«На Божьей дорожке». Часть II. Главы 2 и 3

Версия для печати

Оглавление

ГЛАВА ВТОРАЯ

Размышления о монашестве и не только.
Постриг. Рукоположения. Первые пресвитерские шаги.
 
 
Сын мой! если ты приступаешь служить Господу Богу,
то приготовь душу твою к искушению: управь сердце твое и будь тверд,
и не смущайся во время посещения; прилепись к Нему и не отступай,
дабы возвеличиться тебе напоследок.
(Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова. 2. 1-3).
       Душа моя успокоилась.
       Но я всё ещё никак не мог полностью избавиться от прошлой мирской суеты. Нет, нет, а что-нибудь, да и выплывало из глубины сознания. И попробуй его прогони. Не простое это дело и оно не всегда у меня получалось. Как бы там ни было, а возвращаться в мир мне уже не хотелось. Все былые сомнения уже улетучились и остались позади. Поздними вечерами (и ночами) я молился на втором этаже кирпичного строения, трепетно ожидая одного из главных событий в жизни – монашеского пострига.
       Время шло.
       Остались позади и храмовый праздник – Покрова Пресвятой Богородицы, и общая победа владыки Виктора и отца Вениамина Жукова над архиепископом Варнавой. Кануло в лету и моё административно-церковное и прочее дилетантство. Поздняя осень постепенно вступала в свои права. Жара немного спала. И стало легче двигаться и свободней дышать.
       Когда все прихожане выходили из церковной ограды, и за последним человеком [295] я закрывал входную калитку, внутри устанавливалась долгожданная тишина и покой. Через открытые окна ещё долго доносился шум вечернего города и я отчётливо слышал, как ветреные порывы шуршат осенней листвой и москитными занавесками, но ни шум города, ни ветреные порывы молиться мне не мешали.
       До полуночи я вычитывал несколько кафизм из Псалтири и далеко заполночь вычитывал монашеское правило и вечерние молитвы. Читал и главы из Священного Писания. Во время молитв не забывал прислушиваться к телефону. Чаще звонили из России и реже из-за границы. Телефон стоял в храме. Поэтому надо было не только вовремя услышать звонок, но и успеть добежать к телефону.
       Зачем человеку монашество?
       Детушки мои дорогие! Великое множество раз я задавал [296] себе этот трудный вопрос. И в самом деле, зачем? Ведь и святые Отцы не каждого просящегося благословляли на монашескую жизнь. Когда, грешным делом, я взвешивал своё монашеское и мирское, то часто вспоминал удивительный и поучительный случай, произошедший с блаженным Антонием Великим.
       Я напомню его в пересказе из Отечника епископа Игнатия (Брянчанинова).
       «Однажды блаженный Антоний молился в своей келии, то был к нему глас.
       — Антоний! Ты еще не пришел в меру кожевника, живущего в Александрии.
       Услышав это, старец встал рано утром и, взяв посох, поспешил в Александрию. Когда он пришел к указанному ему мужу, тот крайне удивился, увидев у себя Антония. Старец сказал кожевнику.
       — Поведай мне твои дела, потому что из-за тебя пришел я сюда, оставив пустыню.
       Кожевник отвечал.
       — Не знаю за собой, чтоб я сделал когда-либо и что-либо доброе. По этой причине, вставая рано с постели, прежде чем выйду на работу, говорю сам себе: «Все жители этого города, от большого до малого, войдут в Царство Божие за свои добродетели, а я один пойду в вечную муку за мои грехи». Эти же слова повторяю в своем сердце, прежде чем лягу спать.
       Услышав это, блаженный Антоний отвечал.
       — Поистине, сын мой, ты, как искусный ювелир, сидя спокойно в своем доме, стяжал Царство Божие. Я хотя всю жизнь и провожу в пустыне, но не стяжал духовного разума, не достиг в меру сознания, которое ты выражаешь своими словами» [297]. 
       Антоний Великий — великий молитвенник и монах. А имя кожевника даже и не упоминается. Вот вам и житие монашеское и мирское.
       — Дети! Любите, друг друга, — неустанно повторял апостол Иоанн Богослов.
       А так пуще всего, я вспоминаю смирение Господа нашего Иисуса Христа перед распятием и уже на кресте. Вот, уж, воистину, где настоящие — Смирение и Любовь!
       А, кто мы такие? Как мы живём в этом мире? С любовью живём и смирением? Идём мы путями Господними? Нас поносят и бьют, а мы терпим и молимся за нечестивых? Нас оплёвывают и распинают, и мы смиряемся и всё терпим, и терпим?
       Увы!
       Гордыня и себялюбие разъели наши души. Маловерие и страх пред сильными мира сего идут с нами рядом или преследуют нас по пятам. В очах человеческих, а не в очах Господних мы ищем для себя мирскую славу и честь. О каком же спасении может идти речь, когда все мысли и помыслы наши упираются в это земное и конечное, упираются в тлен и мертвечину, а не стремятся в жизнь вечную и живую? Так не всё ли равно, где нам тогда умирать? В мнимом монашестве или же апостасном миру…
       Не обо всех речь, а о многих.
       Мы сегодня много думаем о врагах наших. Слишком много думаем. Задумались и не заметили, как, вместе с праведным гневом, впустили в души свои грех злобы и тьмы. По слову Господа, о какой христианской любви к врагам нашим надо сегодня говорить, когда и братья и сестры наши, по грехам же нашим, далеки от этой главной Божьей заповеди? Мы погрязли в зависти, ненависти друг к другу и частых расколах. Мы погрязли в маловерии и даже погрязли в неверии.
       И апостасный мир подхлёстывает нас, насмехается над нами и бешено кричит отовсюду: «ату их! Ату их! Ату!…».
       «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» [298].
       Это слова Господа нашего.
       Без искушения от врагов, как нам спасаться? На чём оттачивать меч свой духовный и с чьей помощью совершенствоваться и идти к Богу. Или мы уже покинули этот прародительский мир и блаженствуем в Царстве Небесном? Вы когда-нибудь задумывались над этим? Доколе мы будем жить только земными, а не вечными, Божьими мерками?
       Зачем человеку монашество и для чего оно?
       Трудные и интересные вопросы. И как бы я на них не отвечал, ответы всегда мне казались поверхностными и неполными.
       «Монашество призвано сплачивать верующих людей в Духе Истины» — думалось мне – «и вместе со всей Церковью, призвано помогать людям на пути Богопознания и Обожения». Ибо и Господь наш, по слову святого Афанасия Великого: «стал Человеком, чтобы человек стал Богом». Смысл человеческой жизни в стяжании Духа Святаго – в единении с Богом, в Обожении. Разве не так? Другими словами — человек и создан для того, чтобы стать Богом по Благодати Его. 
       Святой Максим Исповедник учит, что в состоянии обожения, по благодати, то есть посредством Божественных энергий, мы можем обладать всем тем, чем обладает Бог по Своей природе, кроме тождества с Его природой. И что, становясь богами по благодати, мы остаёмся тварными, точно так же, как и Иисус Христос, став Человеком по воплощению, оставался Богом.
       Ветхозаветное время дало миру много праведников и Божьих людей, но лишь только с Рождеством Христовым стало возможно и достижимо единение с Богом – Обожение. И нет такого места на земле, кроме Церкви Его, где человек познаёт Бога и соединяется с Ним в святом таинстве Евхаристии. Монашество, в образном его понимании, это Святая Святых Церкви Христовой.
       Мы живём в тяжёлое, предантихристовое время. Живём во времена последних гражданских «свобод» и надежд. Но даже и в это время ещё много общего и много хорошего можно сказать о монашестве. Монашество, это постничество и отречение от мира. Это совместная братская и горячая молитва к Богу. Это послушание, целомудрие и нестяжание. Это кладезь истины Божьей. Это чистота и сила духа и веры. Остались ли сегодня хоть крупицы от былого монашеского благочестия и духовного величия? Есть ли всё это в наши окаянные дни? Есть! Хоть и мало чего уж осталось.
