«На Божьей дорожке». Часть I. Главы 7 и 8

Версия для печати

Оглавление

ГЛАВА   СЕДЬМАЯ

Монашеский искус.
 
 
«Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог,
и чтобы они видели, что они сами по себе животные;
                               потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна:
как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех,
и нет у человека преимущества перед скотом,
потому что всё — суета!».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 3. 18, 19).
       О своём решении посвятить себя Господу и стать Его воином, я никому из родных не говорил и даже не заикался о том. Хуторская жизнь, все эти долгие годы, прекрасно обходилась и без моего участия. Отец обзавёлся новой семьёй. Брат тоже женился. Вокруг, с детства знакомые люди, занимались своими житейскими делами и хозяйственными проблемами.
       По любому счёту, до меня не было никакого дела. Никому. Ни отцу, ни брату, ни хуторянам.
       Живи, как хочешь. И живи, как можешь.
       Поэтому, едва появившись на хуторе и кое-как освоившись с новой жизнью, я ещё больше ушёл в себя, ещё прочнее замкнулся, стараясь жить тихо и незаметно. В то время меня часто можно было увидеть с книгой в руке у речки, на лугу или же ещё где поблизости.
       В родных пенатах я и осилил Библию. Хотя, осилил, это, пожалуй, слишком громко сказано. Правильнее сказать, прочитал. А уже после начал постепенно учиться читать и по церковно-славянски. Конечно же, это не значит, что я только и делал, что жил вот так, книжно-вольготно. Чтение, чтением и учёба, учёбой, а от крестьянских работ меня никто не освобождал. Кормить задарма желающих не находилось, да и сам я этого не хотел. Поэтому, хочешь, не хочешь, а, в первую очередь, пришлось заниматься крестьянскими делами. Косить и заготавливать на зиму сено, убирать картошку, возить и разбрасывать под вспашку навоз…
       И только потом, после трудов праведных, браться за Святые книги.
       После позорного ГКЧП, СССР рухнул. Однако ожидаемого шума вышло не слишком-то много. Уж очень всё давно отболело.
       Получилось больше пыли, чем шума.
       С началом 1992 года все мои денежные накопления испарились. Деньги пропали небольшие. И мне было всё равно. В конце концов, не в деньгах счастье и даже не в их количестве. А вот моим землякам – нет! Не всё равно! И я хуторян понимал. Многие из них годами, а то и десятилетиями накапливали эти несчастные сбережения. Причём, заметьте, накапливали своими крестьянскими трудами, а не чем-то ещё. Копили, что говорится – «потом и кровью». И вдруг, на тебе! Их взяли, да и обобрали. И если бы только их. В одночасье, все русские люди стали полностью нищими.
       И кто обобрал?
       Да, всё те же самые московские жиды!
       Всенародный грабёж они хитро закамуфлировали, под так называемую — «гайдаровскую экономическую реформу». Эта «реформа», опустошив всенародные карманы, начисто подорвала у людей доверие к всякой «демократической» власти. Всё чаще и чаще, они начали вспоминать «золотые» брежневские времена. А кто выжил и дожил до сегодняшнего дня, вспоминает их и до теперешней поры.
       В прессе и на телевидении замельтешили высокопоставленные люди в рясах от Московской патриархии. Их появление удивление не вызывало. Свиду всё получалось вполне закономерно, правильно и как бы само собой. С подачи властей, они пытались втиснуться между народом и сильными мира сего, и тем самым, как бы, смягчить трение от властного произвола и казалось, неизбежного народного ответа.
       Если раньше, при советской власти, один священник МП окормлял два, а то и несколько районов, то теперь начали появляться эмпэшные люди в рясах и по ближайшим околоткам. Московская патриархия изо всех сил старалась охватить своим влиянием как можно большее количество людей. В её епархиях шло интенсивное рукоположение [242]. И часто рукополагали, кого ни попадя.
       Кто соглашался, того и рукополагали. 
       Нередко человек совершает свои поступки, находясь под определённым настроением. Не будь такого настроения, он бы поступил совсем по-другому. Так же случилось и со мной. Приехали ко мне домой, мой друг детства и председатель сельсовета. Друг детства в это время исполнял обязанности председателя сельскохозяйственного кооператива, то есть вчерашнего советского колхоза [243]. Приехали не просто так, а по делу. И попали, как раз же, под нужное им настроение. В другое время, я бы никогда не согласился на их просьбу стать начальником производственно-сельскохозяйственного участка.
       А тут взял, да, ни с того, ни с сего и согласился.
       И если бы я ничего не понимал или не знал об этой тяжёлой и неблагодарной работе. А то ведь всё прекрасно знал и понимал. Моё неожиданное согласие вызвало удивлённое недоумение даже у моего родного отца. Но, делать тут нечего.
       Раз дал согласие, стало быть, надо засучивать рукава и приниматься за работу.
       Участок выпал самый большой. Тысяча триста гектаров пахотной земли, тракторная база, молочно-товарная ферма, конеферма. Разброс полей до пятнадцати километров. Техники много, но она почти вся старая и уже полностью добитая. Людей не хватает. А те, кто есть, в большинстве своём, алкоголики или не русские. На фермах тоже дела обстоят не лучшим образом. Доярки все турчанки-месхетинки [244] и азербайджанки. Русских доярок нет и в помине. Молоко растаскивают по домам. А коровы стоят грязные и часто голодные. Оно и понятно. Люди дикие. Люди пришлые и так далёкие от сельского хозяйства и от всего остального. Не в обиду будь сказано, но оставляют впечатление, словно они прибыли из прошлого, а то и позапрошлого века.
       Хуже всего работать тогда, когда знаешь, как и что делать, но сам ты ничего не можешь поделать, в силу перечисленных выше причин.
       Первое время просто руки опускались. И казались напрасными все мои пожелания и труды. Долго я ломал голову и искал выход. Институтские знания оставались на обочине. И применить их, в такой ситуации, не представлялось возможным. На хуторах всё ещё оставалось много пенсионеров. К ним я слёзно и обратился. Как говорили раньше в старину, стал бить челом и просить у них помощи. Не все, но кое-кто из них засовестился и откликнулся на мою просьбу. Поставил я этих пенсионеров заведующими МТФ и конефермой, заведующей столовой и бригадирами тракторной и полеводческих бригад. Следом за ними подтянулись и остальные наши хуторские пенсионеры. И постепенно положение дел на участке выправилось, а вскоре и пошло в гору. Мне и самому было интересно принимать решения и после наблюдать за их выполнением и результатами.
       Председатель колхоза вначале был сильно недоволен мной, а, так пуще того, тем, что без его участия на ответственную должность поставили такого, столь неопытного человека, как я. Но потом, видя мою нескрываемую боль-участие и моё постоянное присутствие на самых ответственных участках работы, ну и, конечно же, положительную динамику труда, смирился с самим собой и вскоре даже стал ставить меня в пример другим начальникам. Зная, что я всегда там, где надо, он очень редко наведывался на участок. Месяцами я управлялся один. Вставал в четыре часа утра. В пять утра уже был на утренней дойке. А после неё, шёл на тракторную базу и там занимался полеводством и иными делами.
       А их скапливалось множество.
       Родненькие мои!
       Дабы не утомлять вас излишними подробностями и в завершение этого отрезка моей хуторской жизни, упомяну лишь только о том, что по урожайности сельскохозяйственных культур, кроме кукурузы, наш участок занял первое место в районе. Тем более это и показательно и удивительно, ведь ваш покорный слуга раньше никогда не работал на подобных должностях. А тут, вдруг, не успев, как следует поработать и сразу такой невиданный и неожиданный для всех успех. Прямо чудо какое-то. Не скрою. Оно меня радовало. Однако я не видел ни малейших дальнейших перспектив. И ладно бы государство только отказалось от сельского хозяйства. Если бы так, то ещё, куда ни шло! Нет, оно не отказалось.
       Государство стало активно мешать его развитию.
       А по времени и по морально-нравственному окружению, я попал в точно такую же ситуацию, как и в свои первые годы на Северах. Но тогда я ещё не знал о монашеском пути. Теперь же эта мысль меня не оставляла, а денно и нощно преследовала по пятам. Куда пойти и податься на послушание? Только этот вопрос и встал для меня непреодолимой стеной.
       Монастырей много, но какой только для меня одного?
       Я выписывал много газет. И вот однажды, в одной из них вычитал информацию о том, что в Литве, в отличие от Латвии и Эстонии, русскоязычных людей не притесняют. Выдали всем Литовские паспорта и что люди там все живут мирно и хорошо, невзирая на не титульные нации и этнографические группы. И что заслуга в этом Русской Православной и Католической Церквей, которые смогли найти общий язык и так далее и тому подобное. В конце упоминалось и об архиепископе Хризостоме (Мартишкине), как об одном из «виновников» сего непредсказуемого раньше явления.
       Статья меня заинтересовала. Я начал собирать материал о Литве. И вскоре узнал, что, когда-то Литва была православной. Что оттуда на Московскую кафедру пришёл будущий патриарх Тихон (Белавин). И что там имеется действующий Свято-Духов мужской монастырь, который никогда не закрывался, не закрывался он   и при советской власти. «Вот, это для меня! Это моё и есть!» — подумалось мне. Не долго думая, я написал коротенькое письмо архиепископу Хризостому, в котором кратенько рассказывал о себе и просил принять меня в число монастырской братии Свято-Духова монастыря.
       Не помню уже, сколько прошло времени, но, однажды, вызывают меня в колхозную контору. И там председатель вопросительно вручает в руки телеграмму от Хризостома. В ней дословно говорится следующее: «Приезжайте в Вильнюс. После собеседования мы с вами примем совместное решение. Архиепископ Хризостом». Что тут думать? Думать нечего.
       Я рассчитался с работой и приехал в Вильнюс.
       В жизни мне не так много довелось повидать городов. А по-настоящему красивых, так и ещё меньше. И в России и на Украине. В других республиках бывать, тоже не довелось. Кроме Курска, ни один из наших городов мне так и не показался и не запал в душу. Создалось такое впечатление, что повсюду царит, примерно, одно и тоже. Всё те же самые и куда-то вечно спешащие, крикливо одетые люди. Повсюду нелепое нагромождение из камней, стекла и бетона. Советские типовые строения, больше рассчитанные на квартироёмкость, чем на нечто другое, почти полностью сгладили старинные городские особенности, а то и совсем стёрли их со своей памяти. Они до предела упростили городской архитектурный пейзаж. Обезличили города. Сделали их блёклыми и похожими один на другой, словно на цыплят из инкубационной духовки.    
       Поначалу мне город Вильнюс, столицей не показался. В лучшем случае, он тянул на какой-нибудь заштатный российский областной центр. Ничего такого особенного я в нём не усмотрел. Город, как город, каких десятки и сотни. Особенно у железнодорожного вокзала и привокзальной площади. Приехал я поздно ночью. Знакомых в городе нет. Остановиться не у кого. Вокзал маленький и он весь забит «челноками-мешочниками» из Харькова, Полтавы и Минской области. Люди сидят на лавках. Спят на полу и где, кто устроился. На улице начало февраля и по-зимнему довольно прохладно. В вокзале же стоит спёртая духота. И хвалёным литовским порядком и чистотой здесь даже не пахнет. Правда, исправно работают ресторан и киоски. Из ресторана доносится музыка вперемешку с какими-то непонятными выкриками.
       Деваться некуда, стал дожидаться утра на вокзале. Здоровье тогда позволяло, и особой усталости я не чувствовал, хотя и не спал почти двое суток. В сторонке от прохода выбрал чистое место и присел на свою дорожную сумку. Да так и просидел на ней до самого рассвета. А торговые люди, те покинули вокзал ещё раньше, ушли на базар с первыми трамваями. Мне же торопиться было не зачем. Пересев на освободившуюся скамейку, я ещё долго наслаждался более комфортным отдыхом, точнее, сидением.
       Предстоящая встреча с Хризостомом меня не особенно волновала. С дальней дороги урчало в животе и совсем мало думалось. Глаза уже привыкли к вокзальной суете, а седалище вполне освоилось с железной скамейкой. Идти никуда не хотелось. Хотелось просто вволю покушать и потом хорошенько выспаться. Усилием воли, я подавил все эти желания, подхватил сумку, встал и вышел на улицу.
       Дорогу к монастырю мне любезно показала пожилая киоскёрша. Слава Богу, ехать на общественном транспорте не пришлось. Оказалось, что от вокзала и до Свято-Духова монастыря отсюда – рукой подать. Свернув направо и миновав несколько кварталов по мощёной крупным булыжником улице и пройдя ещё немного дальше через старинное арковое здание, я и очутился перед воротами искомой обители.
       За монастырскими воротами я никого не встретил. И куда все подевались? Минут десять вынужденного ожидания и топтания на одном месте ушло на лицезрение храма, обширного и довольно-таки ухоженного двора, братских корпусов и вечно шумливого воронья на красивой колокольне. Наконец, из дверей братского корпуса показался какой-то уж очень высокий и худой монах [245]. Прежде чем ответить на вопрос о Хризостоме, он внимательно посмотрел на меня изучающим взглядом, и только после, видимо удовлетворившись осмотром, указал своей тощей рукой на угол двухэтажного особняка, робко выглядывающего из-за храма. Слов от него я так и не дождался.
       И мне это понравилось.
       Поблагодарив черноризца, я бодрым шагом прошёл эти несколько десятков метров. И дальше, почему-то в нерешительности остановился. Остановился буквально в метре от входных дверей архиерейского особняка. Ещё не поздно вернуться и продолжить свою жизнь. Она манила не хуже той самой собачьей блевотины. Перед глазами встали лучшие мирские деньки. «Вот сейчас войду» — подумалось мне – «и с мирским прошлым будет покончено». Назад уже хода не будет. Однако замешательство моё длилось недолго. Наваждение, как пришло, так и ушло. И я смело толкнул тяжёлую дубовую дверь.
       — Здравствуйте! – поприветствовал я прямо с порога средних лет женщину, сидящую за портативной пишущей машинкой.
       Она с испугом оторвала взгляд от машинки и с удивлением посмотрела в мою сторону.
       — Здравствуйте, — запоздало ответила женщина.
       — Прошу прощения, вы не подскажите, как мне встретиться с архиепископом Хризостомом.
       — Он назначил вам встречу?
       — Да. Вот телеграмма, — и я протянул ей изрядно помятый телеграфный бланк.
