья всего шагов сто оказалось. Основательно пошарился в сараях и доме. И как мыслил, к прежним припасам в рубке ощутимо добавилось. Последнее, что сделал Ахтям – поднял мачту и отвязал причальный канат.

В открытое море он вышел на вёслах.

Вначале неуверенно, но двадцать или тридцать минут погодя, грёб уже с упоением и кое-какою, сноровкой. Слабый ветер дул, по-прежнему, с моря, поэтому парус Халилов не ставил. Через пару часов утомился. Пришлось вёсла крепить на старое место и отдаваться на волю течения. Для себя он решил, что если покажется берег, то снова возьмётся за вёсла. Море казалось спокойным. Усталые руки и тело просили тепла, и хотя бы, короткого отдыха. Ахтям зашёл в рубку и к своему удивлению, у дальней стенки обнаружил рулевое весло. Его конец торчал сразу за широкой скамейкой. Значит, в непогоду баркасом можно править отсюда.

Почему он раньше этого весла не заметил – кто его знает.

Есть ему не хотелось. Ветер сюда почти не заглядывал. Баркас немного покачивало. Клонило в сон. Ахтям не стал себя мучить напрасным терпением. Не долго думая, он разложил на скамейке заячье одеяло. Под голову бросил походный мешок. Лёг на готовое место. И накрывшись сверху своею же курткою, безмятежно уснул.

Проснулся он от призывно-сосущего голода. Тело хорошо отдохнуло и теперь просило энергии. Помимо воды и еды, в рубке имелась железная кружка, кое-какая посуда, спички, головка синеватого сахара, банка бразильского кофе и чай. А главное, в углу красовался новенький, доверху бензином заполненный, примус. По жидкой пище Ахтям давно стосковался. Поэтому он и начал свой день с розжига примуса. После пары попыток, разжечь у него получилось. Когда примус загудел, как положено, он налил в кастрюльку воды и поставил её на огонь. Открыл банку американской колбасы и ломтями нарезал пшеничного хлеба. В кастрюльке вода закипела. Ахтям заварил её чаем. Дабы не тратить бензин понапрасну, примус он сразу же выключил.

Завтрак ему показался волшебным.

Печёного хлеба Ахтяму досталось восемь буханок. Не так, впрочем и мало. Зато в сенях он нашёл полный мешок ржаных сухарей. Плюс ещё добавилось четыре пятилитровых банки американской колбасы, немного гречки и скромный пакетик пшена. Вместе с селёдкой еды выходило порядочно. Правда, организм молодой и требовал много питания. Но Ахтям и не рассчитывал на слишком долгое плавание. Ему казалось, что моря с океанами должны кишеть пароходами. Что баркас его вскоре заметят. И что тогда закончится эта морская прогулка.

Наивно?

     А что вы хотите? Ведь Ахтяму недавно исполнилось двадцать. И его начальство над заготконторой объясняется просто.

Ахтям жил с мамою без отца. Когда маминого брата – дядю Рашида – вдруг, назначили председателем райисполкома, тогда жизнь их и изменилась. Дядя уберёг Ахтяма от армии. Вместо армии направил его в заготконтору начальствовать. При этом, строго-настрого, приказав — каждое утро привозить на дом по половине барашка высоким начальникам; районным секретарям компартии большевиков, затем, конечно, ему самому, то есть – дяде Рашиду, начальникам райотделов МГБ с МВД, прокурору, судье, начальнику земельного отдела, военкому и ещё двум или трём известным товарищам. Да и самому Ахтяму с мамой и надёжным помощником тоже барашка хочется кушать…

Когда дядю и вскоре, после, Ахтяма, арестовали — барашков набежало многие тысячи. Умные люди быстро всё подсчитали. Хорошо ещё, что недолго начальствовал. Не то бы – набежало — и насчитали значительно больше. Дяде и ему повезло. Но об этом он узнал уже после. Дали обоим воровские статьи и отправили в места отдалённые, хотя и в разные стороны.

От малых лет и наивность.

Прошлое промелькнуло. Но к нему возвращаться не хочется. Халилов собрал хлебные крошки. Одним движением отправил их в рот.

И после вышел из рубки. 