       О монашестве последних дней ничего нового придумывать не надо. О нём нам поведали древние святые старцы. Тот же Антоний Великий сказал своим ученикам: «наступит некогда время, сыны возлюбленные, в которое монахи оставят пустыни и вместо них устремятся к богатейшим городам. Там, вместо вертепов и хижин, которыми усеяна пустыня, они воздвигнут, стараясь превзойти один другого, великолепные здания, сравнимые своей пышностью с царскими палатами.
       Вместо нищеты вкрадется стремление к собиранию богатства, смирение сердца превратится в гордость. Многие будут напыщенны знанием, но чужды добрых дел, предписываемых знанием. Любовь иссякнет. Вместо воздержания явится угождение чреву, и многие из монахов озаботятся доставлением себе изысканных яств не менее мирян, от которых они будут отличаться только одеждой. Находясь посреди мира, они не постыдятся неправедно присваивать себе имя монахов и пустынников.
       Не перестанут они величаться, говоря: «я — Павлов, я же, Аполлосов» — как будто вся сущность благочестия заключается в значении предшественников, как будто позволительно и справедливо хвалиться отцами, как хвалились иудеи предком своим Авраамом! Однако между монахами тех времен некоторые будут намного лучше и совершеннее нас, потому что блаженнее тот, «кто мог преступить — и не преступил и зло сотворить — и не сотворил», чем тот, который увлекается к добру примером многих добрых. Так Ной, Авраам и Лот, проводившие святую жизнь посреди нечестивых, справедливо прославляются Писанием» [299]. 
       Святому Антонию Великому вторит и духоносный старец Исхирион. Святые отцы его как-то спросили: «что сделали мы?», он говорит: «мы сотворили заповеди Божии». Еще спросили: «следующие за нами сделают ли что-нибудь?» — «Они достигнут половины нашего дела». — «А после них что?» — «Не будут иметь дел совсем люди рода этого, придет же на них искушение, и оказавшиеся достойными в этом искушении будут выше нас и отцов наших» [300].
       На далёких и теперь уже навсегда родных Северах, Господь открыл мне глаза и уши. Показал пример настоящей любви ко всему тварному миру, и зародил в душе её искорку. Мне потребовалось больше двадцати лет чистого времени, чтобы понять это и воспылать ответной любовью ко Господу и Его миротворению. Я прекрасно понимал и понимаю, что мне очень здорово повезло. Что Божья искорка не угасла, а выжила в апостасии этого мира и столь ярко и пламенно возгорелась.
       Ни в чём не прегрешает так человек, как в мыслях своих. На пути к Богу, их труднее всего образумить и труднее всего приручить. Искушения и сомнения, зуд исследовательский и зуд мечтательский, фантазии и иллюзии, различные теории и философии – всё это и ещё много чего другого – с самого детства гнездится в нашем воспалённом мозгу.
       Греховность мыслей — константа не постоянная. Она усугубляется многими побочными факторами; и неправославным воспитанием, и новой информационной политикой – зомбированием, и как следствие, модой на иноверие и сатанизм. Дабы разгрести все эти «завалы» и улицезреть путь к Богу – свою Божью дорожку, человеку необходимо просветление в мыслях – озарение и помощь Церкви Христовой. Хорошо, если при таком озарении, рядом окажется православный человек и поможет. А, если, нет, не окажется. Тогда, как быть? Потому и видим мы столь повальное шествие почти всего человечества в объятия дьявола и отца лжи.
       Конечно же, я знал, зачем и куда я приехал. Ночами молиться мне никто не мешал. Однако дневные дела так изматывали и так истощали, что сил на моление большее почти не оставалось. Дела веры могут быть разными. Это так. И владыка Виктор меня легко убедил, что дела дневные ничем не хуже дел молитвенных и ночных. «Царство Мое не от мира сего» [301] — отвечал Иисус прокуратору Иудеи. Мы же, грешные, в мире сем. И только через мир этот пролегает наша дорога в Царство Его.
       И мира сего не отринешься и не минуешь. Он для нас всё равно, что огнь — грехи попаляющий. Что ветер — отдувающий плевелы от зёрен. Здесь рождаемся мы, здесь и живём. Здесь конец нас земной ожидает. И только здесь, по милости Божьей, нам преподана участь стяжания от Духа Святаго – надежда на Царство Небесное и наше спасение.
       С постригом опять затянулось.
       Незаметно уже и осень минула. И зима с декабрём подступила. Монашеского Требника у владыки Виктора не оказалось. Пришлось посылать запросы в Америку. Каково же было наше удивление, когда нужная книга нашлась в Краснодаре. Получили мы ожидаемую посылку и из Америки. К постригу поспело целых два монашеских Требника. Несмотря на столь долгое ожидание, волнение меня не покинуло. В свою последнюю мирскую ночь, я долго выбирал имя святого.
       Дамаскин, Мелхиседек, Ефрем, Арсений…
       Кто из них мой? 
       Жребий бросать не хотелось. Остановился я на новосвященномученике Дамаскине (Цедрик) – епископе Стародубском (Глуховском). Одиннадцатого декабря 2003 года, в день памяти преподобного Даниила Столпника, владыка Виктор, с этим святым именем, меня и постриг. Сначала постриг в рясофор, а затем, постриг — в малую схиму (мантию).
       Хорошо быть простым монахом!
       Молишься себе потихоньку и смиренно делаешь, что тебе прикажут. А отвечаешь лишь за своё послушание и за себя.
       После пострига моё послушание не изменилось.
       Я продолжал выполнять те же самые обязанности, что и раньше, с той лишь разницей, что теперь на мне плотно сидело монашеское облачение. Прихожане быстро привыкли к новому имени. Большинство из них связывали его со святым Иоанном Дамаскиным [302], а не со святителем Дамаскиным (Цедрик). Святой Иоанн Дамаскин и, правда, казался многим известнее и святее. С мирской известностью так оно, пожалуй, и было, и есть, а вот со святостью — то не нашего ума дело.
       После храмового праздника — Покрова Пресвятой Богородицы — в Славянск-на-Кубани зачастили паломники. Люди приходили и приезжали из разных городов и весей необъятной России. Иногда их скапливалось столько, что в комнате на втором этаже не хватало свободных кроватей. Приходилось укладываться на полу. Своим присутствием они меня не сильно стесняли. Хотя и вносили свои коррективы в складывающуюся послушническо-монашескую жизнь.
       Усилившееся паломничество я связывал с изменившимся статусом владыки Виктора. При его, не столь давнем, викариатстве люди не слишком спешили знакомиться со Славянским архиереем. Став же правящим епископом, да ещё и самой крупной епархии РПЦЗ (В), владыка Виктор привлёк к себе более пристальное внимание членов РПЦЗ (В) и не только Её одной.
       За короткий период времени, кого только и не побывало на втором этаже в «моей келье». И мирян, и монашествующих, и священников. Приезжали представители от приходов РПЦЗ (В) и разных других церковных юрисдикций, включая и просто «свободных» или праздношатающихся людей. Верующего народу побывало много. Это так. Но, почему-то, почти все они говорили на разных духовных языках. Вот, уж, воистину — новое вавилонское столпотворение!