       Пока женщина близоруко всматривалась в печатные телеграфные буквы [246], я успел разглядеть интерьер и комнатную мебель. Скорее даже не комнатную, а офисную. Ничего примечательного заметить не удалось. Обычная секретарская комната, только с широкой лестницей наверх.
       Убедившись в подлинности телеграммных слов, женщина сняла телефонную трубку и заочно представила меня архиепископу Хризостому. Потом подала трубку мне. Мембрана около уха неприятно задребезжала. И недовольный мужской голос пригласил меня подняться наверх.
       Кабинет управляющего Виленской епархией Московской патриархии разительно отличался от секретарской комнаты.   Ни до, ни после я не встречал подобных начальственных комнат. В хризостомовском кабинете, казалось, всё дышало роскошью и тонким изяществом. На какой-то изъян не было даже намёка. Здесь и воздух казался другим. И им хотелось дышать. Тонко пахло ладаном и розовым маслом. Сам хозяин стоял у книжного шкафа. Выглядел он неприметно и вполне по-домашнему.
       — Здравствуйте, — поздоровался тише прежнего.                
       Иных приветствий я не знал, а если и знал, то они явно не подходили к этому человеку. Об архиепископе Хризостоме я знал мало. Впрочем, обо мне он знал ещё меньше. Та бумага, которую давеча я ему посылал, похоже, уже выветрилась у него из головы. Мои же познания, кроме архиерейской должности и его публичного признания о сотрудничестве с КГБ, дальше не распространялись. Так что, в некотором роде, мы оказались на равных. Правда, от него зависела моя дальнейшая судьба. Но это ещё как посмотреть. Архиепископ Хризостом высок. Но, всё же, выше него, да и выше всех нас — Господь Бог.
       — Здравствуйте, — ответил, неожиданно, мягко хозяин столь роскошного кабинета. – Присаживайтесь за этим столиком, — и он указал на кресло у изящного журнального столика.
       Я не заставил себя долго ждать и, поблагодарив хозяина, тут же уселся в шикарное кресло.
       — Хотите кофе, чаю?
       — Нет. Спасибо, не хочу.
       — Вы желаете стать монахом? – начал беседу с такого вопроса Хризостом.
       Я не поторопился с ответом. И правильно сделал. В вопросе Хризостома мне почудился какой-то скрытый подвох. Да и одного желания для монашества маловато.
       — Скорее, дело не столько в моём желании, сколько в мирской жизни, которая не по мне и не для меня сшита.
       — А как вы это определили?
       — Со временем. И путём проб и ошибок.
       — А поконкретнее, вы объяснить не можете?
       — Могу. Только это займёт много времени. Да и как ни старайся, всё равно ведь всю жизнь одними словами не перескажешь.
       Хризостом широко улыбнулся и впервые, за время нашей беседы, с неподдельным интересом посмотрел в мою сторону.
       — Это верно. А знаете, будучи правящим архиереем Курско-Белгородской епархии, мне доводилось бывать в ваших местах. Правда, запомнилась только церковь, да одна тягучая и безвылазная грязь.
       — Уж чего-чего, а грязи у нас хватает, — поддержал я Хризостома. И потом, немного смелее, добавил. — И если бы только одной грязи.
       — А чего же ещё?
       — Дикой дремучести и безысходности.
       — Ну, этого-то добра хватает везде. Даже здесь его в заметном избытке, — Хризостом замолчал и, поглаживая пятернёй длинную бороду, на мгновение о чём-то задумался. – А скажите, как вы относитесь к современному католичеству и считаете ли вы правильным стремление к диалогу между папой и патриархом? – оторвав руку от бороды и посмотрев мне прямо в глаза, неожиданно спросил Хризостом.
       Признаться, такого странного вопроса я от него не ожидал [247]
       Да и кто я такой, чтобы со своей ничтожной высоты, а то и ямы, высказывать личное мнение по столь важной теме? И ещё вопрос, имелось ли оно у меня? Я ведь приехал в Вильнюс не на теологический диспут или симпозиум. Цель моего приезда проста, как школьная, начальная арифметика. И для меня дважды два всегда было в жизни четыре, а не «сколько вам надо или сколько изволите?». Ответ неприлично затянулся. Однако Хризостом меня с ним и не торопил.
       Он всё так же пристально смотрел в мою сторону и терпеливо ожидал.
       — Я — православно верующий человек, — наконец, сорвалось у меня с языка. – При надобности, святые отцы разговаривали даже с сатаной. А, насколько мне известно, папа Римский немного пониже будет. Так почему бы с ним и не поговорить, коль так уж кому-то приспичило.
       После этой фразы, хозяин кабинета выждал мгновение, а затем, откинувшись на спинку удобного кресла, по-мужицки захохотал. Я ещё подумал – «а не сморозил ли я, какую глупость?». Закончив смеяться, Хризостом вытер платком набежавшие слёзы и как-то уж совсем по-товарищески произнёс.
       — Пойдёмте в братский корпус, я познакомлю вас с монастырской братией.
       Мы поднялись с кресел и дружно вышли из кабинета.
       Братия завтракала в трапезной. Туда мы и пришли. При виде Хризостома монахи все почтительно встали. Хризостом махнул им небрежно рукой и представил меня, как брата такого-то и уже как послушника Свято-Духова монастыря. Игумену Ефрему он тут же дал послушание быть моим наставником и духовным поводырём. В трапезной владыка долго не задержался. Сделав своё дело, он вскоре ушёл восвояси. Он ушёл. А я остался. И сразу же был приглашён откушать, чем Бог послал.
       Надо ли упоминать, что во время хризостомовской речи, даром времени я не терял? Успел рассмотреть многое, хотя и не всё. Монахов трапезничало мало. Я насчитал шестнадцать человек. И молодых и старых. Молодых кушало больше. На столах изобилие пищи меня поразило. От многочисленных блюд исходил такой призывный и такой аппетитный аромат, что я не выдержал и невольно сглотнул набежавшую слюну. После ухода Хризостома и приглашения к завтраку, я поставил сумку у двери и кое-как, помолившись, уселся за предложенный молодым послушником стул. Придвинул к себе только что поданную тарелку с горячим украинским борщом и торопливо приступил к трапезе. Покончив с первым блюдом, стал кушать второе. Потом наложил себе снеди ещё и ещё. Такой вкусной еды мне раньше не доводилось пробовать даже в якутских ресторанах.
       Я всё ел, ел и никак не мог насытиться.
       Понятное дело, в долгой и трудной дороге я изрядно проголодался. Но не одним же только этим объяснялся мой разгоревшийся аппетит. И, правда, всё приготовлено очень и очень вкусно. Может быть, даже слишком вкусно. Или мне это показалось? Нет, не показалось. «Хорошо живут монахи» — проплыло в довольном мозгу. Только вот сюда ли я попал? На столах стоят огромные хрустальные вазы с фруктами. Виноградные гроздья тянутся из них почти до самой скатерти. Рядом с хрустальными вазами высятся бутылки советского шампанского. Сливочное масло, творог, сметана, кефир. Жировая тихоокеанская селёдка [248]. Свежий жареный карп. Различные салаты, от овощных и до моего любимого — крабового. Несколько перемен первых и вторых блюд. Хотя всё здесь Сытно, обильно и очень вкусно, но, в моём понимании монашеская еда должна выглядеть несколько по-иному. Пусть и не с одним только сушёным горохом и студёной ключевой водой, но всё же…
       По-иному.
       Говорят, что дарёному коню в зубы не смотрят. Так же выходит и с этой едой. Свалилась же она мне на грешную голову! Да и было бы кому смотреть и осуждать. Кому угодно, только не мне окаянному! Чуть позднее приметил, что монахи особого рвения к еде не проявляют. Пьют и едят всё больше с ленцой. И в отличие от меня — голодного обжоры, едят они скупо и как-то, подчёркнуто неторопливо. Можно даже сказать, едят интеллигентно. До моего уха доносится не один только вилочно-ложечный стук. Хорошо слышно, как монахи о чём-то между собой переговариваются. Молодой послушник читает на кафедре поучения из святых отцов. Читает правильно. По выражению лица, ему, видимо, всё равно, обращают на него внимание или нет. Отцы думают и говорят о другом. И, похоже, поучения их не очень-то занимают. Всё давным-давно буднично, знакомо и привычно. Оттого и трапеза протекает медленно, и почти по-домашнему.
       Немного насытившись и всё ещё, не прекращая кушать, я стал прислушиваться к отдельным монашеским репликам и словам. Интересно послушать, о чём же говорят эти люди в чёрном. Однако, как ни навострял свои уши, понять до конца их разговоров мне так и не удалось. Будто разговаривают на непонятном языке. Всё слышу и ничего не понимаю. А если что и понимаю, то не могу его связать с предыдущими фразами. Видимо, не дорос я ещё до полного понимания.
       Совесть меня разбудила. Хватит! Так не долго и лопнуть. Усовестившись, я, с немалым трудом, отложил ложку в сторону.
       Немного погодя, закончилась и общая трапеза. После благодарственной молитвы, все начали двигать стульями и чинно расходиться по своим кельям. По послушанию игумена Ефрема, брат рухольный [249] отвёл меня наверх, где показал там моё первое келейное место. Там же он выдал свежее постельное бельё. Какое-то время новоиспечённому послушнику предстояло пожить в проходящей гостиничной келье. Извинительным тоном, брат рухольный объяснил, что, какое-то время, надо потерпеть, а постоянную келью они вскоре подготовят. Чем-то я архиерею понравился и Хризостом уже распорядился. И что положение это временное…
       Временное жильё меня мало волновало. Приходилось жить и в наихудших условиях. Но брату рухольному этого знать не обязательно.
       От него я узнал о монастырском распорядке дня. Особой строгостью он не отличался. Утренняя служба начинается в шесть часов утра, в восемь — завтрак, в четырнадцать — обед и в двадцать вечера — ужин. Службы идут утром и вечером. Каждый день в кафедральном соборе случаются панихиды, отпевания и молебны. На всех службах присутствие совсем не обязательно, но, конечно же, желательно. Архиерей служит только по праздничным и воскресным дням. Из необходимых удобств, в братском корпусе, есть туалеты, душевые и сауна. Если, что не понятно, то можно обратиться за разъяснением к любому насельнику монастыря. И без всяких чинов. В любой помощи мне никто не откажет.
       Ничего не скажешь, вырисовывалась обнадёживающая картина.
       В первый же день своего пребывания, я познакомился с самым старым послушником Свято-Духова монастыря – дядей Колей. Сам он родом из Донецкой области. И в этом монастыре подвизается уже восемнадцать лет. На вид ему дашь больше восьмидесяти лет, хотя ему нет ещё и семидесяти. Зрение у него слабоватое, поэтому дядя Коля только вычитывает поминальные таблички и выносит на службах свечу. Больше ничего он не делает. Рукополагаться ему уже поздновато. Но ему не так плохо и послушником. Со своим теперешним положением он смирился. С ним   окончательно освоился и привык. И ни на что другое, он теперь не согласен. Даже, если ему и предложат рукоположение.
       С дядей Колей мы быстро сошлись. А несколько дней спустя, он уже со мной так разоткровенничался, что только успевай его слушать.
       За свою жизнь дядя Коля успел побывать в нескольких монастырях. Находился по белому свету и намытарился вдоволь. Но задержался только вот в этом. С его слов выходило, что Свято-Духов монастырь очень богатый. Рассказчик заметно ностальгировал о прошедших годах. Ему казалось, будто при советской власти здесь жилось, куда лучше и вольготнее. С нынешним временем, не сравнить. И денег звенело в карманах больше, и мог он отправить посылочку запросто детям. А их у него ни много, ни мало, а целых трое душ. И все девочки. Правда, давным-давно уже замужем.
       Но разве отцу от этого легче?
       Теперь же, получается, что всего вокруг много: и в магазинах, и на базаре, и даже на улицах, а отправить детям на Украину посылочку – проблематично. Ничего не поделаешь – совсем другая страна. И эта тоже, уже не наша. Литва, то есть. Рассказывал дядя Коля и о насельниках. Кто, есть, кто. Не подробно рассказывал, а с неподдельной опаской и всё больше, вскользь. Тихо так рассказал, чтобы, не дай Бог, кто ненароком не подслушал и не донёс архиерею. Не осуждал, а горько сокрушался о маловерии братии в Бога. Что для меня явилось полной неожиданностью и откровением.
       А ведь все монашествующие ходят в немалых чинах! В обители четыре архимандрита, три игумена, четыре иеромонаха, три иеродиакона и один диакон-целибат. Остальные послушники – дядя Коля, Иоанн — белорус и теперь вот ещё один — я.
       Дядю Колю слушать, не наслушаешься. Словно прорвало старика. Говорит, что измучился весь в ожидании своих откровений.
       Как такового, послушания у меня не имелось. Я ходил регулярно на службы. По много часов выстаивал их в старинном кафедральном соборе. Особенно любил бывать в пещерном храме, где в братской раке лежали святые Виленские мученики – Антоний, Иоанн и Евстафий. Вечерами молился и читал Библию. Несколько раз подолгу беседовал с игуменом Ефремом и другими насельниками. Беседовал, конечно же, не по своей прихоти, а по их инициативе. Игумен обнаружил у меня приличный слух и совсем неплохой голос. Он же благословил петь на клиросе вместе с певчими монахами.
       Хризостом в братском корпусе появлялся редко. Всего три или четыре раза он присутствовал и на братской трапезе. Ел владыка очень мало и во время еды почти всё время разговаривал с одним из самых тучных насельников монастыря — архимандритом Никитой. И как я понял, говорил он не с простым архимандритом, а с будущим архиереем.
       Как-то, пригласил меня дядя Коля на чашку настоящего цейлонского чая. В его келье я и спросил про архимандрита Никиту.
       — При покойном архиепископе Викторине [250] он служил наместником Свято-Духова монастыря, — охотно просветил меня дядя Коля. И потом, прихлебнув горячего чая, добавил. – Вместе с местными работниками КГБ архимандрит Никита хотел тайно захоронить святых Виленских мучеников. 
       — Тогда почему же его хотят хиротонисать во епископа?! – возмущённо задал я резонный вопрос.
       Дядя Коля посмотрел на меня как на маленького ребёнка. А немного погодя, пожав своими худыми плечами, еле слышно произнёс.