От края и до края, море дышало спокойствием. Солнце, медленно от него отрываясь, набирало свой уверенный утренний ход. Это же, сколько он провалялся?! По всем прикидкам, выходило не меньше часов восемнадцати, а то и всех двадцати. Называется — выспался. От того и лёгкость, и уверенность в теле. Ветер не изменился. Дует, всё так же, с востока. И заметно теплее на море не стало. Мышцы попросили нагрузки. Халилов закрепил вёсла в уключинах. Уселся кряжисто на сыроватую лавку. И с удовольствием начал грести.

Теперь он не так уставал.

Работал вёслами почти до обеда. Пообедав и слегка отдохнув, Ахтям снова продолжил грести. Ставить парус посчитал трудом неуместным. Вот, когда ветер подует в обратную сторону, тогда и поставит. Правда, если получится. До окончания работы, Халилов ещё дважды поел. На ужин он съел бутерброд с колбасой и вволю напился сладкого чая. А утром всё в точности повторилось. И в таком ритме он прожил четверо суток.

Лишь на пятые сутки погода на море изменилась. Ветер задул сильней, стал порывистым. На небе появились низкие облака. Пошёл мелкий дождь. И волны увеличили беловатые гребни. Однако ничего опасного в этом Халилов не видел. Баркас держался уверенно. Руль работал исправно. А парус надёжно прикрывал селёдные бочки и днище. Да и ему самому — ничего. В рубке ветер не дует и сверху противный дождик не капает. Вода и еда под рукой. А остальное, глядишь, всё приложится. Жаль пароходов долго не видно.

На постоянное одиночество Ахтям, как-то, не слишком рассчитывал.

К вечеру ветер усилился. Волны наверх из пучин потянулись. А облака будто упали им на скорую встречу. Спина покрылась гусиною кожей. И душе стало неуютно и страшно. Хотя, в эту ночь он ещё вволю и нормально поспал. А вот последующие ночи и дни вымотали его до предела. Баркас щепкой бросало с волны на волну. Руль рвало из Ахтямовых рук. И ведь бросить его невозможно. Пришлось кушать и пить, ну и немножко дремать, не сходя с опостылевшей лавки. Только через двое суток шторм, наконец, прекратился. И погода потихоньку наладилась. Ахтям возрадовался яркому солнцу и погожему светлому дню.

Непогода со штормом его кое-чему научили. Теперь он смотрел серьёзней на свою морскую затею. А, где-то и сожалел о содеянном. Уж лучше бы двигал ногами по суше, чем мореходил на этом баркасе. Невольно Халилов стал чаще вглядываться в горизонт, надеясь увидеть там привычную сушу. Но сколько ни вглядывался и как ни старался, суша на горизонте так и не появилась. Ахтям тяжко вздохнул. И смирился со своим положением.

В последующие дни время словно слилось воедино. И он потерял ему счёт. В воздухе стало заметно теплее. А ночи протекали всё темней и длинней. Ахтям хорошо высыпался. Много кушал. В ясные и светлые дни проводил время у мачты баркаса. Часами там стоял в одиночестве, обшаривая и осматривая горизонт. Всё, надеясь на чудо. Однажды, он услышал мерный гул самолёта. И даже, показалось, увидел. Ахтям на месте запрыгал и со всех сил закричал. Но зря только горло натужил. Его не услышали и не увидели.

Так дни его проходили за днями. Время шло. И похоже, оно не кончалось. Зато банки колбасные кончились. Хлеб и крупы подъелись заранее. Сахар вышел. Чая с кофе тоже у него не осталось. Оставались вода, сухари и селёдка. Что ж, для бывшего зэка и это прокормка немалая. Ставить парус Ахтям не решился. Хотя и ветер уже подувал на восток. Опасался он парусной каверзы. Лучше уж так, помаленьку, чем быстро и кверху тормашками.

Бог весть, сколько бы плавал татарин по морю. Человек предполагает, но, как известно, располагает своей судьбою не он.

Ложился Ахтям при спокойствии. А проснулся от непонятного треска и страшного грохота. Его сбросило с лавки и сильно ударило обо что-то твёрдое головой. Ничего Халилов не понял, да и понимать было некогда. Сознание сразу померкло и начисто улетучилось. Очнулся он уже, будучи, в море, да ещё и метрах в трёх под водой. От большей глубины спасла его плотная заячья куртка. Это она попловочила и не давала ему основательней погрузиться. Она же помогла ему и приблизиться к возжеленному воздуху. Когда Ахтям вынырнул из пучины и как следует, в непроглядной темени, отдышался, то попробовал, было, подгребать руками на грохот. И это у него получилось. Силы он, как мог, экономил, да и грохотало где-то рядом, по курсу. Вскоре ноги его зацепились за камень. Он хотел приподняться чуть выше. Но высокой налетевшей волной его сбросило с камня и тут же вынесло на песчаную сушу. Ахтям отполз от прибоя подальше и в бессилии отключился от бренного мира.