       Кто-то зациклился на метрических документах, признавая паспорт советский и отвергая нынешний. Кто-то восстал против индивидуально-налоговых номеров (ИНН) и штрих-кодов. Кто-то поставил во главу угла вопрос о святости царя-батюшки — Иоанна Грозного, патриарха Никона, Григория Распутина или даже Иосифа Сталина (!). Кому-то слишком понравилось староверие, а то и язычество. Кто-то рьяно спорил о свастике, германском фашизме и последней гражданской войне. Кому-то пришлось по сердцу имябожество и имяславие. Находились и такие паломники, кто пытался доказывать праведность и благодатность Московской патриархии или своей родной юрисдикции…
       И так далее, и тому подобное.
       Среди всех этих верующих и всё ещё чего-то ищущих у мира людей, встречались и психически больные, и откровенно бесноватые.
       Я наслушался столько рассказов о «вещих» снах, различных видениях и «пророчествах», сколько не слышал за всю свою прошлую жизнь. И со всеми этими людьми надо было переговорить. Попытаться их переубедить. А затем накормить, уложить спать и утром отправить их восвояси. Владыка Виктор часто отмахивался от назойливых посетителей или же не всегда успевал, поэтому какая-то часть всей этой очень трудной и нудной работы благословлялась и мне.
       Как-то, прибираясь в своей «келье», я случайно наткнулся на непонятную книжную стопку в бумажной упаковке, перевязанную магазинным шпагатом. Упаковка обнаружилась в самом дальнем углу «кельи», среди вороха мелких строительных материалов, каких-то детских поделок, ящиков со старой церковной рухлядью и прочими негодными предметами церковного обихода, оставшимися от прежнего домового храма. Когда я ножницами разрезал шпагат, а следом за ним и жёлтую упаковочную бумагу, то моему взору открылись новенькие книги — красивые свиду и очень большого формата.
       Книг насчиталось штук семь или восемь. И все они оказались «Церковной историей» митрополита Московского и Коломенского — Макария (Булгакова).
       О своей находке я тут же сообщил владыке Виктору.
       — Можешь читать, — милостиво разрешил архиерей. – Эти книги пожертвовал один мой давний знакомый – бывший священник из Московской патриархии. Он хотя баламут и пьяница, но всё же не дурак. Я про них давно позабыл. Можешь их читать. Только не слишком-то увлекайся. Не зря их выпустили московские евреи. Если не ошибаюсь, там есть список благодетелей всего издания. И Лужков – Кацман [303] там главный. Посмотри. Потом мне напомнишь. Так это или я ошибаюсь?
       Я открыл первый том шикарного издания и внимательно посмотрел на колонку попечительского совета. Точно. Среди множества известных и неизвестных фамилий, я увидел и фамилию мэра Москвы. Увидел. Но только без тире и без Кацман.
       — Ну, вот, видишь, — оживился владыка Виктор. — Жиды, без своей выгоды и за просто так, ничего издавать не станут. Да, ещё и московские. Запомни это на всю оставшуюся жизнь. Кстати и «Великороссию» твоего любимого отца Льва, они тоже неспроста расхваливают на все лады и даже уже напечатали в интернете. На досуге подумай об этом.
       Мне захотелось спросить: «а как же тогда быть с еврейскими пожертвованиями на храм и дарственной квартиркой?».
       Хотелось.
       Но я ни о чём его не спросил.
       Новые знакомства ни к чему особенному меня не обязывали. Паломники приезжали и уезжали. Приходили и уходили. И лишь только некоторые из них возвращались с дороги обратно. Писало владыке не так много людей. Но всё же писало. Письма в храм приносили почти ежедневно. На большинство писем владыка отвечал сам. Реже благословлял отвечать на них мне. С собой я привёз электронную пишущую машинку. На этой машинке и писал я ответы. А после относил их на ближайшую почту. Почтой отправляли мы церковно-миссионерскую и другую литературу.
       Её мы готовили сами.
       В крестильной комнате стояла копировально-множительная машина. Владыка Виктор множил на ней свои статьи по расколам и статьи других авторов. При копировании, я обычно находился рядом. Помогал владыке, как мог. Принимал от него уже готовую продукцию и раскладывал листки по стопкам. Пытался и сам копировать. Но у меня это плохо получалось. Машина быстро нагревалась, а также имела другие особенности. Поэтому никак и не удавалось к ней приспособиться. Я только портил бумагу. И когда это явно затягивалось, владыка Виктор отгонял меня от «чудо-техники», и уже дальше продолжал сам начатое дело.
       — Простые монахи мне не нужны, — как-то, сказал он на перерыве. – И плохие молитвенники тоже не нужны. А хорошими нам с тобой уже не стать. На следующей службе буду рукополагать тебя в диакона, — владыка умолк и почесал пальцем бороду. — А потом рукоположу и в пресвитера.
       Слова архиерея удивили, а затем опечалили. Если меня и ставили раньше начальником, то почти всегда по случайности и против воли. То же самое теперь назревало в монашестве. За эти дни, я успел свыкнуться со своим положением. Можно сказать, что привыкнуть. И как мне казалось — не слишком плохо освоиться. Менять ничего не хотелось.
       Отец Валерий предрекал скорое диаконство. Но, когда это было? О нём я давно позабыл, так ни разу не вспомнив. Ладно. Диаконство, ещё, куда бы ни шло. С ним, как-то, можно смириться. Если бы только, вслед за диаконством, владыка Виктор не упомянул о пресвитерстве. Пресвитерство, это уже другой расклад. Не говоря уже, что священник из меня никакой.
       Видя непредвиденную задумчивость и озабоченность своего послушника, правящий архиерей постарался меня успокоить.
       — Не забивай себе голову предстоящим. Меня тоже рукоположили не спрашивая. Не всю же жизнь мне одному бегать по Славянску.
       — Рукоположите отца диакона Иоанна, — с надеждой попросил я владыку.
       — Какой с него иерей? А, впрочем, рукоположу, но только позднее и уже после тебя. Мне виднее, кого первым рукополагать.
       Я с ужасом представил последствия такого рукоположения. За первосвященство диакон Иоанн меня никогда не простит. Что же делать? Выйти из послушания владыки Виктора и уехать восвояси домой? Или же смириться со всем грядущим и отдать себя на волю Божью? Временем для размышления я располагал. Хотя временем и не очень большим. А не посоветоваться ли мне с отцом Валерием Рожновым? Интересно, что он присоветует? После ухода владыки Виктора, я так и поступил.
       Открыл ключом храм и долго пытался дозвониться до своего друга. Однако сколько я ни звонил, на том конце провода трубку так никто и не взял. Что ж, значит, на то воля Божья. Я опустил свои руки и со страхом Божьим стал дожидаться первого воскресения.
       И всё же, проблемы – проблемами, а владыку Виктора я понимал.
       С нашими рукоположениями [304] он надеялся высвободить часть драгоценного времени. Оно требовалось ему не только на написание новых богословских работ и церковно-публицистических статей. Худо-бедно, все эти будущие работы и статьи могли ещё подождать. Время требовалось архиерею для других дел. И, прежде всего, для предстоящих поездок по обширной епархии. Эти поездки давно назревали. Пастыри и прихожане ожидали владыку. И откладывать их дальше не имело никакого смысла.
       К тому же, уже шла подготовка к первому епархиальному совещанию в Алексине. И требовался срочный архипастырский приезд в Вятку и Коми благочиние.
       Осенью я познакомился с родным сыном владыки Виктора. Каждый его приезд в Славянск-на-Кубани сильно нервировал и огорчал владыку. Сын временно работал у фермера, но, в общем-то, работать он нигде не хотел. Всё время строил какие-то фантастические планы, клянчил у отца приходские деньги и жил всё больше иллюзиями, чем реалиями. В последний свой приезд, он просился на перемену места жительства. В сельской местности проживать ему уже надоело.
       Захотелось пожить в этом городе.
       Как человеку спастись? Вот вопрос вопросов. И много ли возможностей или праведных путей для спасения человека?