       — Если зреть в корень, то загадка тут не слишком и сложная. Это для тебя она кажется такой трудной и неразрешимой. Ты неофит. Новоначальный значитца. И тебе ещё многое непонятно. Потому и простительно. Для нас же, кто давно уже в церкви, ничего непонятного нет. Эх, мил человек, мил человек, было бы желание стать епископом. Вера же и всё остальное, для епископской хиротонии, особой роли не играют. Их может и вовсе не быть, как у того же Никиты. Веры у него нет никакой. Это и слепой подметит. От себя могу ещё малость добавить – и никогда не было. Зато есть нечто другое — определяющее. Есть духовная академия за плечами, личная преданность и сослужение в КГБ. Для Хризостома и его кураторов такого «богатства» достаточно.
       — А кто его кураторы?
       — Митрополиты Кирилл Гундяев, Ювеналий Поярков [251]… может кто-то ещё. Ты что-нибудь слышал про Никодима Ротова? – неожиданно, задал вопрос дядя Коля.
       Я отрицательно покачал головой.
       — Имелся такой. Теперь уже на том свете мается. Митрополитил когда-то в Питере. А заодно, всё обивал пороги у папы Римского. И сам по себе обивал, дюже охочь был до католичества и по воле Лубянки. Сам понимаешь, без Лубянки раньше – никак. У папы Римского на коленях и сдох. Прости меня Господи, за такое бранное слово. Хризостом и его кураторы – ученики Никодима Ротова. Выходцы из его препоганого гнезда. Латиняне будут. Хотят соединиться с католиками и опоганить наше православие. Так-то вот, братец. Поди и не веришь услышанному? Ничего. Поживёшь немного в обители, пооботрешься, как следует и сам поймёшь правоту.
       — Тогда, почему ты здесь находишься?
       — А куда же мне деваться? Да и привык я уже. А тут думаю, чем я их лучше? Правду вижу, а живу всё по кривде. Самый настоящий фарисей и есть. Поят, кормят, крыша над головой. Не бомжевать же на улице.
       — А если уехать к дочерям?
       — У дочерей свои дети. Зачем мне их обременять. Нет, братец, об этом даже не говори. Доживаю здесь второй десяток. Здесь и помру.
       — А как же Бог? И страшный суд?
       — Чистый ты ещё человек. Сразу видно, что не побывал ты ещё в наших монастырях. Потому и задаёшь такие вопросы. Ничего не скажу. Правильные твои вопросы. Только человек я маленький. Маленький будет и спрос. Глядишь, Господь простит и помилует. Поздно мне выказывать святость и ютиться по разным углам. Ты-то – молодой. Ты ещё можешь повернуть вспять и поискать себе светлое и чистое место. Может и найдёшь. Знал бы, где оно и сам бы ушёл. Только не искать, а на готовое. Старый и больной я давно человек. Раньше искал. Не нашёл. А теперь уже не могу. Пойми меня правильно. И не осуждай. Помолись лучше за мои грехи.
       После этого разговора с дядей Колей, в душе, словно что-то хрустнуло и надломилось. Сомнения пуще прежнего зашевелились в мозгу.
       А тут ещё частое хождение монашек по братскому корпусу.
       Родненькие мои!
       Простите меня окаянного!
       В пылу рассказа, я нечаянно упустил и совсем забыл упомянуть, что на территории Свято-Духова монастыря располагался ещё и женский монастырь Святой Марии Магдолины. Некоторые молодые монахини скромностью не отличались и часто захаживали в гости к своим братьям-монахам. Мне это очень не нравилось. Но, что я мог поделать?
       Чашу же терпения переполнили два следующих случая.
       В один из поздних вечеров, после молитвенного правила, я разделся в своей проходной келье до трусов и только, было, хотел улечься в кровать спать, как заходит одна стройная, молодая монашка и, с откровенным женским интересом, глядя в мою сторону, укоризненно так говорит.
       — А не рановато ли вы ложитесь спать?
       Не скрою, вопрос меня возмутил. И я чудом сдержался, чтобы ничего не сказать ей лишнего. А она, как ни в чем, ни бывало, продефилировала в келью к иеродиакону Мелетию.
       Утром я рассказал об этом случае дяде Коле.
       — Это ещё что! Тебе хоть ничего не слышно. Прошла и ушла. Эка, невидаль. Моя келья примыкает к келье Мелетия. Стенки тонкие и всё слышно. Понапьются вдвоём вина и потом горланят до утра советские песни. Хотя бы пели что-нибудь божественное, а то советское. Целую ночь спать не дают. Сто раз я уже говорил Мелетию и Хризостому тоже жаловался, но всё без толку.
       Второй случай приключился дня через два, ранним утром.
       Богослужение в кафедральном соборе начиналось в шесть часов утра. Об этом я уже упоминал. Собор же всегда открывался за пятнадцать минут раньше. Вместе с монахом-будильником, приходил к собору и я. Но в это утро я случайно перепутал время и встал на час раньше. Подумал, что проспал. Быстро оделся, умылся и, с молитвенной мыслью мытаря, заторопился на выход к собору. Спускаясь с третьего этажа, увидел, как из иеромонашеской кельи вышла очень красивая девушка. А следом за ней вышел и отец иеромонах. Он с порога её проводил и сразу же вернулся в свою келью. Я оторопел от чужого греха и замер от стыда и неловкости. Отец иеромонах зашёл в свою келью, а меня не заметил.
       Проводы девушки явно указывали на плотскую связь. Грех-то чужой. Но зачем он мне? На верху Мелетий. Здесь иеромонах и архимандрит Никита. КГБ, никодимовщина…
       Слава Богу, что за две эти монастырские седмицы мне и в голову не пришло исповедаться и причаститься! Бог миловал.
       Не пора ли бежать?
       Наверное, пора.
       С вечера приложился я к святым мощам Виленских мучеников, попросил их молитвенного заступничества и поутру отбыл на родину.

+ + +

       Долго я отходил от монастыря. Написал Хризостому письмо и попросил прощения за свой поступок. Всё же, надо было уйти попрощавшись. Хризостом ничего не ответил. Видать, не один я у него такой прыткий. Узнав о моём возвращении, приехал просить на прежнюю работу председатель. Зашевелились знакомые и родня. Больше стало на хуторе смеха и поддёвок. Но мне было не до мирской суеты. От общественной работы я отказался. А хуторяне вскоре привыкли и поутихли.
       Год или два я так и прожил, будто между небом и землёй. Теперь уже и не помню, как время то и прошло. Жил словно в тумане. Хорошо, что по жизни встречаются неравнодушные люди. Одним из таких людей оказался мой самый близкий друг детства – Александр Сергеевич Погребной. Он-то разогнал и развеял этот туман. Мы родом с ним из одного хутора и даже немного сродни. После окончания агрономического факультета Курского сельскохозяйственного института, Шурик [252] всё время работал в Медвенском районе Курской области. Работал на одном и том же месте. И работал успешно, дослужившись до директорского кресла крупного опытного хозяйства от ВАСХНИл. 
       Приехав к родителям в гости и узнав от них о моём неудачном паломничестве в монастырь, Шурик, как-то, сказал.
       — А ты помнишь Валерку Рожнова?
       — Как же забыть. Мы же учились с ним в одной группе.
       — Сейчас он священник. Только не нашей церкви.
       — А какой? – невольно вырвалось у меня.
       — Зарубежной, — ответил Шурик.
       Для меня это название тогда ничего не значило и ничего не говорило. Более того, я раньше о нём никогда и не слышал.
       «В баптистах он, что ли?» — первое, что пришло мне в голову.
       — Если хочешь, поехали. Он недалеко от меня живёт, — предложил Шурик.
       — Поехали, — согласился я на предложение друга.
       Двигал мною не только один интерес к непонятному Валеркиному священству. Я знал, что Рожнов работал у Шурика парторгом. И в 1988 году он, всё ещё, будучи парторгом, приезжал ко мне со своими демократическими идеями [253]. Из парторгов, да прямо в попы, явление не такое уж частое. Но, повторюсь, двигал мною не один этот интерес, хотелось ещё и просто повидать своего институтского приятеля. Как-никак, а не виделись мы с ним лет шесть или семь.
       В этот год лето дождями не баловало. Однако майских ливней для растений хватило. В воздухе приятно пахнет горькой полынью и спеющими хлебами.
       Чувствуется, что скоро жнива.
       Сто тридцать километров мы проехали быстро. Остались позади Прохоровка, Обоянь, Медвенка. После Медвенки с федеральной трассы повернули направо. Проехали через большую деревню Панино. С километр дорога пошла на бугор. И с него уже открылась деревня Амосовка. Со слов Шурика, там и проживает отец Валерий Рожнов. А вот какой он отец, это мы ещё посмотрим. Посмотрим и разберёмся. У дома культуры, на каменном постаменте, лежит огромная голова вождя мирового пролетариата. На туловище и ноги бронзы, видать, не хватило. Чуть дальше поблёскивает малюсенький куполок, не то часовенки, не то церквушки. На пригорке стоят крестьянские дома и хозяйственные постройки.
       Отец Валерий нашему приезду несказанно обрадовался. И нежданных гостей встретил с распростёртыми объятиями. Встретил по-русски, как и полагается. Матушка Лидия тоже обрадовалась, заулыбалась. Меня вспомнила и тут же засуетилась с питием и закусками. Минут через двадцать у неё уже всё было готово. Матушка пригласила за стол. Мы уселись и отдали должное её угощению. За столом разговаривали мало. Если о чём и говорили, то, в основном, об общем: о погоде, урожае и тому подобное. После столь сытного и обильного угощения, Шурик не стал с нами засиживаться допоздна. Поблагодарив гостеприимных хозяев, он уехал к себе домой. А мы с Валерой остались в доме.
       Тут-то он мне и поведал о Зарубежной и Катакомбной Церкви.
       Говорил отец Валерий с невероятным подъёмом и долго. Он любит и умеет поговорить. Этого у него не отнять. Слушаешь, слушаешь и бывает, заслушаешься. Чувствуется ещё та подготовочка. Впрочем, он и в институте особой молчаливостью не выделялся.
       Потом я стал задавать ему вопросы. А он на них отвечать. Некоторые ответы отца Валерия меня не удовлетворяли. Я перешёл к переспрашиванию и уточнению. Монолог отца Валерия постепенно угас и вскоре перешёл в диалог, а позднее и в спор.
       Времени мы не замечали. Оно для нас остановилось. О времени напоминала лишь матушка Лидия, изредка появляясь пред нашими очами со своими кулинарными предложениями. Проговорили мы с отцом Валерием часов восемь, если не больше. Разговор продлился бы и дольше, но мне пора было добираться домой. Дома остались корова, телёнок и куры. Отец Валерий сам крестьянин и хорошо понимал моё беспокойство. Он довёз меня на своей машине до автобусной остановки. Там, на прощание, вручил целую кипу различной церковной литературы. На том мы с ним и расстались.
       Первая наша встреча особого впечатления на меня не произвела, хотя и запомнилась. Отец Валерий расширил мой кругозор. Это верно. И я почувствовал его начитанность и определённую осведомлённость. И всё же, несмотря на всё это, ни в чём убедить ему меня не удалось.
       Обратная дорога домой получилась длиннее. На автобусе я доехал до Курска. В Курске пересел на трамвай. Трамвай довёз меня до железнодорожного вокзала. И оттуда, уже на электричке и ночью, я добрался до Прохоровки. В Прохоровке переночевал у родного брата и только рано по утру очутился дома, на хуторе.
       За неделю я всё перечитал. Перечитал и не насытился. Раз или два съездил снова к отцу Валерию и перечитал новые кипы церковной литературы. При крестьянской занятости и при такой дороге, со столь частыми пересадками, много не наездишься. Между нами завязалась переписка, в которой споры продолжились. И не утихали они года полтора. Отец Валерий, потеряв всякую надежду меня убедить, в одном из своих писем даже отказался от своего учительства.
       Не сразу я пришёл к пониманию истины.
       Ох, не сразу.
       А сколько обо всём и всего передумал?!
       О том и не рассказать.
       Только чудом Божьим можно определить и объяснить моё прозрение. И случилось оно в один день. Отделилась правда от кривды. И в один день, мне всё стало ясно и понятно. Как Божий день стало ясно и понятно, что Московская патриархия вовсе никакая ни церковь, а просто один из властных и морочащих людям голову, придатков советской, а теперь и нынешней жидовской власти. Так-то, вот, детушки. Почему же я так упорно и столько времени спорил? Бог весть.
       И до сих пор, не ведаю.
       Через малое время я стал прихожанином Петропавловского прихода Русской Православной Церкви Заграницей, что в деревне Амосовка, Медвенского района, Курской области. А отец Валерий Рожнов из студенческого друга превратился ещё и в духовника-наставника. С его подачи и его трудами, и началось моё духовное просвещение. О духовном восхождении писать убоюсь, ибо было ли оно и есть ли, то не мне, а лишь Богу ведомо.
       Часто ездить в Амосовку я не мог. Пахотная земля и крестьянская живность требовали постоянного пригляда. Обратно же, отец и хуторяне нуждались в помощи. Если получалось три или четыре раза в году исповедаться и причаститься, то и то хорошо. Иной раз, отец Валерий звонил мне по телефону и приглашал на незапланированные поездки. Такие поездки совершались не только к нему в Амосовку, но и в Белгород, Курск или ещё куда, по этим же областям. Знания мои пополнялись быстро. И вскоре я уже отставал от отца Валерия шага на два, а может и меньше. По крайней мере, так мне стало казаться не тогда, а потом.
       У отца же Валерия дома, я познакомился почти со всеми священниками Курско-Белгородского округа РПЦЗ. И не только со священниками, но и с другими, видными прихожанами округа. Их благородная и подчёркнуто интеллигентная спесь мне не понравились. Каждый уже что-то там написал и как-то себя уже проявил. Понятное дело, все мы не без греха, но их гордыня и высокомерие, уж, слишком бросались в глаза. Особенно это было заметно за трапезным столом, где, едва ли, не каждый пытался блеснуть своим умом или же красноречием и хоть как-то, но выделиться из общей и затрапезной массы.
       Эти люди могли часами говорить на такие малознакомые и малопонятные темы, о которых я имел самое смутное представление или же, вообще, о них не догадывался. Впрочем, я тоже мог часами им говорить о Северах, об армейской жизни, о крестьянстве, Свято-Духовом монастыре и ещё много о чём другом. Мог и по фене сботать. Было бы кому оно интересно. Их же почти не волновало окружение. А если и волновало, то постольку поскольку. Больше всего они заботились о своём имидже или же, что о них потом скажут. Ещё тогда мне подумалось о шаткости и непрочности приходов РПЦЗ в России. Подумалось ещё и о том, что если все точно такие же представители РПЦЗ, как эти самые священники и видные прихожане, то не миновать нам вскоре беды. При первой же, пусть даже и самой слабой качке, повалятся они словно городошные палочки.