Очнулся он от крика дерущихся чаек. Одёжка на нём смрадно парила. Но грела. И он ничуть не замёрз. Ахтям поднатужился и перевернулся на спину. Открыл глаза. Посмотрел на синее небо. В вышине сияло жаркое солнце. Плыли редкие облака. Хорошо пахло йодом, прибрежными камнями, свежей рыбой и птичьим помётом. С песка пока вставать не хотелось. Так бы и лежал здесь целую вечность. Если бы только не пить и не кушать. Ахтям к себе чутче прислушался и улыбнулся. Уж, чего-чего, а попить и покушать не помешает. 

От солёной воды его немножко мутило. Но тело почти не болело. Только противно зудели царапины и слегка кружилась побитая голова. Всё ж таки, в баркасе его здорово приложило. Хотя могло приложить и сильнее. И тогда бы он не лежал на горячем прибрежном песочке, а кормил рыбок в холодной бездонной пучине. Или непоседливых чаек, где-нибудь, у прибоя. А эти чайки совсем обнаглели. Раскричались. И никого не боятся. Ахтям слышал, как они меж собою дерутся за рыбу, летают и крутятся рядом. Если он так и будет лежать без движения, то скоро и его начнут рвать и делить. С этой живности станется. Надо подниматься.

Халилов упёрся локтями о землю и уселся на пятую точку. Перед глазами мир раздвоился и поплыл цветными кругами. Небо с водой закачалось. Ахтям нагнулся. И его сразу обильно стошнило. Рвотные позывы отдавались в висках и затылке. Однако после, эта боль улетучилась. И ему полегчало. Он выпрямился и уселся уверенней.

Сидел Халилов не долго. Когда в голове окончательно прояснилось и перед глазами перестало кружиться — поднялся. Развернулся в обратную сторону и до обеда обследовал остров. С восточной стороны островок оказался пологим. А с запада обрывался в море отвесными скалами. С юга и севера с песчаными молами. Три с половиной сотни шагов в длину и полсотни шагов в ширину. Вот такая досталась Ахтяму сухая площадочка. Без всякой растительности. Зато с птичьими гнёздами – птенцами и яйцами. А у прибоя — с тёмными ворохами морской капусты и на моловом мелководье — со стайками шустрых серебристых рыбок. Чайки их и ловили. Пришла мысль, что если птицы здесь обитают, то где-то рядом должна быть большая земля.

Скалы поднимались высоко. Ахтяму стоило немалых усилий подняться на их верхотуру. Чайки всполошились. Вскричались. И носились перед ним одержимо. Приходилось отмахиваться. Дважды он едва не сорвался.

Наблюдения мало что дали.

На западе, у самого горизонта, вроде бы, тянулась какая-то сероватая дымка. Но точна такая же дымка, просматривалась и на востоке, на юге и севере. Меж собой они мало, чем отличались. Поди, попробуй, разберись или угадай, где находится суша, а где гуляют или висят миражи. После осмотра, одно стало ясно Ахтяму — придётся куковать ему на этом островке и не надеяться на «хорошего дядю» или «его величество» случай.

Уж, всякого натерпится лиха, а с голода он здесь не подохнет.

Халилов спустился пониже. Пока туда-сюда скалолазил – сильно упарился. На виду у чаек разделся. Всю одежду разложил на горячие камни и камнями же (от ветра) её придавил. Она на нём почти высохла. Подставив тело солнцу, с часок позагорал и на тёплом ветре понежился. Еду добывать ещё рано. Вместо еды, принялся за жилище. Особо не мудрствовал. Чай, не зима и Якутия. Расчистил первую попавшуюся на глаза расщелину. От дождя прикрыл её сверху камнями. А на пол натаскал охапки сухих водорослей. Вот и «юрта» готова. Потом Ахтям поймал руками большую полудохлую рыбу и сырой её скушал. Искупался. Затем долго и бесцельно сидел на песке у прибоя. А ближе к вечеру, в чаячьих гнёздах набрал сотню свежих яиц.

Ночь проспал и в тепле, и в уюте.