       Можно спасаться горячей молитвой и строгим постом. Господь и Сам всё время постился и молился до кровавого пота. И разве это не Богоугодное дело? Мы знаем множество примеров такого пути и спасения человеков. И я желал такого ж пути. Однако владыка Виктор предложил мне несколько иной путь спасения. Ему думалось, что борьба с жидо-масонской властью и оккупацией – сегодня и есть — самое наибогоугоднейшее, наипервейшее и наиспасительнейшее дело. А горячая молитва и строгий пост – монашеское делание — их никто не отменял и они, хотя и, безусловно, важны для верующего человека, но, всё же, не это сегодня главное. Главное – борьба с жидо-масонской властью и оккупацией.
       В пользу предложенной спасительности им приводились примеры святых Сергиевых схимников — Пересвета и Осляби. Осадная борьба монахов Троице-Сергиевой лавры с поляками. Пламенный призыв к русским людям (против тех же самых поляков) святого патриарха Ермогена. Убедительные и духоносные слова, и дела против советской богоборческой власти святых новомучеников и исповедников Российских…
       И в самом деле, что можно возразить против этого?
       По владыке Виктору выходило, что гарантию святости и такой веры, как у святого Иакова Постника нам никто не давал и теперь уж не даст. Грехов-то у нас много, а дел очень мало. Отсюда и сомнения в том, что молись, не молись и сколько не поднимай руки к Богу и сколько Его не упрашивай и не проси, а спасительный дождь, всё равно, не прольётся и не пойдёт.
       Была бы такая святость и такая вера, как у святого Иакова Постника, мы бы жили праведней и нынешнего позора не знали. Кто-нибудь из русских духоносных богатырей поднял бы свой взор на Небо и вся эта жидо-масонская тёмная нечисть, в один миг исчезла бы и испарилась.
       Где же у нас нынче такие богатыри? Что-то не видно в округе. Не слыхано. Никак перевелись все. Вот и получается, что же лучше?
       Или нам так и дальше всё сидеть сиднями по куреням и хатам. Молча, и тихо молиться, ожидая манны духовной от милости Божьей. Или же поднимать убогий и ветхий, но всё ещё русский народишко. Поднимать на последний свой подвиг, на священную со тьмою войну. Что Церковь должна нам сказать? И как узнать Промысел Божий? И что милее Ему? Владыка Виктор ответы, похоже, узнал. А вот от кого их узнал? О том я тогда ещё не задумывался. Жизнь церковная меня захватила. И на сомнения и анализ времени не оставалось. Я еле-еле успевал учиться и исполнять послушания.
       Родненькие мои!
       Грешен я перед Богом и вами!
       Грешен тем, и другим, и сто крат осуждением. Мысли, что дикие кони по зелёному полю. Попробуй накинуть узду. Бегают так, что и в узде не удержишь. И трудно их приручить и объездить. Иной раз, только-только подумаешь, а глядишь — уже всё — осудил. Пускай и ненароком. А осудил. И тут же, в этот самый грех и впадёшь. А не впадёшь, так с ямой рядом пройдёшься.
       Не осуждайте и не судите, детушки, брата своего во Христе!
       То — Божье дело — судить, а не наше.
       Во чтеца и диакона меня рукоположили в день памяти священномученика Елевферия — епископа Иллирийского и матери его – святой мученицы Анфии. Случилось сие событие пятнадцатого декабря, спустя ровно трое суток после монашеского пострига. А на праздник Обрезания Господня, в день памяти святителя Василия Великого — архиепископа Кесарии Каподакийской [305], владыка Виктор рукоположил меня во пресвитерский сан. Вот и сподобил меня Господь стать иеромонахом Его Церкви.
       Пресвитерская хиротония дважды откладывалась. В первом случае, владыка Виктор о ней позабыл, а я ему не напомнил. Подумал, что пусть всё идёт своим чередом. И что Богу виднее. Во второй раз, владыка сам её отложил, ссылаясь на не очень праздничный день. Рукоположил только с третьего захода. В этот день в храм и, правда, пришло очень много людей.
       Рукоположение вышло праздничным и торжественным.
       К моему удивлению, отец диакон Иоанн явного недовольства не высказал. Радовался моему иеромонашеству вместе со всеми. И чего я от него уж совсем не ожидал – поздравил с рукоположением и даже первым подошёл под благословение.
       Сам-то я ещё не успел отойти и от диаконской хиротонии. Не успел привыкнуть и как следует, научиться диаконскому служению. А тут сразу такой ответственный и тяжёлый крест «свалился» на плечи. Душа благодатно трепетала, а сердце и мысли переполнились великой ответственностью перед Богом и людьми. От непомерной тяжести и близкого отчаяния спасала Иисусова молитва, помощь и любовь окружающих. Потребовалось значительное время, чтобы освоиться и хотя бы немного привыкнуть.
       Положенных по церковному уставу учебно-служебных «сорокоустов» у нас [306], как правило, не бывает. Да и сами рукоположения, чаще всего, происходят без должной кандидатской подготовки. То есть по острой архиерейской [307] или же приходской нужде. Поэтому служебные и требные знания приобретаются и «шлифуются» нашими клириками не за высокими монастырскими стенами, как, к примеру, в Московской патриархии, а сразу на приходской практике. Учимся мы вне духовных учебных заведений — училищ, семинарий и академий. Их у нас попросту нет. Учимся у своих старших клириков. Получаем от них безценный духовный опыт по церковно-исторической цепочке [308] и по традиции. Учимся по толкованиям святых Отцов Церкви. Учимся ответственно и постоянно. И результат такого обучения не заставляет себя ожидать.
       Из своей пастырской, а затем и архипастырской служебной практики я сделал вывод, что, даже и по служебно-требной форме, мы нисколько не уступаем клирикам Московской патриархии. А по вере и духу, на порядок их превосходим. Превосходим и своей духовной чистотой, и трепетностью. Пастырско-человеческим благочестием. И неподдельной любовью, и страхом Божьим.
       Говорю не обо всех, а о многих.
       Безблагодатность Московской патриархии видно издалека. И видно довольно отчётливо. И кто хочет видеть её, и желает спасения, а не чего-то другого – тот это видит и невооружённым глазом. То есть без наводящих подсказок и миссионерских объяснений.
       Моё пастырское послушание позволило владыке Виктору высвободить время для епархиального окормления и написания новых статей. Он разделил поровну требы. И если бы не его застаревшие комплексы, то он мог бы и совсем отказаться от них. Однако переубедить его невозможно. Правящий архиерей продолжал совершать в Славянске требы. Ему казалось, что в этом ничего худого или зазорного нет. Так-то оно так. Впрочем, его архиерейство от этого и, правда, похоже, ничуть не страдало.
       Требные службы я очень быстро освоил.
       — Теперь только ты будешь младенцев крестить, — после одного из крещений, сказал мне владыка Виктор. – У тебя хорошо получается. А я боюсь их крестить. Один священник из Московской патриархии рассказывал, как он утопил одного младенца. Вот, с тех пор и боюсь.
       — А если, не дай Бог, я утоплю?
       — Не утопишь. Я же вижу, что не утопишь.
       Крестить так, крестить. Помимо крещений, хватало и других треб. С утра и до вечера я мотался по городу, казачьим станицам и хуторам. Труднее у меня получалось со Всенощной службой и Литургией. Особенно никак не мог запомнить, какой на Утрени сейчас поётся канон. И то ли говорить мне после очередной песни: «паки и паки» [309], то ли ещё повременить.
       Ближе к концу января, владыка Виктор стал всё чаще упоминать о предстоящем епархиальном собрании. Его проведение планировалось в городе Алексине, что в Тульской области. И оно должно было состояться на приходе иеромонаха Тихона (Козушина). В связи с этим, моего архиерея что-то всё время тревожило и не давало покоя. Я его состояние видел.