       Не приведи, конечно, Господь!
       Многие священники вышли из недр Московской патриархии и в РПЦЗ их приняли через покаяние [254] в сущем сане. А остальные священники являлись верными учениками тех же самых бывших патриархийных батюшек. Особой разницы между МП и РПЦЗ не наблюдалось. Разве, что чуть больше критики в адрес правящих властей, гораздо больше гонору и демократической развязанности. И как следствие, меньше порядка, организованности и церковной дисциплины. Вкупе с почти полным отсутствием архиерейского пригляда, многие священники РПЦЗ казались людьми совершенно случайными, весьма далёкими от исповедничества. Казались людьми поверхностными и, прошу прощения, недостойными священнического сана. Да и сам отец Валерий, как бы в подтверждение моих тревожных мыслей, отзывался о некоторых своих собратьях в самом неприглядном тоне.
       Один раз и мне пришлось высказать отцу Валерию упрёк, за несанкционированную читку моих писем известным курским отцом Ал. Отец Ал., читал их, никого не стесняясь, в комнате отца Валерия. Грешным делом, мы часто проступки людей осуждаем и измеряем по своим меркам. Дело не в осуждении, но как можно читать чужие письма без разрешения?
       У меня это не укладывается в голове.
       В посёлке Строитель, что рядом с Белгородом, на только что образовавшемся приходе РПЦЗ, прихожане [255] неожиданно избрали меня кандидатом в священники и письменно попросили правящего архиерея рукоположить меня на их приход. Ну, что ты скажешь?! Получалось, как в той присказке – «без меня, меня женили». Хоть бы кто предупредил или поговорил со мной предварительно. Это кандидатство свалилось на меня, как снег на голову. О несогласии кандидата и думать никто не хотел. На моё же словесное и душевное недоумение, с примесью вполне законного возмущения, отец Валерий лишь молча опускал глаза долу и виновато разводил в сторону своими могучими, плотницкими руками [256].
       Мол, если не ты, то кто?
       Послушание уже тогда не являлось для меня пустым звуком. Я повозмущался, повозмущался. Подумал – «и, правда, если не я, то кто?». Делать нечего. И отступать не хочется. Ещё раз подумал. Многое взвесил. И от безысходности, взял, да и согласился.
       Однако посылать меня сразу же на рукоположение к правящему архиерею отец Валерий не поторопился. Тогда он ещё служил простым настоятелем прихода, и брать на себя столь ответственное благословение ему показалось не с руки. Над отцом Валерием имелись и другие, вышестоящие батюшки. Не его, а только их благословение могло оказаться для архиерея решающим. Во всяком случае, так он мне тогда объяснил. Одним из таких авторитетных батюшек, несомненно, являлся благочинный Курско-Белгородского округа, Одесско-Тамбовской епархии РПЦЗ — игумен Григорий (Кренцив) [257], в недавнем прошлом – настоятель Курской Коренной пустыни Московской патриархии.
       Отец Валерий подробно мне о нём рассказал, дал адрес и по-отечески благословил в дорогу на послушание. Дорога выходила не длинной. Игумен Григорий, с Божьей помощью, строил первый в России мужской монастырь РПЦЗ в селе Семаевка, что не так далеко от города Старый Оскол. Получив от отца Валерия подробные инструкции по будущему послушанию и ещё различные напутствия на всякие случаи жизни, в один из погожих майских дней 1998 года, я и отбыл на указанное им место.
       Дорога до Старого Оскола хорошо мне знакома. Даже если и захочешь, то не заблудишься. Не в такие веси летал. Одна Якутия чего только стоит. А тут – дело домашнее. Всё рядом и почти что под боком. Да и знаменитый Оскольский электрометаллургический комбинат – это вам не иголка в стогу сена. От него же и до Семаевки, всего лишь, несколько километров.
       Добрался я и до этой веси. Прямо с дороги виднеется молочно-товарная ферма [258]. Ниже по склону и до самой речки тянется широкий луг. За речкой, в двухстах шагах от неё, зеленеет сосновый лес. Лес большой. И не видно ему ни конца и ни края. Земля песчаная. В воздухе стоит духота. Под треск высоковольтной линии, доносятся частые переругивания скотников и доярок.
       А где же монастырь? Спросите вы. Есть и монастырь. Строящаяся обитель расположилась ближе к лугу, за коровьей фермой. Виднеется угол недостроенного братского корпуса и рядом с ним стоит приземистое двухэтажное здание из белого силикатного кирпича. Работающая бетономешалка, огромные цементные мешки, кучи песка и щебня указывают на малое строительное производство. И, похоже, что оно в самом разгаре. Мою догадку подтверждают плохо одетые трудники и сохнущие бетонные блоки. Блоки разложены аккуратными рядами на досках, а высохшие уже сложены в пирамиды. Со стороны двора слышен истошный визг циркулярной пилы. Заглушить его ничем невозможно.
       Дерево мне ближе бетона.
       Потому и иду я не к трудникам, а на звук циркулярки.
       На ней увлечённо работают два монастырских брата. Работают быстро и вполне профессионально. Распиливают доски на бруски и на рейки. Братья дюжие и свиду не слишком весёлые. Но на мой вопрос об игумене ответили оба охотно. Оказывается, игумена в монастыре нет. С их слов, он уехал в Курск на приём к генералу Руцкому [259]. А когда приедет, того им неведомо. Если не сегодня ночью, то, может быть, завтра. Без игуменского благословения оставаться в монастыре мне не хочется. А дьявол тут, как тут. Он коварен и хитёр. Из двухэтажного здания вышли к братии две молодые женщины.
       Тут же начались сомнения и искушения…
       «Приеду в следующий раз» — подумалось мне. Развернулся и ушёл восвояси. А к вечеру был уже у себя дома, на хуторе.
       Родненькие мои!
       Не простое это дело – становление на монашеский путь. Еще, какое не простое. Как только подумаешь о нём, тут же тебе и искушения, и мирская жизнь начинает казаться чище и слаще. И многое, многое другое. Прямо стена невидимая встаёт на пути. Упрёшься в неё лбом и стоишь, словно пень недвижимый. Спасаться можно и в миру. Спору тут нет. Между мирской и монашеской жизнью разница есть небольшая. Если путь монашеский и короче, то он гораздо тернистей, и, стало быть, гораздо трудней. Вот и вся разница. Но это я понял не тогда, а значительно позднее. А тогда же, приехав домой, сильно опечалился и крепенько призадумался. Расхотелось мне становиться монахом. И в миру жить тоже давно расхотелось.
       Вот и думай тут, как же дальше-то быть?
       Вспомнился и Серафим Саровский, и другие наши святые. Они далеко не каждого благословляли в монашество. Святые отцы наши понимали, какое это не простое и трудное дело. Понимали и немощь человеческую, и на себе испытали силу нечистую. Видели в человеке его духовные возможности, с ними и соизмеряли мирской или монашеский путь. И это в то время, когда ещё стояли на святой Руси крепкие православные монастыри. Со старцами и святыми отцами. С настоящими, а не с мнимыми поводырями. При православном царе-батюшке. При империи православной.
       А сейчас-то, что?
       Творится в мире такое, что и не приведи Господь.
       Не один день и не одну ночь одолевали меня искушения. И дольше бы одолевали, и глядишь, одолели бы, если бы не игумен Григорий. Седмицы через две, он приехал ко мне домой. Зашёл в светлицу. Перекрестился на образа. Присел на предложенный стул. И сразу же о чём-то призывном, и о святом заговорил. Разговор его всё длился и длился…
       Я не выдержал и спросил.
       — Я нужен тебе, отче?
       — Нужен.
       — Тогда поехали.
       Таким вот образом, и только со второй попытки, мне удалось попасть в монастырь. Но уже в монастырь не патриархийный, а в самый, что ни на есть, настоящий — зарубежный. Устав строгий. Молитва постоянная. Работа тяжёлая. А пища лёгкая. Всё, как и положено по преданиям и воспоминаниям святых старцев.
       Упрекнуть и обвинить себя не в чём.
       Что искал, то и нашёл.
ГЛАВА   ВОСЬМАЯ
Монашеский искус. (Продолжение).
 
«Когда даешь обет Богу, то не медли исполнить его,
потому что Он не благоволит к глупым: что обещал, исполни».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 5. 3, 4).
       Сразу же по приезду в монастырь, отец Григорий дал мне первое молитвенное послушание. Он же определил на работу. И выдал для изучения первую литературу – пособия для новоначальных монахов. О том, что я уже посещал монастырь, игумен не знал. А, узнав от меня – удивился. Тяжёлая работа и лёгкая пища многих людей отталкивала от послушания. Плюс ко всему, ещё постоянные и долгие молитвы. Не каждому это приходилось по плечу. Трудники часто не выдерживали и уходили в мир. Но свято место пусто не бывает. На это место приходили другие люди. И работа в монастыре, то затихала, то начиналась с новой силой.
       Мой день начинался в пять часов утра.
       До шести утра, то есть до утреннего правила, я собирал постель, умывался на улице холодной водой, будил братию и без десяти шесть уже стоял на клиросе, приготовляясь к чтению утреннего правила. До монастыря мне думалось, что я вполне прилично читаю по церковно-славянски. Однако при первом же прочтении утреннего правила, отец Григорий насчитал более ста семидесяти ошибок. Такое огромное количество ошибок повергло меня в растерянность и уныние.
       Каждое утро игумен считал мои ошибки. Со временем их количество уменьшалось. Но уменьшалось так медленно, что ему пришлось наложить на меня епитимью. Епитимья показалась вначале не трудной. Занимала она не больше часа. Но зато, какого часа! Я вставал с постели и сразу же бежал через весь луг на источник. Там набирал ключевую воду и приносил её затем в монастырь. На ней повара готовили пищу. Ручеёк на источнике тёк тоненький. Вода в десятилитровую ёмкость набиралась медленно. Дабы не опоздать на молитву, я стал просыпаться в четыре часа утра. А ложился спать за полночь. Почти всё лето, до окончания епитимьи, спать более четырёх часов в сутки у меня не получалось.
       Отец Григорий, брат Михаил [260] и пишущий эти строки спали в храме. Остальная братия ночевала в крестьянском доме. Отец Григорий располагался на ночлег в ризнице. Брат Михаил – в пономарке. Моё же место доставалось на полу.
       Утреннее правило длилось до девяти часов утра. За три часа я вычитывал утренние молитвы, главы из Евангелия и Ветхого Завета, две или три кафизмы из Псалтири, что-то читал по Минеи и из поучений святых отцов Церкви. Потом мы шли на работу. Завтрак и обед обычно совпадали по времени. И до них мы успевали вволю наработаться и сильно устать. После еды снова работа до темноты. Затем лёгкий ужин и вечернее правило. Почти всегда вечернее правило затягивалось заполночь. Помимо всех вечерних молитв, я читал и пел акафисты и вычитывал дневную службу по Минее. Молиться мне нравилось, поэтому особой усталости я не чувствовал. Единственное, что утомляло, так это физическая работа.
       Её же меньше не становилось.
       В братском корпусе и просфорне мы постелили полы и подшили потолки. Построили ферму для коз. Утеплили потолки на зиму. Убрали урожай с огорода. Все строительные работы мы начинали с нуля. Вначале ехали в лес и валили там сосны. Грузили их на бортовую машину и привозили в монастырь. Брёвна кряжевали, шкурили, тесали. Часть брёвен отвозили на пилораму и распиливали их там на доски. То есть, вначале подготавливали материал и только потом уже плотничали.
       Работа ещё усложнялась тем, что помимо моего строительного опыта [261], у всей остальной братии, никакого опыта, вообще, не наблюдалось. Кто мог работать с плотницким инструментом, тот давно покинул обитель. А вновь пришедшие почти все оказались строительными неофитами. Кто-то из них пришёл из бродяжничества. Кого-то привезли родители, спасая от алкоголизма и наркомании. А кто-то вернулся из мест не столь отдалённых или скрылся в обители от «правосудия».
       Народ подобрался, хотя и пёстрый, но, вполне мне знакомый и по-своему, даже небезынтересный. Послушать их похождения – и романов читать не надо.
       Чтобы научиться читать по церковно-славянски, читать безошибочно, потребовалось месяцев пять, а то и все шесть. Ближе к осени и уже самой осенью рабочее время уменьшилось, зато увеличилось время молитвенное. Зима приближалась. И в конце ноября, неожиданно, ударили сильные морозы. Таких морозов на моей памяти не случалось. По утрам столбик термометра опускался до тридцати градусов. И это при малоснежии. Храм отапливался плохо. Трубы отопления вскоре размёрзлись. Их в один день починили. Но всё равно, спать на полу стало холодно. Пришлось на пол подложить ещё дверь. Дверь немного спасала от холода. Долгое время я на ней согревался и только потом засыпал.
       Однажды, я проснулся от какого-то постороннего кусочка тепла. Этот кусочек тепла находился у меня на груди. Я потрогал его рукой и пальцами наткнулся на спящего мышонка. Мышонок пискнул во сне, но остался на месте. Он уютно устроился и видимо, так угрелся, что ему было совсем не до человеческой руки. Я его осторожно снял и положил на пол. А сам сразу заснул. Каково же было моё удивление, когда и на вторую ночь мышонок снова пришёл ко мне спать. На этот раз я его пожалел. Не стал будить маленького храбреца и оставил его на месте. Недели две или три мы спали с ним вместе. А потом мышонок куда-то пропал. Наверное, нашёл себе более безопасное и подходящее место для сна.
       Восемь месяцев я пробыл на послушании в строящемся монастыре. За это время отец Григорий благословил меня чётками, подрясником и скуфейкой. Но с монашеским постригом он не спешил. Отец настоятель ожидал приезда епископа Михаила (Донскова), чтобы сразу же после пострига, он рукоположил меня во диакона. Или же епископа Евтихия (Курочкина) [262].
       Викарный епископ Михаил (Донсков), как, в прошлом и епископ Варнава (Прокофьев), находился в России с исключительными полномочиями. И получил он эти полномочия не по случаю, и не на Нью-Йорском рынке, а у авторитетного Синода РПЦЗ. Удивительно ещё и то, что при наличии трёх правящих российских архиереев, епископ Михаил почему-то считался среди них старшим епископом. Что, конечно же, противоречило церковным правилам и всякому здравому смыслу. Такое положение настраивало российских преосвященных против церковной политики Зарубежного Синода. Оно всё время заставляло их искать выход из сложившегося унижения, недоверия и мягко говоря, нелогичности. 