А с утра снова потекли длинные и однообразные дни…

Через восемь месяцев Ахтям стал молиться татарскому богу. Четырежды он видел суда и небольшие судёнышки. Кричал и руками размахивал. Но, где там. Моряки его не замечали. Однажды и не заметить-то было трудно. Рыбацкая шхуна прошла уж совсем недалече. Но то ли ветер его крик отогнал, то ли люди в тот момент отвернулись. Шхуна уплыла. И Халилов остался один. Обидно себя стало и жалко. От обиды и жалости много плакал. Только вот слёзы его беде не помогали. Потому и начал молиться татарскому богу. Помногу и долго молился. Ночами и днями. В непогоду и глядя на яркое солнце. Как ни старался и как ни молился, но и татарский бог ему не помог. Ахтям бросил моления и призадумался. Не нужен он татарскому богу. А что если попробовать молиться русскому богу? На этапах и в лагере ему встречались пожилые бородатые люди. Говорили, что это служители русского бога — попы. За стойкость в вере их везде уважали. Татарский бог не помог, может русский поможет?

И Ахтям взмолился русскому богу. Правильных молитв он не знал. Просто бегал по берегу и пугая рыбок и чаек, громко кричал.

— Русский бог, помоги! Русский бог, помоги…!

День так молился. Другой. Результата, увы, никакого. Море оставалось всё такое же чистое и кораблей на нём не видать. 

Ахтям снова задумался.

Русский бог, это бог не татарский. А Ахтям татарин. Наверное, татарину русский бог не поможет. Вот если пообещать ему перейти в русскую веру, тогда на помощь, глядишь и можно надеяться. Скорее так, а не иначе.

И Ахтям немного изменил свои крики.

— Русский бог, я стану твоим, помоги! Русский бог, я стану твоим, помоги…!

Так он теперь русскому богу молился.

И Бог Ахтяма услышал и конечно, ему сразу помог — утром сняло его с острова советское китобойное судно. Рыбаки его накормили. Доктор осмотрел и ослушал. Какой-то человек долго и дотошно с ним разговаривал. Вернее, больше спрашивал и всё записывал. Халилов чистосердечно ему обо всём рассказал. Об ударе заточкой чеха бандеровца Ржигу. О побеге и своём зимовье. О походе к Охотскому морю. О факторской трагедии. О плавании на баркасе. О крушении и житье на своём островке. Про молитвы лишь свои не рассказывал. Они «какого-то человека» и не интересовали. Его интересовало другое. Как бы там ни было, но после «беседы», Халилова поместили в отдельный кубрик и до самой Находки, на палубу уже не выпускали.

По приходу в порт ему одели наручники. И началась обычная судебно-следственная тягомотина. Допросы. Побои. Холодные камеры. Карцеры. Голодные ночи и не менее голодные дни. Конечно, ему не поверили. А если и поверили, то кому это надо? К побегу приписали убийства и прочее, прочее… Раньше бы десять раз расстреляли. А теперь дали всего четвертак95 и отправили на прежнее место, в Якутию. В лагере Ахтям и узнал, что Ржига выжил и что зла на него он не держит. Но не это главное. Главное, что своё обещание русскому богу Халилов исполнил. Он прибился к старому зэку-священнику. И после двухгодичного оглашения (то, бишь, христианской учёбы), от него же и принял крещение с именем — Николай.

Чудны дела твои, Господи!

Хотя и то, что Ржига выжил – тоже – не менее важно. Не менее важно и для него самого, и для раба Божьего — новокрещённого Николая.


82 На Северах и в частности – Якутии, более густонаселённый и ухоженный мир называют — материком.
83 Мальма или горный голец – рыба красных пород.
84 Кабарга – маленькая лань.
85 Мелкашка – малокалиберная винтовка или охотничий карабин.
86 Хищниками на Северах называют тех, кто нелегально моет золото.
87 В замаренном месте – от слова марь. Марь – поросшее мелким кустарником открытое пространство.
88 Шнырь – на воровском жаргоне – помощник (прислужник) вора или иного авторитетного человека.
89 КРТД – контрреволюционная троцкистская деятельность.
90 Приветуля – производное от слова «привет». На Северах такое обращение распространено широко. Особенно среди местного населения.
91 То есть, покушать.
92 Умело пересказанный роман или история.
93 То есть, разговаривали.
94 Давить косяка – смотреть с каким-нибудь не добрым предубеждением.
95 Двадцать пять лет.