       Но не мог понять, от чего оно и почему.
       — Всё же, придётся поставить Козушина на Московское благочиние, — в один из поздних вечеров, владыка открыл мне первопричину.
       — Он же еврей!  
       — Сам знаю, что еврей. А кого прикажешь поставить? Кроме Козушина поставить там некого. Правда, есть у них ещё отец Валерий Лапковский [310]. Только он и на священника не больно похож. Тот ещё типчик. Как католик бреется и кажется, тоже из полужидов. Дед у него ещё комиссарил на Юге.
       — Так зачем же такого ставить?            
       — Ставить кого-то надо. А вот, кого? Это и, верно, сложный вопрос. Над ним теперь и ломаю голову.
       — Поставьте иеромонаха Тихона (Козушина) временно исполняющим обязанности благочинного. Тогда отпадёт и вопрос о Московском благочинном.   
       Владыка посмотрел на меня с особенным интересом, как будто что-то увидел впервые. Потом отвёл глаза в сторону и по давней привычке, расчесал пальцем бороду.
       — А, что. Это, пожалуй, идея. Так я и поступлю, — промолвил он утвердительно. — На собрание я поеду с диаконом Иоанном. А ты останешься вместо меня на приходе. В помощники рукоположу тебе отца Феодосия. Скучать вам здесь не придётся, — архиерей сделал паузу и о чём-то, ещё раз задумался. — Не волнуйся, с Божьей помощью, справитесь. А в Алексине долго мы не задержимся.
       Дела свои сделаем и сразу вернёмся домой.
       Я не волновался.
       Но, после ухода владыки и сам хорошо призадумался.
       Схимонах Феодосий (Боровский) перешёл в РПЦЗ (В) в середине кубанской осени. За эти месяцы я узнал его предостаточно. Он частенько навещал наш Славянский приход и епархиального архиерея. Владыке Виктору схимник вначале понравился.
       Отцу Феодосию едва перевалило за тридцать. Выглядел он ничуть не старше своих лет. Однако, зачем-то, играл многолетнего старца. При этом, усердно кого-то копируя. Скверно и плохо играл. То и дело, покашливал и сильно сутулился. Будто старец предревний – тягуче, со смыслом — слова говорил. Сам среднего роста. С белесого цвета глазами. Рыхлобородый и уже с огромной пролысиной. В своей неизменной бараньей кубанке смотрелся схимонах по-казацки.
       И как-то, на схимника не очень тянул.
       Хотя и заметно старался.
       Проживал он на старом и почти совсем заброшенном хуторе, недалеко от курортной Анапы. Будучи ещё насельником Санаксарского мужского монастыря, а затем Плащанской пустыни и некоторых других монастырей Московской патриархии, с его же слов, чего он только там не навидался и не натерпелся от монашеского и игуменского произвола.
       Произвола того схимонах не таил.
       Отец Феодосий мог часами рассказывать о своей прошлой монастырской жизни. О Санаксарском «старце» Иерониме. О блуде и попойках монашествующих. О частом рукоприкладстве и всежидовском засилии. И о многом, о многом другом. Рассказывал он всё это и мне. И слушал я его с интересом. Последние полтора года отец Феодосий провёл в строящемся монастыре посёлка Горный, что по дороге на Новороссийск. Этот монастырь патриархия строила уже довольно давно и строила она его на том самом месте, где когда-то подвизался святой Феодосий Иерусалимский или Кавказский [311].
       Как известно, святой Феодосий Кавказский прославился многими чудесами и стойким исповедничеством. Сергиан он на дух не переносил. Никогда их церковью не признавал. И в храмы их ногой не ступал. Однако патриархию это нисколько не волновало. Неиссякаемый поток паломников, а так пуще того — их немалые деньги, вынуждал патриархию строиться и расширяться. Только вот что-то строительство уж больно затягивалось. О нём я, как-то и спросил у отца Феодосия.
       — А настоятель — игумен Филарет и не спешит его строить, — ответил отец Феодосий.
       — Почему? – удивился я.
       — Филарет — не из самых глупых монахов. Да и прораб он опытный. В мирской и монашеской жизни всякого навидался. Поэтому хорошо понимает, что, как только он закончит строительство, так сразу же Исидор [312] его тихо прогонит. А настоятелем поставит близкого к себе человека. Место в посёлке Горном доходное и на него многие давно зарятся. Вот и выходит, зачем ему торопиться с этим строительством? Деньги и продукты в монастырь поступают исправно. А большего от жизни ему ничего и не надо?
       Так-то, вот.
       — И что, Исидор не знает о его политике?
       — Знает. Исидора Филарет умело подкармливает. Каждую седмицу отвозит ему машину продуктов и немалые деньги. Сколько денег отвозит – того я точно не знаю. А вот продукты и сам помогал нагружать. Всё деликатесы. Плохое питание Исидору не повезёшь.
       — Откуда у него эти деликатесы?
       — Как откуда? Жертвуют многие, — и, глядя на моё всё ещё продолжающееся вопросительное недоумение, отец Феодосий охотно пояснил. — Жертвуют рыболовецкие предприятия, продовольственные цеха и фабрики. Богатые хозяйства и фермеры. Да и мало ли ещё кто. Жертвуют не самые бедные люди. В монастырь поступало столько продукции, что нам и самим вволю хватало, и Исидору. Исидора я хорошо знаю. Мы с ним давние знакомые. Лет восемь прошло от знакомства. И в прошлом году он меня к себе вызывал. Всё упрашивал рукоположиться и посылал учиться в Ставропольскую семинарию.
       — И ты отказался.
       — Не совсем отказался. Попросил его отложить рукоположение. А в семинарию ту съездил и посмотрел. Семинария мне не понравилась.
       — Интересно. И чем же?
       — Узнал, что за каждый экзамен там надо платить по сто или двести долларов. А, откуда у меня американские деньги, когда и русских-то нетути? Съездил, посмотрел и назад возвернулся. Позднее, услышал о Зарубежной Церкви. Стал искать. И в городе этом нашёл.
       Всем неплох был отец Феодосий. Только вот одна беда — не терпел он любого учения и никаких замечаний. Даже при самом пустяшном замечании или совсем уж невинной подсказке, схимник мгновенно вспыхивал и так сильно гневался, что становилось просто невмоготу находиться с ним рядом. Того и гляди, гнева не стерпит и бросится на тебя с кулаками. 
      Болезненная психика отца Феодосия наводила на определённые размышления.
       По церковно-славянски читал он отвратительно. Скорее, читал по-хохлацки, чем по церковно-славянски. А его вычурная, а временами, прямо-таки, показательная неграмотность — мне казалась просто чудовищной. По своей слабой памяти, а так больше всего, по упрямству, не знал он, ни треб, ни храмовых Богослужений. И всё бы ничего, все мы вышли не из академий, если бы отец Феодосий не слишком упорствовал, а, с Божьей помощью, потихоньку учился. Куда там. Учиться он не желал и даже не думал о том. Владыка Виктор всё это прекрасно видел. Поэтому я ему ничего не сказал.
       Да и что тут скажешь?
       Когда архиерею оно, явно, виднее.
       Моё скорое иеромонашество не прошло незаметно.
       Оно удивило и обрадовало отца Валерия Рожнова [313]. Не поверив вначале слухам, он справился у секретаря Архиерейского Синода — отца Вениамина Жукова. И только, получив авторитетное подтверждение, запоздало поздравил. Конечно же, на наши отношения это нисколько не повлияло. Они оставались стабильно дружескими и по-прежнему, братскими. Хотя, кое-что в нём мне стало очень сильно не нравиться. Особенно не нравилось упорное дублирование своих электронных писем. Напишет корреспонденту письмо и тут же отошлёт его по многим рассылкам. Как же: «смотрите, мол, все, какой я правильный и разумный батюшка!». Эта его привычка часто ставила пишущих людей в неудобное положение. После столь наглядных и совсем уж непонятных рассылок не хотелось ему больше писать.