       Трудностей же и искушений хватало и для меня.
       Нельзя сказать, что монастырская жизнь протекала так уж легко и плавно, как это могло показаться со стороны, то есть протекала без волнений и различного рода штормов. Случалось всякое. А ничто человеческое не чуждо и мне. Да и я не святой.
       Прости меня, Господи!
       Грешен!
       И, слава Богу, что многое довелось перетерпеть и перестрадать. Теперь я на это не сетую. На то она и жизнь, чтобы спасаться трудностями и скорбями, скажите вы. И правы будете. Но сказать правильно, это одно, а делать и поступать по-христиански, совсем другое. Причины же жить по-другому, всегда найдутся. И за ними далеко ходить не надо. Дай только слабинку и они сами, к вам прибегут.
       Монастырский пример поучителен. Посудите сами. Долгое время одна из «любвеобильных» трудниц усиленно искала моей благосклонности. И совсем не просто было мне устоять. Плюс ко всему, постоянное недоедание и тяжёлая физическая работа. Кажущаяся безысходность и оставленность, всеми и вся, тоже давила на нервы и психику. Всё это в совокупности, истощило мои силы до крайности. Я не выдержал. И к началу февраля 1999 года принял решение оставить монастырь.
       Никто нам за это время ничем не помог и даже не сказал ни единого поощрительного или одобрительного слова. Не говоря уже о какой-то там материальной помощи. Мы не молчали. Мы писали и били челом с просьбой о помилосердовании и нашему Первоиерарху — митрополиту Виталию (Устинову), и нашему земляку — иеромонаху Паисию (Малыхину). Обращались к ним в Канаду и США. Просили хоть чем-то помочь митрополита Киприана из греческого Синода Противостоящих. Слёзно взывали о помощи и к некоторым другим известным и далеко не самым бедным людям. И что вы думаете? Хоть кто-то откликнулся и чем-то помог? Увы! Все наши благие призывы так и остались тщетными. Никто нам и слова не ответил.
       Странно! Не правда ли?
       Правда, мы тогда ещё не знали и даже не догадывались, что на церковных и политических верхах уже назревают такие события, которые потом потрясут весь православный мир и заставят нас поколебаться и: одних — отойти от Божьей истины и примкнуть к новым фарисеям и книжникам. Других — ещё теснее сплотиться и хотя бы на малое время, но пожить ещё в Церкви Христовой. А кого-то, эти же грядущие события, так и вообще, оставят потом за бортом всякой надежды на спасение. Повторюсь ещё раз, мы, о грядущем невиданном предательстве и потрясении, ничего не знали и даже не догадывались.
       Отец Григорий долго меня уговаривал от решительного шага. Ему не хотелось отпускать меня в этот мир. Не хотелось расставаться со мной. Мне тоже не хотелось расставаться с ним и с монастырской братией. Но иного выбора не оставалось. На мою беду, дьявол уже посеял ростки недоверия между отцом Валерием и игуменом Григорием. И у каждого из них уже появилась своя правда. На то время, отец Валерий всё ещё оставался мне гораздо ближе, чем игумен Григорий.
       И правда отца Валерия казалась мне безупречной.
       Родненькие мои!
       Ваш покорный слуга специально опустил все подробности многочисленных искушений. Как и во всяком человеческом общежитии, они неизбежны. А в монастырском общежитии искушения неизбежны тем более. Для праздного же и легковесного ума они, возможно и интересны. Однако не станем уподобляться судам и пересудам. Не станем искать те глубинные причины, послужившие мотивом или толчком для моего ухода из монастыря. Да и имелись ли они? Наверное, всё же имелись. Как бы там ни было, но, попрощавшись со всеми и со слезами на глазах, я ушёл из обители.
       На хуторе долго не задержался и вскоре приехал к отцу Валерию. Разговор у нас с ним вышел длинный. Моему другу, духовнику и наставнику хотелось, как можно быстрее устроить мою монашескую жизнь. Он вслух перебрал множество разных вариантов. И, наконец, остановился на архиепископе Лазаре (Журбенко) – правящем архиерее Одесско – Тамбовской епархии РПЦЗ [263].
       — Поедешь в Одессу? – спросил меня батюшка.
       — Конечно, поеду, — ответил ему, не раздумывая.
       Раздумывать я начал потом, в скором поезде Харьков – Одесса. В холодном и полупустом вагоне думалось не только о предстоящей встрече с Лазарем, но и о своём послушании в монастыре. Тогда я уже так не стыдился своего поступка. От монастыря вполне оправился и отошёл. В том заслуга и моего наставника. Отец Валерий помог, успокоил. А на дорогу он щедро снабдил меня сопроводительными письмами и характеристиками. Расписывая в них своего друга в самом лучшем виде и на все лады. Оно и понятно.
       Бумага-то всё стерпит.
       За собой же я начал замечать ещё одну странную вещь. При нежелательности, не говоря уже о вредности любой встречи, знакомства или наихудших перемен, я отчего-то стал заболевать какой-нибудь простудной болезнью. Такая странность появилась у меня с некоторых пор. И я, грешным делом, подумывал, что не иначе, как эта «награда» дана мне в довесок к слабой памяти на женские имена. Не миновал я своей новой странности и на этот раз. В вагоне сильно простудился и приехал в Одессу с воспалением лёгких. Меня, поминутно бросало, то в жар, то не находил я себе места от холода.
       «Жемчужина» у моря произвела на меня жуткое впечатление. Кучи мусора и собачьи стаи, множество бездомных людей тут же выросли и встали перед глазами. Такой городской грязи и такой дикой неухоженности мне не доводилось видеть даже на Северах. У вокзала сырой и пронзительный ветер гнал мусор по улицам. Плохо одетые люди что-то кричали и появлялись, казалось везде. С сальных лотков продавалась какая-то снедь. Одни меняли деньги по-тихому. Другие громко и наперебой предлагали извоз и постель. Где-то занудно и почти непрерывно звонил трамвай. «Слава Богу, что не слышно фабричных гудков». Но и без них, создавалось такое впечатление, будто я попал не в конец двадцатого века, а в самый канун революции или же на второй её день.
       Меня трясло в лихорадке, сильно знобило. Я сокрушался и температурил. «Принесло же меня в эту хвалёную Одессу!». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!». С тем и добрался до храма в честь святого Иоанна Кронштадтского. Там меня испытали на лояльность [264] и только после этого указали дорогу на Великий Дальник – резиденцию правящего архиерея Одесско — Тамбовской епархии РПЦЗ.
       От Одессы и до Великого Дальника путь показался коротким. Не успел я освоиться, как маршрутка домчала до остановки. А само село протянулось на многие километры. От старожилов после услышал, что, оно самое большое в Европе.
       Не знаю. Может и так.
       Владыка Лазарь встретил меня приветливо. Даже показалось, что, с первого взгляда, я ему чем-то приглянулся. Держался он просто и без всяких чинов. Из братии в архиерейском доме находились: иеромонах Афанасий, иеродиакон Поликарп и иподиакон Роман. Варила пищу и прислуживала за трапезным столом трудница из Херсонской области. Имя её я запамятовал. Помню только, что она всё время просила Лазаря отпустить её, как можно быстрее домой.
       Первым делом, я передал владыке бумаги от отца Валерия. Он их неохотно взял и тут же при мне прочитал. Тогда-то я и узнал их полное содержание. После прочтения бумаг и обеда, Лазарь расспросил меня о том и о сём. Где родился, как жил. Выслушал внимательно и не перебивая. Затем он начал говорить о себе. Вначале посетовал на плохое здоровье и ещё на своих нерадивых помощников. А после стал рассказывать о прошлой катакомбной жизни. За язык я его не тянул. Сам разговорился. Говорил он тихо и долго. С заметной ленцой в голосе. Рассказывал нехотя, будто в сотый раз повторяясь. Потом по-старчески спохватился и спросил о здоровье моём. Видимо, простуда меня выдавала. Иначе, зачем тогда спрашивать?
       И в самом деле, чувствовал я себя скверно.
       Узнав о жестокой простуде, он сразу же велел постелить на диване постель. И далее стал проявлять отеческую заботу, то, принося лекарства, то, поправляя подушку или же одеяло. Пролежал я четверо суток. Здоровье моё не улучшалось, а, наоборот, ухудшалось. Думал – «Вот помру у монахов и предам им заботу. Если и помирать, так уж лучше дома, на хуторе».
       Попросил Лазаря благословить на обратную дорогу.
       Он спросил.
       — Почему? – и потом сразу же продолжил. – Оставайся со мной. Ты ещё такой молодой. Болезни этой не бойся. Болезнь ты свою одолеешь. Сам же видишь, какие трухлявые столбы меня подпирают. Ну, скажи, как мне с ними дальше служить?     
       — А владыка Агафангел? – вырвалось у меня ненароком.
       Услышав это имя, архиепископ Лазарь весь передёрнулся. Метаморфоза с ним совершилась мгновенно. Мерзкая метаморфоза. На моих глазах, из невинного и лилейного «агнца», он преобразился в страшного и зубастого «волка». Обретя настоящую сущность, он очень пристально, строго и изучающе на меня посмотрел. Посмотрел так подозрительно, так холодно и остро, что, на время, я даже позабыл о болезни. Затем, словно, кого-то, проклиная, Лазарь беззвучно пошевелил посиневшими от гнева губами. И только после этого, со злобой и скорее для себя, чем для меня, произнёс.
       — Агафангел всё сидит в Одессе. И всё брешет, будто места ему нету в Симферополе [265]. Ждёт, не дождётся моей смерти. И зачем я только этого жида рукополагал?
       Вот уж никогда не думал и даже представить не мог, что у Лазаря может быть такая болезненная неприязнь к Агафангелу!
       На обратном пути я и о том размышлял. Но в голове мысли путались. И причиной путаницы не одно лишь воспаление лёгких со всеми его потрясениями и миазмами. Перед моими глазами всё ещё маячил волчий взгляд преосвященного Лазаря. И память упорно не хотела стирать запечатлённую ненависть православного архиерея к своему собрату епископу. Выводов я не делал. На это сил не хватало. И всё же, вольно или невольно, до меня начало, наконец, доходить то сомнение, на котором, подчас, строится, а потом и зиждется наше человеческое уныние и разочарование.
       Церковный опыт я приобрёл. Спору тут нет. Разный опыт. Благодаря ему, мне было, что и с чем сравнивать. Если Московская патриархия грешила отступничеством от Бога, активным участием в строительстве царства антихриста, многочисленными ересями и нарушениями канонов, то представители Зарубежной Церкви в России грешили другим. Они грешили, как люди. Кумиров и выдающихся авторитетов среди них не имелось, а грехи человеческие, да ещё и раскаянные – Богом простительны. Правда, хула на Святого Духа и покаяния в грехах до меня не доходили. Но они и не для моих ушей.
       Дома воспаление лёгких я перенёс на ходу. Особо разлёживаться на хуторе некогда. Земля и скотина немощных и больных не любят. Больной, не больной, а работать всё равно надо. Кто же эту работу сделает, если не ты? Болей, а, хотя бы и через силу, работай. А будешь лежать, так ещё сильней заболеешь. С таким понятием и уложением живут наши люди веками.
       Я тоже, не другой. А из того же самого теста. Месяца через два болезнь отступила. Но на её место пришла другая беда. На хуторах стали проводить газ. Дошла очередь и до нашей веси. Засучив рукава, пришлось помогать хуторянам. Работы прибавилось на целый порядок. Не рассчитав свои силы, я надорвался и попал в больницу. В животе жутко болит. Есть ничего не могу. Врачи вначале определили аппендикулярный инфильтрат. Потом этот диагноз не подтвердился. Походили они, походили вокруг меня, развели руки в стороны, да так и оставили на волю Божью.
       Третью седмицу с постели уже не встаю. Ничего не ем. И есть-то, не хочется. Лежу. Гляжу в потолок. Помираю. Запахи земные стали противны. От скорой встречи с Богом на душе всё теплее и радостней. Скорей бы, уж. А помирать-то, оказывается, хорошо. И совсем не страшно ничуть. А люди, почему-то, всё смерти боятся. Знали бы, как это просто. Помирать-то помру, да только вот помилует ли меня Господь? Эта мысль, как болотная пиявка прицепилась ко мне.
       Если не помилует Боженька, тогда — страшно!
       Стал я молиться ещё больше. В животе огнём всё горит. От боли иногда и на стенку лезу. Боль, ничего, её перетерплю. Временами терпеть её можно. Молитв же ни ночью, ни днём не бросаю. Особенно тяжело по ночам. Днём, вроде бы, легче. А молюсь простенько. В душе кипит Иисусова молитва, Отче наш, символ веры, Богородичные молитвы…
       Молюсь и своими словами.
       Сплю урывками. И помалу. На какой-то день, я попросил медицинскую сестру уколоть двойную дозу обезболивающего лекарства. Попросил просто так, скорее даже не от мучительной боли, а безысходности. Она уколола. И через минуту в моём животе кишки задёргались и зашевелились, будто вставая на свои прежние места. Захотелось внутри почесать. Только, как там почешешь? Шевеление длилось не долго. К радости, боль отпустило. И я поднялся с кровати. Дальше, упираясь руками о стенку, сделал несколько неуклюжих шагов. Ноги держали, однако долго стоять я не мог. Духу и сил не хватало. К вечеру лишь расходился. И даже немного поел. От нежданной удачи так расхрабрился, что вышел потом в коридор. Лучше бы я этого не делал. В коридоре всё закружилось. Потолок, пол, стены. Всё слилось в одну точку. Чтобы не упасть, сполз я по стенке на пол. Минут через пять перестало кружиться, и я возвратился в палату.
       Из больницы меня не выписывали. Сам ушёл. Поблагодарил дежурного терапевта, медицинских сестёр. Поднялся и ушёл. Никто меня за руку не держал и не отговаривал. Хотя на полное выздоровление и потребовалось ещё очень много времени. 
       Когда приехал в Амосовку, отец Валерий задал мне странный вопрос.
       — Ты, что-нибудь, знаешь о наших церковных делах?
       — Ничего не знаю. А, что я должен знать?    
       И тут он поведал о надвигающемся расколе в РПЦЗ и о той трусливой позиции, которую заняли российские преосвященные, включая и Лазаря.
       — Это хорошо, что ты заболел и ничего не знаешь. Господь увёл тебя от неправильного поступка. Останься ты у Лазаря, ещё неизвестно, как бы оно повернулось.
       — И что же мне теперь делать?
       — Ты знаешь, я сейчас даже не знаю, кто тебя может постричь. Люди меняются не по дням, а по часам. Вчерашние друзья и сомолитвенники уходят из Церкви и становятся злейшими врагами. Прямо наваждение какое-то. А, что тебе делать? Да, ничего. Поезжай к себе на хутор. И помаленьку крестьянствуй. А чтобы не так скучно было, я тебя благословляю читать Псалтирь по покойникам.
       Дивны дела Твои, Господи!
       А воля человеческая так капризна и глупа.   
       Церковные новости, от отца Валерия, не столько опечалили и озадачили, сколько удивили. Хотя они и висели в воздухе, и предвиделись [266], но не так же скоро. А вот его благословение читать Псалтирь по покойникам, меня ничуть не удивило. Дело в том, что, давеча я покаялся ему в организации похорон новопреставленной бабушки из соседнего хутора.
       Её родственники патриархийных священников отпевать не нашли [267] и один из них обратился ко мне за помощью, хоть, что-нибудь по ней почитать. На мои отговорки о том, что я не священник и что не могу отпевать, он не реагировал. «Не хоронить же её без молитвы, как какое-то безсловесное животное» — всё приговаривал тот человек. Усопшая бабушка не принадлежала к Зарубежной Церкви. И по христианской ревности мне казалось греховным молиться за упокоение её души прилюдно. С другой же стороны, я её очень хорошо знал. Всю жизнь она прожила тихой и незаметной жизнью на краю своего хутора. В патриархийный храм почти не ходила. В Бога веровала и молилась, всё больше, дома, келейно. Оставлять усопшую старушку совсем без молитвы мне показалось ещё более тяжким грехом.
       Потому и согласился.
       Отец Валерий Рожнов в том греха не нашёл. Мой поступок одобрил. И, как видите, благословил поступать так и дальше.
       В сельской местности дополнительной рекламы не требуется. Это вам не город. Стоит только что-то совершить, хорошее там или плохое – без разницы и молва тут же разнесёт новость по весям. То же самое произошло и со мной. Похороны знакомой бабушки и известие, что я теперь могу читать Псалтирь по покойникам, в мгновение ока разнеслись по нашему околотку. Новость-то, новостью, однако и смерть себя ожидать не заставляла. Она так исправно и так зловеще выкашивала хуторян, что впору оставалось плакать, да ужасаться. Погосты росли, как на дрожжах. И без чтения Псалтири я подолгу не засиживался.
       По данному Богу обету, за свои труды, я денег не брал. Считал, что, если и будет на то Божья воля, то уж лучше получить награду от Него, нежели от людей. Не брал ничего, даже продуктов. Вычитывал все двадцать кафизм. Подрясник же, чётки и скуфейка вносили молитвенно-монашескую строгость и в глазах хуторян, они приравнивали простого чтеца, едва ли не к священнику. Всё это, в совокупности, вскоре сделало меня настолько узнаваемым и популярным, что приглашение на чтение Псалтири, для многих моих земляков стало считаться вопросом престижа. Я никому из них не отказывал. Но иногда ко мне обращались по двое. И кого-то приходилось отсылать к чтецам-бабушкам. Люди упрямились и хотели видеть только меня одного. Мне это очень не нравилось. Но что-то менять было поздно.
       Чем чаще я молился, тем шире становилась известность, а следом за ней расширялась и территория. Очень скоро она увеличилась до района, а чуть позднее и области. Свет клином на мне не сошёлся. Это понятно. И, конечно же, я не горел желанием далеко удаляться от дома. Когда такое случалось, то всякий раз приходилось обращаться к соседям. Просить их подоить и накормить корову, затем выгнать её на луг, прибрать молоко и т. д. А у них и без того, своих дел по горло.
       Приезжали за мной в разное время. Хуже, когда вызывали к покойнику поздно вечером или же ночью. Выбирать время не приходилось. Бывало, за день так наработаешься и так устанешь, что и месту спокойному рад. Сам весь грязный и потный. Ещё и помыться, как следует, не успеешь. А люди в одеянии чёрном уже стучат в твою дверь. Деваться некуда. Покойник ждать долго не будет. На скорую руку умываешься, одеваешься и скрепя душу и сердце, едешь в дальнюю дорогу.
       Приедешь, а от сильной усталости, тебе совсем не до молитвы. Молишься через силу. И молитва не идёт, и слово к Богу не проходит. Хочется не молиться, а спать. И никому до тебя нет никакого дела. Люди хлопочут о завтрашнем дне – похоронах и поминках.
       Сам себя пересиливаешь.
      И всё читаешь, читаешь. После десятой кафизма наступает такой момент, когда количество начинает переходить в качество. Переходить не обрывно и сразу, а постепенно. Слово к слову. Крупица духа к крупице. И вот ты уже не просто читаешь. А молишься. Кафизмы плывут одна за другой и плавно уплывают к Всемогущему Богу. И ты уже сожалеешь, что они так скоро кончаются и что их так «мало» в Псалтири.
       В любое время года и суток, в любую погоду ездил я навстречу к человеческому горю. Привезти-то тебя привезут, а вот отвезти назад, иной раз и не получалось. Да и кто тебя повезёт в три или четыре часа ночи? Слава Богу, хоть, дорога известная. Часто добирался до дома пешком. Ходил и по семь, и по десять ночных километров. Иду по дороге. Все собаки почему-то молчат. Небо звёздное. Ни мороза, ни ветра не чувствую. Смотрю на небо, а в душе и на сердце всё звучит и звучит молитва. Она не утихает. И дома, уже на постели, когда и засну, кафизмы всё плывут и плывут. Будто знаю весь Псалтирь наизусть.
       Особой веры я у своих земляков не заметил. Не заметил и теплохладности. Дай Бог, чтобы я ошибался. Как мне показалось, церковные требы крестьяне принимали по давней традиции, а не от сердца — по намоленности или какой-то духовности. Принимали их во избежание худой молвы и соседского осуждения. Суд Божий для них, если и существовал, то весьма призрачно и весьма отдалённо. Советская власть постаралась выветрить и истощить русский православный корень. Постаралась вывести его до основания. И во многом, она преуспела. И многое, ей удалось. Хотя и далеко не всё.
       Несмотря на долгое безбожие и упорное богоборство, иконочки земляки мои не повыбросили и не уничтожили. Святость от власти припрятали. А кто оказался чуточку понабожнее и посмелее, тот и со святых углов их не поснимал. Оставил святость на всякий случай. И такие иконочки, что любо-дорого посмотреть. Залюбуешься. Намоленные и не нынешнего, тяп-ляпного, а старинного и боготрепетного письма. Осталось у людей и показное уважение к духовному сану.
       Молиться приходилось всё больше одному. Лишь в двух случаях, из более сотни, мы молились сообща. Потому их и запомнил.
       Не забывал я и отца Валерия Рожнова.
       Временами наезжал в Амосовку. Исповедывался и причащался. Рассказывал ему о своих крестьянских и молитвенных делах, и в ответ узнавал церковные новости. Они не радовали, а печаловали. Положение в Церкви с каждым днём ухудшалось. И отец Валерий делал всё от него зависящее, чтобы, хоть как-то, это положение выправить. На одном месте он не сидел. Постоянно встречался со священниками, участвовал в различных совещаниях и не только по России.
       Однажды мне даже довелось провожать его до Москвы. Моя дорога там поворачивалась в обратную сторону, а ему предстояло лететь во Францию, на рабочее свидание к отцу Вениамину Жукову. Как раз начиналось строительство РПЦЗ (В). И митрофорный протоиерей Вениамин Жуков координировал это строительство. Не знаю, один он координировал или же ещё с кем-то. Помощники у него находились. И одним из главных помощников по России, как раз и оказался мой друг.
       Поездка случилась зимой.
       У французского посольства выстроилась длинная очередь. В очереди это те, кто за визами. А провожающие, страховые агенты и просто зеваки сбились в большую толпу. Мороз на улице градусов в двадцать. Пар изо рта валит, как от путиловского паровоза. Без движения холодно. Тело мёрзнет и особенно ноги. Многие на месте пританцовывают.
       «Чечёточники».
       В голове крутятся греховные мысли — «Не сидится им дома. А в посольском здании, небось-то, тепло. Жаль, что нас туда не пускают. Как же, пустят тебя с таким красным рылом. Туда нельзя. Там калашный ряд. Иностранная территория. Запретная зона, значитца. И она не для нас. Посольское здание для особо культурных и белых людей. Ничего. Мы к морозам привычные, как-нибудь и пешком постоим. Лишь бы у отца Валерия всё сладилось и получилось. Вызов у него на руках капитальный. Как и положено. Со всеми печатями и штампами. Сам лицезрел. Поэтому особых препятствий посольство чинить не должно.
       Помоги ему Христос!
       Надо же. Сидели себе, сидели по городам и весям. И вдруг, на тебе, во Францию всем захотелось. Эка, сколько народищу прётся. И зачем? Терпели же при Совдепии. Посольские пороги не обивали. По заграницам не ездили. И ничего. Кто живой остался, вытерпел и выжил без заграницы. Так-то оно так. И всё же некрасивая получается картина у посольства.
       Хочется крикнуть во всё горло – «люди мы! Не скоты!».
       Я не выдержал. Нет. Кричать, конечно, не стал. Просто взял и пошёл. И меня почему-то пропустили. Даже паспорта никто не спросил. Увидев своего приятеля, прилепившегося к посольской батареи отопления, отец Валерий удивлённо спросил.  
       — Как ты сюда попал?
       — Как, как? Замёрз на улице, вот и зашёл погреться во Францию.
       — И тебя пропустили?
       — Как видишь.
       Отец Валерий недоумённо покачал своей головой, но сказать ничего не сказал. Как потом оказалось, не зря мы с ним мёрзли на московском морозе. Не только в посольскую, но и в самую настоящую Францию, отца Валерия легко пропустили. Пробыл он там недолго. Однако же, возвратился с множеством приятных впечатлений и уже в высоком протоиерейском сане.
       Понравился он отцу Вениамину.
       Тут ничего не скажешь [268].
       Курская и Белгородская области, это практически одно целое образование. При царе-батюшке наш край, поочерёдно, именовался то Белгородской, то Курской губернией. Советы губернии упразднили. И на карте появилась только одна Курская область. При Хрущёве последовало нынешнее (последнее!) административное разделение. Как бы там ни было, и как бы не экспериментировали сильные мира сего — земли наши едины и неразделимы. Пожалуй, как и всё остальное тоже.
       Амосовские прихожане, люди простые. В основном, это вчерашние колхозники. Разницы между моими хуторянами и амосовскими прихожанами, нет никакой. Те же, открытые лица и та же, русская добрая душа. Часто бывать в Амосовке у меня не получалось. Если три или четыре раза в год я исповедывался и причащался, то считал, что это уже хорошо. Хотелось бы ездить в Амосовку чаще, но не выходило. И дорога туда неудобная. И ездить, поэтому лень. Да и своих крестьянских дел и забот невпроворот.
       И если бы только своих!
       Жилось мне по-разному. Случались перебои с деньгами и хлебом. И разные складывались отношения с отцом, братом и хуторянами. Русскому человеку без хлеба жить непривычно. Когда становилось особенно тяжело, помогал Господь Бог. Бывало, встану утром, а на крыльце, глядишь, кто-то из добрых людей оставил продукты. Или пойду на речку, помолюсь и попрошу у Бога рыбку, и обязательно её поймаю. А иной раз, поймаю столько, что ещё и с отцом, и с соседями поделюсь. Это когда дома, хоть шаром покати. А когда же кушать есть что, тогда проси, не проси, а рыбка так и не поймается.
       В одну из зим, приехали ко мне знакомые фермеры. Приехали не просто так, не в гости и не чаи гонять, а по делу. У них освободилось одно фермерское место. Людей подходящих на него не оказалось. Вот они и стали просить меня это место занять. Долго просили и всё уговаривали согласиться. Прямо жалко мне стало людей. Я их внимательно выслушал, а после и говорю.
       — Поработать-то, братцы, оно, конечно же, можно. Только, вот, не умею я взятки давать. Без них же вы не живёте. И как же мне быть?
       — Мы за тебя будем давать. Ты только работай, — ответили фермеры хором.
       — Один раз, может и дадите. Это верно. Но потом, ведь, самому придётся. А я не могу.
       Пришлось отказаться от фермерской затеи. Так и уехали они ни с чем.
       Родненькие мои!
       Не случайно я отказался от фермерства. В нынешней России честному человеку работать на земле [269] невозможно. Об этом вы и не хуже меня знаете. Коррупция, повсеместное взяточничество, вкупе с чиновничьим произволом, достигли невиданной высоты. И вся эта мерзость начинается не где-нибудь в Китае и не откуда-нибудь со стороны, а с самого, что ни на есть московского Кремля. И дальше уже, будто паучьей паутиной, она охватывает всю страну. На эту тему написано и показано множество самых убедительных кадров и слов, и на этих чистых страницах у меня нет никакого желания о них повторяться.
       Однако об одном случае, всё же поведаю. Ничего особенного он собой не представляет, хотя и добавляет лишний мазок на тёмное жизненное полотно.
       Будучи ещё у отца Григория, довелось мне, как-то, побывать и в Москве. После монастырского однообразия, столица запомнилась своим шумом, рекламным светом и сырой, промозглой погодой. В Москву мы прибыли по делу. Отец Григорий на старооскольском рынке содержал церковный ларёк. Он-то и благословил меня и ещё одного брата во Христе, съездить в Москву за церковным товаром. Помощь в приобретении церковной утвари: свечей, крестиков, литературы, икон, нам оказал один случайный знакомый отца Григория. Как потом выяснилось – молодой и очень сведущий человек.
       Пока мы ездили с ним по Москве и ближайшему Подмосковью, он не молчал. А о таком нам рассказал и поведал, о чём раньше и слышать никогда не приходилось. Имя этого человека я уже позабыл. А вот рассказ его помню. Работал он в посреднической фирме, занимавшейся решением проблем регионов в оплате за уже полученные энергоносители. Такие вопросы фирма решала легко и просто. Имея выходы на первых руководителей регионов-поставщиков, она договаривалась с ними о бартере. Деньгами регион-получатель расплатиться быстро не мог, а металлом, цементом или ещё чем, расплатиться мог запросто. Фирма совершала выгодную трёхстороннюю сделку, «грея на ней руки» и получая свои барыши.