       Поздравил меня и родитель. Его поздравительное письмо стало настоящим откровением, а то и открытием. Отец писал, что никогда не отрицал существование Бога. О том, что всё ещё хорошо помнит, как в детстве ходил вместе с моим дедушкой в церковь. Как прилежно в храме молился, и от страха и радости плакал. Поздравляя с принятием высокого сана, он в конце письма слёзно каялся и просил прощение за все прошлые свои грехи и упрёки. Это родительское послание меня растрогало и взволновало до глубины души. И я долго его в бумагах хранил. Но потом, как водится, потерял. Потерял в постоянной служебной суете и частых своих переездах. Лишь только в памяти и сердце оно и осталось.
       Требная практика, с каждым днём, расширялась. За первые две седмицы я успел обойти и объездить почти весь город и многие окрестные станицы и хутора. Всего больше приходилось отпевать покойников. Освящать машины, дома и квартиры.
       Владыка с утра служил Панихиду. После же лёгкого завтрака и я приступал к своим требным обязанностям. Начинались они с крещения младенцев. После них, крестил и взрослых людей. Младенцев я погружал в широком и глубоком тазике. А взрослых — в бочке из нержавеющей стали. Для полного погружения взрослого человека ёмкости бочки хватало.
       Вскоре, я повенчал свою первую брачную пару. И из всех треб, мне оставалось исполнить соборование, исповедование и причастие на дому. Оставшиеся требы исполнял владыка Виктор. Попросить их себе, или же пойти с ним вместе к болящим людям, тогда в голову мне не пришло.
       О чём, позднее, я пожалел.
       Требное служение, хотя, иной раз и очень утомительно, однако весьма полезно и необходимо молодому священнику. При священническом становлении, его значение просто невозможно переоценить. Оно укрепляет молодого священника в вере. С невероятной быстротой ломает преграды в отношениях с мирскими людьми. Прибавляет смелости и уверенности. Углубляет и расширяет границы мистического мышления и сознания. И вместе с храмовыми Богослужениями, способствует проявлению дара Богопознания, дара любви и пастырско-отеческого чувства.
       Без обретения всех этих качеств — священнослужение невозможно.
       А сколько требы открывают священнику житейских явлений и тайн. К примеру, чего только я не наслушался и не навидался. Особенно при освящении домов и квартир. О том множестве вам не поведать и не рассказать. Маловеры или же просто любители чудес, походив вместе со мной, пусть и малое время, раскаялись, укрепились и уверовали бы в одночасье.
       Да и как не раскаяться, и не уверовать при столь явном и таком очевидном.
       Когда, после исповеди и причастия, безнадёжно больной и покинутый врачами человек — выздоравливает. Когда в доме и прямо на твоих глазах, невидимый бес с шумом выбрасывает из шкафа посуду. А после уничтожения магических и оккультных книг и освящения дома, бес убегает и больше не появляется. Когда у коровы неожиданно появляется горькое и зловонное молоко, а после молитвы — молоко снова становится вкусным и парным. Когда дом или квартиру невозможно продать, а после освящения – сразу же всё быстро и легко продаётся. А сколько случаев с освящёнными автомобилями…
       Прости меня, Господи, за многословие.
       На приходе люди очень меня полюбили. Я их тоже всей душой полюбил. Наши отношения ревность пока не вызывали. Ревность появилась потом.
       И я с лихвою познал её горечь.
       Перед скорым отъездом владыки, дни на приходе проходили в тревожных хлопотах – бумажной и преддорожной суете. Владыка собирался в Алексине кого-то рукополагать, поэтому захватил с собой и Чиновник архиерейского священнослужения. Все эти дни он видимо нервничал и волновался. Его состояние понятно и объяснимо. Владыке предстояло впервые увидеть всех священников и авторитетных мирян Южно-Российской епархии. И не только увидеть и как бы, очно и заново перезнакомиться, но и самому хотелось видней показаться в высоком епископском сане и должности правящего архиерея.
       Немощен и слаб человек. А от такой-то крестной тяжести и громадной ответственности, ещё и не так, занервничаешь и заволнуешься.
       Но не одно это его волновало.
       Епископ Виктор, не хуже меня (или кого-то другого), помнил, что на Руси встречают новых людей по одёжке. Одёжка-то, одёжкой. Тут, уж, какая ни есть. Да и как того ни желай, а себе свежую обнову — уже не сошьёшь и не скроешь. Не об одёжке его терзали волнения. Все волнения лежали в иной — психологической плоскости. Образно говоря, моему архиерею хотелось поймать и удержать в руках не только доступную всеми «синицу», но и «небесного», и малодоступного «журавля». То есть получить от предстоящего визита — ни много, ни мало — а всё. Хотелось, чтобы и епархиальное собрание завершилось знаково и успешно. И проводили его, как уж водится, с архиерейскими почестями, а главное — по уму.
       Вот с умом-то или, вернее, с мудростью и выходила загвоздочка.
       Владыка Виктор, почему-то, считал единственным мерилом своей архиерейской мудрости не совокупность богоугодных архипастырских дел, а количество опубликованных богословских и церковно-публицистических книг и статей. Оттого и архиерейская молитва, церковное строительство и ещё многое, и многое другое, отводилось им на второй, а то и на более дальний план. Только свои опубликованные работы он и считал тем основным богоугодным архипастырским делом, тем краеугольным камнем, на котором и сожиждется, ни много, ни мало, как само будущее воскрешение новой Руси [314].
       По архиерейскому замыслу, большинство работ ему ещё только предстояло написать. Не всё так просто вырисовывалось и с их публикацией.
       Авторской горечи и пессимизма у владыки хватало.
       Своего интернетного сайта епархия не имела. Открытие электронного узла упиралось в отсутствие ответственного специалиста. Сам компьютер уже в крестилке стоял. И владыка его, пусть и со скрипом, но всё же осваивал. Однако перспективы радужными ему не казались. Отсутствие епархиальной информационной площадки почти полностью хоронило его идею и ужасно портило настроение.
       Публиковаться владыке Виктору приходилось на электронных страницах православно-монархического портала «Меч и Трость». Этот информационный портал редактировал и издавал [315] видный московский писатель, и член РПЦЗ (В) – Владимир Георгиевич Черкасов – Георгиевский.
       Владимира Георгиевича хорошо помнил и я.
       Мы познакомились с ним ещё в конце девяностых годов в Амосовке, на приходе у отца Валерия Рожнова. И познакомились не сами по себе или, как бы, случайно, а по настоятельной инициативе и благословению батюшки – отца Валерия.
       Высокий и свиду уже не столь молодой, но с задорным и изучающе-пронзительным взглядом, матёрый московский писатель мне надолго запомнился. Приглянулась и его верная спутница жизни, и супруга Ирина Афанасьевна. Ирина приглянулась своей притягательной женственностью, неподдельной скромностью и русской неписаной красотой.
       На одного только Черкасова — Георгиевского и возлагались владыкой надежды. Кроме информационного портала «Меч и Трость» публиковаться ему было негде. «Меч и Трость», вскоре и стал тем краеугольным камнем, на котором и сожижделось, к большому сожалению — не желанное начало воскрешения новой Руси, а всего лишь — славное бренное время.
       Время – славы земной, человеческой.
       А потому и славы пустой, и сомнительной.
       Но это случилось позднее. Случилось потом. И происходило сие событие без моего прямого участия, влияния и душеприглядства.
       После отъезда владыки, на приходе ничего особенного не произошло. Всё продолжало идти своим прежним, обыденным чередом. И с Божьей помощью, а так же с помощью отца Феодосия и любвеобильных прихожан, мне удавалось справляться с временным настоятельством.