       Вот вам весь и бизнес.
       Наш рассказчик и случайный благодетель, служил в этой фирме в должности исполнительного директора. И в своём монологе он ничего не скрывал. Хорошо было видно, что на душе у него уже давно наболело и это наболевшее, как созревший фурункул, требовало выхода. А тут такой случай подвернулся, в лице двух внимательных, да ещё и провинциальных слушателей.
       — Сам-то я тоже, не из московских бояр буду, — удивил он нас неожиданным началом. – Москвичи – народец гнилой. Царь-то наш батюшка — Иван Грозный — не зря от них бегал, как от прокажённых или чумных. Двенадцатый год я здесь проживаю и всё никак не могу попривыкнуть. А вот мой родной дядюшка, тот в Москве уже давно ошивается. Даже в муровские генералы выбился. Он-то и присоветовал мне поступать в Московскую высшую школу милиции. По блатному, в «вышку» значит. Послушался я сдуру его. Взял, да и поступил. А когда закончил, понятное дело, стал служить опером в одном из московских отделов милиции. Служу. И постепенно привыкаю. Взяток брать, не беру. Пытаюсь жить по честному, на одну зарплату. И если бы не мой дядя, глядишь, оно бы так и прокатило. «Дураков-то» по миру хватает. Только у меня с этим «юродством» ничего не вышло. Все ведь знают, какая дядюшка шишка. Начали на меня коллеги косо посматривать. А заодно, опасаться и думать, как бы я их не заложил. А того невдомёк. Кому и куда закладывать? Когда вокруг все такие.
       От рядового и до министра.
       Живётся московским ментам не так уж и плохо, как кажется или может показаться со стороны. Все, худо-бедно, пристроились. На иномарках многие ездят. «Доить-то», ещё есть кого. Оно и ежу понятно, что на одну ментовскую зарплату не то, что иномарку, а и ржавого «запорожца» не купишь. Дядя на меня дюже гневался. А мне его гнев нипочём. Прямо, как с гуся вода. Так, белой вороной, до майора и дослужился. На своём участке каждому оперу всё известно. Известно и мне. Чем я хуже других? Кто и какой бизнесмен. На чём поднялся. Кого и как опустил. И кто, и кого крышует [270 ] – тоже известно.
       Надумал я жениться, а у самого за душой, кроме койки в общежитии, да старой портупеи в тумбочке и нет ничего. Что прикажете честному менту делать? Воровать — не по мне, брать взятки тоже — негоже. Неужто, надо увольняться из органов? А иначе, как дальше прожить? Вот тут-то сто раз подумаешь и сто раз отмеряешь. Одному-то ещё ничего. Одному, оно проще. А вдвоём уже и не то. А если ещё и ребёнок появится? А он обязательно появится. Если не появится, то, зачем тогда жить? Имелась у меня на примете одна, более-менее, подходящая фирма. Прежде чем уволиться, заглянул я к ним полюбопытствовать и спросить насчёт работы.
       — Мы тебя знаем – любезно ответили мне. – И на работу возьмём. Возьмём. Но только с одним условием. Если сделаешь нам муровскую крышу.
       — Крышу, так крышу. Поговорил я с дядей. Он просветлел. Как же, племянник прозрел и одумался. Дядя враз согласился. С тех пор, вот и работаю в этой фирме. С неба звёзд не хватаю. Но того, что перепадает, на жизнь нам с супругой и ребёнком хватает. Я не жалуюсь. Купил квартиру, вот эту машину. Раз в году могу позволить себе вместе с семьёй отдохнуть на приличном курорте. Для нормальной жизни, сказанного вполне достаточно. И мне ещё здорово повезло. Другим повезло меньше. Всё, братцы мои, давным-давно куплено, перекуплено и продано, перепродано. Всё, что приносит доход – имеет своего хозяина. Будущим никто не живёт. Воруют сегодня и сейчас. Если при советах, что-то там и планировалось, то теперь планируется только одно – как бы что-то украсть и как бы его отослать за бугор. Нефть, газ, руду. Неважно что. Лишь бы оно имело там цену. Жить здесь они не хотят. И не будут. Вы знаете, о ком я говорю. Наш народ перемрёт. Останутся только погосты, да рабы. Картина бесперспективная. Но к тому уже катится.
       И катится быстро.
       — И что же нам делать? – спросил мой брат во Христе обречённо.
       — Спросите у Чернышевского. Он, наверное, знает, как лучше и как дальше жить. А если говорить и думать серьёзно, то я вижу только один выход – в купле и продаже земли. Другого выхода я не вижу. Без купли и продажи земли, экономику нам не поднять.
       — И это тоже не выход, — вставил и я своё слово. — Землю раскупят люди с деньгами. А у кого они есть? Понятное дело, у кого. Молиться надо. Людей воцерковлять. Церковь строить и поднимать. Без Божьего благословения у нас ничего не получится.
       — Я не спорю. Может оно и так, — после длинной паузы, согласился бывший майор милиции, пробуя завершить свои откровения.
       Однако его попытку «стёр» начисто вопрос брата моего во Христе.
       — Интересно, а знают ли в Кремле, что творится за их кремлёвскими стенами? – спросил он скорее себя, чем нашего водителя-благодетеля.
       Не знай я достаточно хорошо своего брата, мог бы и удивиться столь детской наивности. Вопрос он задал неспроста, не случайно.
       Известное же мне — неизвестно водителю.
       — Кремль весь этот бардак и контролирует, — спокойно ответил, на наивный свиду вопрос, бывший московский опер. – И над Кремлём есть власть, но та власть не в России. Мир криминальный и мир правящий – сегодня одно и тоже. Допускаю, что так было всегда. Во все времена. Но в те времена я не жил. Поэтому ничего конкретного о них сказать не могу. А вот о сегодняшнем дне скажу, как сказал. И скажу со всей, перед Богом, ответственностью. Я — бывший опер и знаю, о чём говорю.
       Все воры в законе работают на власть и только потом на себя, а власть работает на себя и только потом на воров в законе. Власть контролирует и регулирует много чего. В том числе и воровскую численность. Она над всеми. И за всё в ответе. Только, обратно же, спросить с неё некому здесь. Отчитывается она за бугром. То есть, кагалу. Темпы нашего умертвления кагал сегодня устраивают. Иначе верхи бы уже давно поменяли, — наш водитель на секунду умолк и дальше стал говорить с налётом блатного жаргона. — Народу втирают очки. Кормят обещаниями и забугорным дерьмом. Только устоявшийся идиот может столько и такое терпеть. Исходя из сказанного, теперь посудите сами, кто мы такие есть на самом деле? Русские ли? Не хочется быть законченными идиотами, но другого подходящего слова я не нахожу.
       И мне оно тоже подходит.
       Наш извозчик на время замолк. Но молчание его длилось недолго. Темы для продолжения разговора лежали на самом виду, на поверхности. И лезть за ними в глубокий карман было не надо. Не ленись и только лишь протяни свою руку.
       О многом мы тогда переговорили.
       Помимо весьма глубоких знаний социально-экономических аспектов развития (вернее, упадка) современной России и знаний криминально-специфических, человек этот поразил меня ещё широтой и глубиной познания православия. Казалось бы, какое ему дело до Веры? Не каждый священник понимал то, что понимал наш случайный знакомый — исполнительный директор посреднической фирмы. Он прекрасно разбирался в отступлениях Московской патриархии.
       И церковью её совсем не считал.
       О Зарубежной Церкви, тоже, отзывался с видимым скепсисом, хотя о Ней, так уж рьяно не спорил. Веяло от него необыкновенно сильным русским духом и упрямой мужицкой уверенностью. Чувствовалась, а временами даже проглядывалась, его удивительная человеческая цельность и неподдельная, подкупающая простота. Он ничем перед нами не хвастался. Говорил без всякого пафоса. Говорил просто и вполне доказательно. Может быть, слегка сожалея о своём сегодняшнем полукриминальном бизнесе. Может быть. Я не утверждаю это наверняка. Других жизненных перспектив бывший оперативник не видел, поэтому и говорил так, как бы слегка сожалея и не рассчитывая на скорые перемены к более чистому житию.
       Запомнился он. 
       И заставил крепче задуматься.
       После, святая Псалтирь познакомила меня со множеством интересных русских людей. Разных. И похожих и непохожих. А, подчас и людей совсем удивительных. Иногда и по одной только, случайно оброненной фразе угадывался думающий и далеко неординарный человек. Одно сравнение Московской патриархии с обкомом КПСС, чего только стоит. И услышал я его не от простого крестьянина или рабочего человека, а от мэра небольшого белгородского городка. Мэр, сам, в прошлом, бывший обкомовский работник. И уж, он-то знал, с чем Московскую патриархию сравнивать.
       Зная о моём прошлом опыте чтения Псалтири по покойникам, люди и до сих пор спрашивают, как Её правильно читать? То есть, как правильно молиться? С чего и как начинать? Зажигать ли свечи и если зажигать, то куда их ставить? И ставить ли их на гроб? И так далее. Вопросов возникает множество. И особенно они интересны тем, кто уже сам читает или же стремится читать эту святую книгу.
       Что вам на это сказать, детушки мои!
       Каждый человек способен к заупокойной молитве. И не только способен, но и обязан молиться за усопших — за своих родных, за близких и просто знакомых. Однако далеко не каждый человек может спокойно читать Псалтирь при лежащем в гробу покойнике. Это надо знать и понимать. Если вы нормально переносите резкие и неприятные запахи и если вы мало обращаете внимание на посторонние звуки, на окружающие предметы, незнакомый интерьер и лица покойников и вообще, человек вы глубоко сострадательный, пламенно верующий и почти совсем не брезгливый, то есть надежда, что у вас всё или же почти всё получится.
       Специально читать Псалтирь по покойникам меня никто не учил. Так уж получилось, что многие мои знакомые священники и сами-то в этом вопросе не ахти как разбирались. Поэтому приходилось больше рассчитывать на свои собственные силы. Самообразование — дело не такое уж сложное. Как говорится, было бы время и желание. И то, и другое у меня находилось. Что-то возьму и прочитаю у святых Отцов. Что-то подходящее найду у толкователей. А иной раз и услышу нечто полезное в разговоре. Так, мало помалу, складывались мои знания, а вместе с ними приобретался и необходимый опыт.
       Псалтирь по умершему человеку читается непрерывно — от его последнего вздоха до отпевания – таковы требные правила. В Православной Российской Империи раньше так и читали. Теперь же читают не так, а иначе и по-другому. Много хуже читают. И понятно, почему. Внутренней дисциплины и страха Божьего у людей почти не осталось. Постоянные искушения и сомнения всё время колеблют и терзают грешную русскую душу. Они не дают человеку горячо уверовать и прочно закрепиться вере. С внешней же стороны, многочисленные церковные расколы так ослабили и истощили поместное православное поле, что оно, сплошь и рядом, поросло диким безбожием и богоборчеством.
       Поросло изуверскими сектами и откровенными сатанинскими насаждениями.
       Как ядовитые паразитные сорняки, они буйно разрослись повсеместно. Да и как им не разрастись, а православному полю, как не ослабиться и не истощиться, когда Хозяина земли русской мы отправили на голгофу. Лишились ума и яко Агнца и вслед за Агнцем, отправили. От благословенной Богом Православной Империи отказались. И еле, еле сегодня живём. Доживаем. Однако греховное прошлое от нас никуда не ушло и не кануло в лету.
       Оно всё так же продолжает висеть и довлеть над всем русским народом.
       В наше апостасийное время многое к худшему поменялось. Требные правила остались прежними. Их никто не менял и не отменял. А вот само чтение, поменялось. И тому есть много причин. Одна из них – острая нехватка подготовленных чтецов. Поэтому Псалтирь сегодня и читают все, кому придётся, как Бог на душу положит и все, кому не лень. 
       Много мне довелось повидать разных чтецов, оттого и знаю их чтение.
       Людям преклонного и старческого возраста трудно прочитать все двадцать кафизм. Об ошибках при чтении я уже и не говорю. Их столько, что, порой, хоть уши затыкай. Научиться же, читать без ошибок, не так-то и просто. На это надо терпение, время и толковый учитель. Да только, где это взять? Где взять в провинциальной глуши терпение, время и учителя?
       Многим ничего и не надо. Читает себе пришлая бабушка. Ну и пусть себе читает. Всё равно ведь читать больше некому.
       Перед чтением Псалтири, молитвой — необходима внутренняя душевная подготовка. Сразу настроить себя на молитву у меня не всегда получалось. Но это и не так страшно. Нужный настрой приходил немного позднее. По входе в дом или хату и обычных метаний на образа, я снимал с себя мирскую одежду и облачался в подрясник. Брал в руку чётки. Ставил и затеплял свечки перед иконами на поминальном столике [271]. Свечки деревенские люди не всегда имеют возможность купить. Поэтому я прихватывал их из дома с собой. В конце нехитрых приготовлений, ложил на чистую скатерть или же полотенце Псалтирь. И только уже после этого, немного постояв и сбросив с себя всё наносное, ненужное — начинал потихоньку молиться.
       Молиться начинал стоя.
       Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Слава Тебе Боже наш, слава Тебе… 
       Дальше шла молитва Святому Духу, Трисвятое по Отче наш и после – приидите, поклонимся цареви нашему Богу, приидите, поклонимся и припадем Христу, цареви нашему Богу, приидите, поклонимся и припадем Самому Христу цареви и Богу нашему — вычитывал последование по исходе души от тела. Потом снова — приидите, поклонимся цареви нашему Богу… и дальше уже начиналась первая кафизма. После каждой славы вычитывал поминальную молитву: помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного, преставльшегося раба Твоего, брата нашего (имярек)… И после вычитывал молитвы, указанные в конце каждой кафизмы.
       Кафизмы читал сидя, вставая на славу и на поминальную молитву. Обычно, после пятой, десятой и пятнадцатой кафизмы, я делал небольшие перерывы. В перерывах не сидел сиднем и не молчал, а вёл тихую беседу с сомолитвенниками на церковно-духовную тему. Отвечал на вопросы и выслушал их краткие рассказы. После прочтения всей Псалтири уходил или уезжал домой. Если читать приходилось очень далеко от дома, например, в другом районе, то продолжал читать Псалтирь по второму кругу. И читал до тех пор, пока не появлялась возможность уехать.