       Как ни странно, но отсутствие архиерея быстро избавило нас от излишней нервозности. Оно привнесло душевное умиротворение и намного упрочило служебно-деловое спокойствие. Требно-служебное рвение уводило от всего праздного и пустого. А полная занятость, вкупе с пламенным монашеским молением, отогнала многие греховные и непотребные мысли.
       Иеросхидиакон Феодосий, как мог, помогал. С диаконом намного легче служить. И он усердно старался. Зная его характерные особенности, я ни в чём ему не перечил и ничему его не учил. Так мы и прослужили с ним мирно, до самого приезда владыки.
       С возвращением же правящего архиерея меня ожидало уже совсем иное и совершенно неожиданное послушание. Оно зародилось не здесь, а в Алексине. Настоятелю Воронежского прихода — протоиерею Иоанну Крамаренко срочно потребовался второй священник.
       По благословению владыки Виктора, мне и предстояло им стать.
+ + +
       И всё же, детушки мои дорогие, прежде чем приступить к дальнейшему повествованию, поведаю вам об одном удивительном и чудесном случае (ни на какие выводы не претендующим), произошедшем со мною на второй день, после отъезда владыки. Признаюсь, не вдруг и далеко не сразу, решился я на эту публичную исповедь. Решение сие не такое простое. Сомнения и сейчас ещё мучают душу, и будоражат мысли. С Божьей помощью, всё же, поведаю. И как было тогда, по порядку я всё расскажу.
       А вы уж прочтите, подумайте и не обезсудьте.
       На второй день, после отъезда владыки, в храм приехал молодой человек и попросил меня поисповедовать и причастить его очень больную и уже умирающую мать – рабу Божью Надежду. Исповедь и причащение умирающего человека для священника – дело святое. И Божественная Литургия прекращается для него. Понимая это прекрасно, начал я торопливо собираться в дорогу. Положил в старую требную сумку: Евангелие, Требник, дароносицу, распятие, облачение, свечечки, лжицу, воду святую, вино. Всё нашёл. И всё положил. А вот Святые Дары, никак, найти не могу.
       Где только я Их не искал.
       И на Престоле, и на Жертвеннике и в сумке владыки…
       Нет нигде! И всё тут. Что же делать? А время не ждёт. Человек умирает! И умирает без исповеди и причастия по моей нерадивости, а то и смертной вине. Что же делать? Как быть? Молодой человек уже дважды справлялся. Совесть замучила. И я грешный поник, растерялся. «Почему же я не спросил о Дарах владыку Виктора?» — терзал сердце и душу запоздалый вопрос.
       «Господи! Помоги!» — прокричала душа.
       Господь смиловался и помог.
       В алтаре я налил полную дароносную Чашу вина. Стал перед Горним местом на колени. И Всемогущему Богу сердечно, и слёзно взмолился.
       «Господи! Прости и помилуй меня окаянного! По Твоей великой любви прошу Тебя! Умоляю! Ты можешь всё! Человек без Тебя умирает! Помоги моему пастырскому невежеству и неумению! Претвори вино сие виноградное в Кровь Твою Всесвятую!».
       И вот тут, родненькие мои и произошло то великое чудо, от которого мысленно, всё ещё, содрогаюсь и душой трепещу.
       На моих глазах, вино за секунду загустело и покрылось тоненькой кровяной плёночкой. Претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову происходит на Божественной Литургии, при таинстве Евхаристии, во время евхаристического канона. И только. Однако в дароносной малюсенькой Чаше я видел не вино уже, а Христову претворенную Кровь.
       С Ней и поехал к страдалице.
       Исповедал и причастил.
       Возвращаясь назад, сын обречённо обмолвился, что если мать его вскоре умрёт, то он приедет за мной отпевать. После, Богу и владыке я каялся. И о Надежде справлялся. В ответ услышал, что из нашего храма её никто не отпевал…
      
      
ГЛАВА   ТРЕТЬЯ
На катакомбном приходе.
 
 
                        Всего насмотрелся я в суетные дни мои:
праведник гибнет в праведности своей;
нечестивый живет долго в нечестии своем.
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 7:15).
       В свои суетные и мирские дни, в Воронеже мне приходилось бывать. Правда, проездом и очень, и очень давно. Знавал я этот город больше по книгам и по людям святым. Как-то, Бог миловал и в лихое советское время, ни один из областных центров центрально-чернозёмной зоны не переименовывался. Все города остались при своих законных, родовых именах. Воронеж негласно считался столицей ЦЧО. И трудно сказать, почему? Может быть, из-за лучше развитой военной и гражданской промышленности и как следствие, большего населения. А может быть и по другой причине.
       От Воронежской древности в памяти почти ничего не осталось. А четыреста или пятьсот лет времени, это не срок для губернского города Российской Империи. Своей историей Воронеж прославился немного позднее. Он стал чаще упоминаться в реформаторскую эпоху Петра Великого. Именно здесь Православный Император заложил основу флота Российского. И на какое-то время, Воронеж являлся форпостом южной политики Петра I. Тихий Дон огибает город с юго-западной стороны. И он достаточно широк и глубок. Отсюда и начинались знаменитые Петровские походы на Азов, и в другие места. Со святой воронежской земли шло интенсивное освоение Юга и позднее, всего Северного Кавказа.
       В наше время развелось много критиков политики Петра I. Впрочем и раньше её с избытком хватало. Сильная и властная личность Императора Петра Алексеевича и дела его славные, не оставляли и не оставляют места для равнодушия. И спустя триста лет, не утихают словесные и постраничные баталии о том громком времени. Наслушаешься и начитаешься тех «научных» фактов и аргументаций от спорящих сторон, и голова пойдёт кругом. Невоцерковлённому человеку очень сложно определить истину. Порой, кажется, что правы все. До чего же, умно и хитро спорят.
       Убеждён, что русский православный человек должен смотреть на Императора Петра Алексеевича и его самодержные дела глазами святого святителя нашего — Митрофания Воронежского.
       Иные же взгляды — все от лукавого!
       В Воронеж я приехал пассажирским поездом Новороссийск – Москва. Числа теперь уж не помню. Помню, что на первый день Великого Поста. От железнодорожного вокзала и до нового места послушания я добрался на такси. С трудом, но добрался. Таксист никак не мог найти указанного адреса. Храм «спрятался» недалеко от набережной Воронежского «моря». И значился по адресу — улицы Песчаной I. От набережной эта улица поднималась круто вверх и через сотню метров упиралась в отвесный обрыв. Если бы не православный храм и пара — тройка ветхих домов, то её и улицей-то назвать бы нельзя. По ландшафтному виду она походила больше на овраг или глубокую и широкую промоину.
       Сам храм «пришвартовался» с левой стороны улицы и со стороны «морской» набережной, он здорово смахивал на старинный Петровский корабль. Разве, что без парусов и не из дерева, а из камня [316]. От бетонно-блочного забора и каменного храма веяло приятной древней надёжностью. И это меня удивило. Так как, от отца Валерия знал, что храм совсем недавно построен.
       Пройдя через «катакомбный» лабиринт навесов и поворотов, я очутился перед парадным крыльцом, умело сработанным из листового железа. Перед крыльцом я остановился и чутче прислушался. Сквозь закрытые двери храма доносилось протяжное церковное пение. Стучать в дверь мне показалось не с руки. Первый день Великого Поста. Люди молятся. Мешать им не стал. Не долго раздумывая, я завернул за угол храма и вошёл в него через боковой вход. Скорее всего, им здесь и пользовались. В коридорной полутемноте я тут же наткнулся на какие-то мешки. Мешки, не то, с картошкой, не то, с мукой. В нос легонько ударило сырой затхлостью, гниющими овощами и ещё кислой капустой.