       Для внутренней молитвы верующему человеку достаточно и одной Псалтири. Не зря же сказано святым Августином учителем: «Пение псалмов души украшает: ангелы на помощь призывает: демоны прогоняет: отженет тьмы: содевает святыню: человеку грешному укрепление ума есть: заглаживает грехи: подобно есть милостыням святым. Прибавляет веру, надежду, любовь: яко солнце просвещает: яко вода очищает: яко огнь опаляет: яко елей умащает: диавола постыдевает: Бога показует: похоти телесныя угашает: и елей милосердия есть, жребий веселия, часть ангелов избранна: свирепство изгоняет: и всякую ярость утишает: и гнев сокрушает: хвала Божия непрестанная есть: подобно есть меду пение псалмов…».
       И святой Василий Великий о Псалтири отзывается тако же: «Никия же бо иныя книги тако Бога славят, якоже Псалтирь, душеполезна есть: ово Бога славит со ангелы вкупе, и превозносит, и воспевает велиим гласом, и ангелы подражает: овогда бесы кленет и прогоняет, и велик плачь и язвы творит: за цари и князи, и за весь мир Бога молит. Псалтирию и о себе самом Бога умолиши: больше бо и выше есть всех книг…».
       Но не одной только Псалтирью ограничивалось моё духовное чтение. Во все эти годы монашеского искуса, я постоянно прикупал духовную литературу и за короткое время, собрал небольшую библиотечку. Прочитал многие творения святых Отцов Церкви: Ефрема Сирина, Исаака Сирина, Иоанна Лествичника, Иоанна Дамаскина, Иоанна Кронштадтского; святых Божьих святителей: Иоанна Златоустого, Дмитрия Ростовского, Дионисия Ареопагита, Григория Паламы, Василия Великого, Августина Блаженного, Афанасия Великого, Григория Богослова и многих других святых Отцов и учителей Православной Церкви Христовой. Некоторых богословов мне удалось прочитать полностью.
       Священное Писание, Жития Святых, Патерики, Псалтирь служили (и до сих пор служат) моими верными друзьями и путеводителями. От прочитанных святых книг черпал я любовь и веру, спасительные знания и энергию жизни. Часто уходил с такой книгой на природу, и там, в молитвенном одиночестве, пытался соединить в одно целое красоту Божьего творения и силу духоносного и святого слова. Иногда такое мне удавалось. И тогда – душа пела, и в ней звучали стихи…
       Случалось, заезжали ко мне на хутор знакомые и паломники. Из Брянской, Курской, Луганской, Винницкой, Воронежской областей. Однажды, даже звали в священники. Искушали баптисты, иеговисты, адвентисты и иные сектанты. Развелось их нынче великое множество. Так и шастают они по всей Руси, разнося за собою заразу и всяческое еретичество. От хутора к хутору и от села к селу. Отпора им сегодня никакого нет. Потому и встречаются они теперь где угодно. Смело и безнаказанно разносят свою заразу. Слабые в вере люди колеблются. Часто не выдерживают даже и малого натиска. Спотыкаются, падают и тут же попадают в сектантские объятия. Попасть-то к ним очень легко. А вот выйти, порой — затруднительно. В секте человек быстро меняется. Прямо на глазах сатанеет и становится мало кем вразумляем.
       Редкие поездки к отцу Валерию разнообразили мою хуторскую жизнь. В Амосовке я не только исповедовался и причащался, но и узнавал там церковные и иные новости. Отец Валерий не жадничал и охотно ими делился. Он с увлечением рассказывал о становлении и росте РПЦЗ (В), о митрополите Виталии, о новых епископских хиротониях, об уходе и приходе священников. Делился батюшка и редкими новостями о наших бывших с ним однокурсниках по институту. Жизнь у многих из них сложилась трудная. Специалисты сельского хозяйства, в одночасье, стали никому не нужны. Работы на селе по специальности нет. Вот и попробуй тут, проживи и прокорми семью. Кое-кто начал даже крестьянствовать и жить своим натуральным хозяйством. Развёл птицу, скотинку. Припахал чуть больше земли и плюнул на негожую сельскохозяйственную политику и на жидовское государство. Иные подались на заработки в Москву, Подмосковье.
       Кто-то из наших студенческих друзей уже ушёл из жизни или же пропал без вести. И таких уже выходило не мало.
       Жизнь и смерть брали своё.
       Уезжал я от отца Валерия не с пустыми руками. На дорожку он всегда меня щедро снабжал своими напутствиями и целой кипой текущей церковной литературы. Дома я её читал, перечитывал и в очередной амосовский приезд, менял на новую партию.
       Дни шли за днями, недели за неделями. Время текло незаметно и быстро. Не заметил, как протекли эти годы. Они мне казались трудными. Ещё бы им не казаться! Тяжёлый крестьянский труд, почти принудительная молитва и полное вокруг одиночество. Кому угодно такая жизнь покажется в тягость. Тогда я ещё особо не задумывался над жизненной аксиомой, что чем ни труднее в этом миру, тем спасительнее. Мне хотелось поменять сложившийся жизненный уклад. Хотелось больше молиться, жить рядом с членами Церкви и иметь много времени на чтение и если на то будет Богу угодно, литературное творчество.
       Тогда я ещё не ведал и даже не догадывался, что впереди меня ожидают, куда более тяжкие труды, великие разочарования и не менее великие потрясения.
       О, время!
       Как повернуть тебя вспять?
ЭПИЛОГ
 
Все труды человека — для рта его, а душа его не насыщается.
                               Какое же преимущество мудрого перед глупым,
какое — бедняка, умеющего ходить перед живущими?
                               Лучше видеть глазами, нежели бродить душею.
И это — также суета и томление духа!
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 6. 7-9).
       — Побудешь у епископа Виктора послушником. Он тебя пострижёт в мантию и рукоположит в дьякона. Ты уже к этому давно готов. А года через три, Бог даст, рукоположит тебя и во пресвитера, — такими словами начал моё напутствие перед дальней дорогой отец Валерий Рожнов.
       Суховей из Казацкой степи принёс очередную порцию полынного запаха и давно сжатого поля. В небесной синеве высоко закружились два коршуна. Желание куда-то отбывать на долгое время, а то и навсегда, у меня почему-то пропало. Хотелось просто сидеть на бережку, смотреть на пруд и на синее небо, и никуда не уезжать. Наездился я и налетался по белому свету уже досыта.
       Интересно и непредсказуемо, всё же, Божье созданье!
       Четыре последних года так рьяно рвался в монахи, а как настала пора им становиться, пыл рвения, вдруг, поугас. В голове промелькнули мирские сюжеты. И захотелось пожить ещё своим прошлым, а от будущего наотрез отказаться. Однако духовная слабость длилась не долго. Слова отца Валерия вернули меня к предстоящим реалиям и переменам.
       — На Кубань поедешь вместе с отцом диаконом Иоанном Савченко, на его машине. Он со своей матушкой Наталией сегодня у меня ночевал. Привозил от владыки Виктора иконостас для нашего нового храма. Теперь они в Курске, но уже скоро приедут. С ними и отправишься на Кубань. Смотри только, не забывай, о чём мы здесь с тобой говорили. Это очень важно. И прошу тебя, научись работать на компьютере и почаще пиши. Если, что срочное, то и звони. Телефон ты мой знаешь.
+ + +
       Отец диакон мне не понравился [272]. И что здесь сказать? Бывает в жизни так, что первая неприязнь к человеку возникает, как бы, сама по себе. Возникает сразу и будто бы на пустом месте. Объяснить её можно. Да, вот только есть ли смысл объяснять? Вспомните. Вы ведь и сами не раз попадали в точно такую же ситуацию. Когда новый человек вам не нравится и всё тут. И хоть тресни, но ничего поделать с этим нельзя.
       Отец диакон Иоанн [273] своим обличьем и поведением мне очень здорово напоминал отца Фёдора из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. В нём кипела точно такая же шальная энергия. Бурлила точно такая же мало духовная и мирская суета. Вкупе с природной хохлацкой хитростью, и никчменной показушной простотой, она отбивала всякую охоту длительного общения с этим рыжебородым и уже немолодым человеком.  
       Материя этого мира отца диакона подавляла и преобладала над духом. Похоже, у него она преобладала над всем. Помидорчики, огурчики, кубанские яблочки, рыбка, сало и всё это с подобострастным угодничеством и только для нужных и известных людей.
       Какие-то хозяйственные извечные хлопоты, увёртки, ужимки и с поддёвочкой полупошлые разговоры. Постоянные намёки на прочные связи с известными или сильными мира сего. Себялюбие, хвастовство и никчменная для себя похвальба. И всё это на фоне ничем не прикрытой гордыни, полудикой дремучести и плохой информированности.
       Станет ли кто из совестливых людей иметь дело с таким человеком или, скажем, дружить? Навряд ли. Разве, что очень похожий на него человек. И не за просто так, а ради какой-нибудь выгоды.
       Отец диакон Иоанн не понимал, не хотел, а может, и не мог понять, что он сам и есть причина всех своих неурядиц, людского отчуждения, переживаний и душевных неудач. До него почему-то не доходило, что своим собственным поведением и больше ничем, он и настраивает против себя окружающих людей. Он хорошо чувствовал их плохое к себе отношение. Чувствовать-то чувствовал и всегда возмущался и обижался на него, но никак не мог понять, отчего оно и почему? 
       Широкое же и мясистое лицо отца диакона Иоанна, с колючими и хитрющими глазками, как и всё остальное обличие, почти в точности копировало литературный портрет пресловутого отца Фёдора из известного художественного произведения.
       С этим человеком и его женой – матушкой Наталией, я и отбыл из деревни Амосовка на Кубань. Путь предстоял нам не такой и короткий.
       Мы проехали Белгород. Миновали удачно границу и Харьков. От Харькова повернули в сторону Ростовской области. Дальше дорога наша пролегла через Харьковскую, Луганскую и Донецкую области. В России вид ещё ничего. А по Белгородской области, так и вообще, вид очень приятный. За Харьковом же картина резко поменяла свои цвета на грустный и серый.
       Полупустая трасса. По обе стороны от неё — запустевшие, бедные поля. И у трассы, напротив своих деревень, стоят плохо одетые люди с продажными вениками и ещё чем-то. Такое впечатление, будто советская власть отсюда давно ушла, а на её место так никто и не сподобился и не пришёл. Дальше пошли угольные терриконы и опустевшие шахтёрские посёлки и городки.
       Картина посерела и постарела так, что уж дальше и некуда. Смотреть на неё без грусти и без сердечной печали невозможно. На границах творится грабёж и иное беззаконие. Как с российской, так и с украинской стороны. Разницы нет. Объяснение одно — всем жить хочется. Хочется жить богато и хорошо. Люди ещё не знают, что если оно и богато, то это далеко не всегда хорошо.
       Чем ближе к югу, тем становится теплее. С Божьей помощью, мы проехали восточные области Украины, проехали через Ростовскую область и поздно ночью въехали на Кубань. За первыми попавшимися посадками и кое-как, в машине переночевали, немного перекусили, а потом уже тронулись дальше. Куда ни кинь взор, вокруг широкие и равнинные поля. Глаз радуется. На полях убирают на зерно кукурузу, подсолнечник и, кажется, сахарную свёклу. Земля сероватая, но на ощупь и свиду жирная, а, стало быть, плодородная. Это хорошо видно и по вымахавшей к небу кукурузе и по толстым стеблям подсолнечника.
       Дорога по Кубани хорошая. Начальственная и показательная. Машина катится без подскоков и быстро. Миновали город Тимошевск. Проехали пару, тройку станиц. А вот и речка Протока – приток знаменитой Кубани. Речка довольно широкая и недавно вполне судоходная. Въезжаем на длинный мост. А за ним уже тянется малоэтажный город. Славянск-на-Кубани. Всё вокруг ровно. И с моста город видно, как на ладони. В воздухе стоит изнуряющая духота. От воды резко тянет болотной гнилью, а от дороги пахнет жжёной резиной и раскалённым асфальтом. Ещё с десяток долгих минут. И…
       Слава Богу!
       Приехали.

 


242 Об этом я узнал немного позднее.
243 Председатель кооператива-колхоза находился в отпуске.
244 Горбачёв их щедро расселил по России, после известных событий в Узбекистане.
245 Сейчас он архиепископ МП на Камчатке.
246 В комнате было темновато.
247 Я тогда ещё не знал, что и Хризостом тоже, является учеником печально известного митрополита Никодима (Ротова).
248 Уж, в чём-чём, а толк в селёдке я понимаю.
249 Монах, ведающий монашеским и священническим облачением, постельным бельём…
250 Предшественник архиепископа Хризостома на Виленской кафедре. Архиепископ Викторин захоронен прямо в стене кафедрального собора.
251 Крутицкий и Коломенский.
252 Для меня он так и остался на всю жизнь Шуриком.
253 Идеи его я тогда признал бредовыми. Проспорили и проговорили с Валеркой всю ночь и после этого мы с ним ни разу не виделись.
254 А некоторые так и вообще, ни в чём не каялись.
255 Без моего на то согласия и по представлению отца Валерия.
256 Он всё ещё работал плотником в плотницкой колхозной бригаде.
257 Нынешний епископ РосПЦ, управляющий Белгородской и Южно-Российской епархией.
258 Тогда коровы ещё не были такой биологической редкостью, как в наши окаянные дни.
259 Губернатор Курской области.
260 Единственный послушник из Коренной пустыни, последовавший за своим игуменом. Брат Михаил уже отошёл ко Господу. Царствие ему Небесное!
261 Главным образом, опыта северного.
262 Правящий архиерей почти безвыездно сидел в Одессе, и ожидать его приезда не приходилось. А с этими двумя епископами отец Григорий был хорошо знаком.
263 Тогда я не знал и даже ничего не слышал о его содомском грехе и связанностью с КГБ. Если бы знал, то ни за что бы ни поехал.
264 А, вдруг, шпион!
265 Епископ Агафангел (Пашковский) тогда носил титул — Симферопольский и Крымский и считался правящим архиереем Крымской епархии РПЦЗ.
266 И выше я об этом писал.
267 Тогда их было не так густо.
268 В отличие от меня, отец Валерий всегда умел (и всё ещё умеет) нравиться. Этого у батюшки не отнять.
269 О других сферах пока умолчу.
270 То есть, плотно покровительствует.
271 Но ставил их не на гроб. На гроб свечки ставит священник при отпевании.
272 Как и я ему тоже.
273 Пишу о нём, немного забегая вперёд и чтобы потом уже, столь подробно, не возвращаться к этой личности.