       Подвинув дорожную сумку ближе к стенке, я начал искать выходы в храм. И вскоре их обнаружил. Прежде чем показаться отцу-настоятелю и его прихожанам, впотьмах переоблачился. Надел монашескую мантию и чёрный клобук.
       В таком виде я и поднялся в притвор.
       Признаюсь, никогда не считал (и не считаю) себя эстетом, ценителем или же специалистом православной храмовой архитектуры. Хотя и повидал великое множество храмов. И древних построек, и совсем молодых. Русь ещё не окончательно растратила свою изумительную храмовую старину и не до конца истощилась народными умельцами. Есть ещё, что потрогать, послушать и повидать. Конечно же, всё новое, это не то, что прошлое. И дух уже не тот, и большинство строительных технологий безвозвратно утеряно. А от того и качество строительства (реставрации) — на порядок, а то и на два — ниже.
       С церковного притвора моему взору открылся весь внутренний вид храма. Открылось его настоящее лицо и убранство. При очевидной скудности церковного облачения и позолот, а так же отсутствия, каких бы то ни было, мозаик и украшений, храм, всё же, дышал намоленностью и теплом. Это чувствовалось. И всё остальное уже не имело никакого значения.
       На подсвечниках и паникадиле ярко горели свечи. Теплились лампадки у образов. И в воздухе хорошо пахло ладаном, и свежим воском.
       Ближе к амвону плотно стояли пожилые люди со свечками. А по средине, у аналоя возвышался и сам батюшка-настоятель. «Помилуй мя, Боже, помилуй мя» — доносилось до моих ушей и души. В храме начинался читать Великий Покаянный Канон святого Андрея Критского. Молились в основном женщины. Но, присмотревшись внимательней, заметил и нескольких молодых людей.
       Оставаться дольше в притворе не имело смысла. Перекрестившись и набравшись храбрости, я начал двигаться вглубь. Монашеское облачение производило должное впечатление. Люди передо мной расступались, давая проход к отцу-настоятелю.
       К нему я и направлялся.
       — Ты, кто? – едва слышно прошептал мне на ухо отец Иоанн.
       — Иеромонах Дамаскин, — так же тихо ответил я настоятелю. И следом, ему пояснил. – От владыки Виктора из Славянска-на-Кубани.
       Отец Иоанн удовлетворённо кивнул головой.
       — Помоги мне читать канон. На сегодня, я уже очень устал. А читать ещё долго.
       Так, по очереди, мы стали читать с ним Покаянный Канон святого Андрея. Я сразу же приноровился к клиросу и поющим прихожанам.
       И молитва пошла у нас легче и задушевнее.
       После окончания молитвы, я передал отцу Иоанну бумагу от владыки Виктора. В бумаге говорилось о моём назначении на Воронежский приход вторым священником. Настоятель о чём-то спросил. Я смиренно ответил. Ко мне начали подходить люди под благословение. Жизнь вступала в свою пастырскую колею. Мне показали мою келью и принесли дорожную сумку.
       Первое знакомство закончилось.
       В первую постовую седмицу отец-настоятель ввёл на приходе очень жёсткие правила. Меня то удивило, что трое суток, от начала поста, отец Иоанн благословил от пищи ничего не вкушать и ни грамма не пить даже воду. Прихожане должны были только молиться и почти что не спать. Я не помнил, как там и что там положено по Уставу, но, в сравнении со Славянским приходом, такие порядки мне показались драконовскими. Посудите сами, подросток Лёша- пономарь, буквально, ходил по пятам отца Иоанна и слёзно просил его отеческого благословения, хоть немножко водицы испить.
       Как известно, со своим уставом в чужие монастыри не ходят. И хотя этот «монастырь» становился уже и моим, однако отцу-настоятелю я ни в чём не перечил. Всю седмицу мы усердно постились, молились. Дни походили один на другой. И всё же, эти первые трое суток, свободных от пищи насущной и от воды, мне, почему-то, сильнее запомнились.
       Каюсь!
       В последнюю ночь, такого сухого поста, я не выдержал. Как-то, забылся и с удовольствием напился холодной водички.
       Отслужив первую седмицу Великого Поста, отец Иоанн, по-братски, со мной распрощался и укатил далеко на восток, в город Новосибирск. Я же остался один на приходе. И всё бы ничего. С Божьей помощью, глядишь бы и сдюжил. Если бы, за эту седмицу, отец-настоятель не успел «разругаться» [317] с приходским регентом и уставщиком — иноком Диодором (Пашенцевым). Скандал возник после того, как протоиерей Иоанн Крамаренко отказался читать на Божественной Литургии молитву — «О спасении России». За этот отказ, инок Диодор обвинил его в антимонархизме и демонстративно покинул клирос. Проще говоря, протоиерей Иоанн уехал, а весь приход и я остались без регента и уставщика.
       Как я ни молил и ни упрашивал инока Диодора, на клиросе он так и не появился. Тут следует пояснить вам, детушки и немного обширнее поведать о самом иноке Диодоре. Спрос с этого человека небольшой. Ибо, карликом он на свет народился. Постоянно и тяжко болел. И переносил все тяготы своего больного, малого и бренного тела с христианским смирением и очень, и очень достойно.
       Лет десять он подвизался в храмах Московской патриархии. Вволю насмотревшись там отступлений и всяческого непристойства, кинулся инок искать правды Божьей на стороне. Случилось это прозрение с ним в конце восьмидесятых годов прошлого века. И если помните, тогда многие верующие люди из Московской патриархии, пошли по такому ж пути. Искал Диодор правду не один. Куда ему одному, по своей-то немощи. Искал Диодор Церковь Божью вместе с инокиней Агафоникой. И после долгих мытарств и скитаний, Церковь Божью они разыскали, то есть нашли.
       Не иначе, как по Божескому промыслу, оказались они в Русской Православной Церкви Заграницей. Инок Диодор и инокиня Агафоника. Кто же знал, о грядущих и скорых расколах! Да, хоть бы и знали, всё равно, деваться-то некуда.
       Скорбям и болезням вопреки, иноку Диодору удалось приобрести не только знания церковно-уставного характера, но и знания общецерковные. Помимо набожности и намоленности, выделялся он ещё и приличной начитанностью, умением анализировать, те ли иные, события и как следствие, убеждать оппонента. Его келья примыкала к моей, и после мы часто сходились с ним в богословских баталиях. Тому поспособствовал и его неожиданный переход к расколоначальнику – ныне покойному — Лавру. Снабжал он меня и интересными книгами из своей личной библиотечки.
       Служить без клироса невозможно.
       Делать нечего.
       Пришлось бить челом владыке Виктору и просить у него регента – Татьяну. Владыка Виктор откликнулся и вскорости, регент приехала.
       Воронежский приход слыл катакомбным. Многие его прихожане, от роду и по наследству от своих родителей, никогда не признавали Московскую патриархию за церковь. В советское время они молились тайком от властей, катакомбно. До лаврского раскола, в одном только городе Воронеже насчитывалось около тысячи таких исповедников.
       После же раскола, люди разбрелись по разным церковным юрисдикциям. Кто подался к грекам. Меньшее число согласилось с Лавром. Другие примкнули к лазаревской РИПЦе. Некоторые ушли в МП. Имелись и такие люди, кто, вообще, во всём разочаровался и ушёл в безбожество. Мои же «новые» прихожане остались верными митрополиту Виталию (Устинову).
       С приездом регента душа почти успокоилась. На постовых седмицах я служил две или три Литургии. И каждый Божий день — Панихиды, Молебны и другие требы. Дважды отслужил чин Елеосвящения или Соборования. Знаний и пастырского опыта не хватало. Их нехватка остро мной ощущалась. Правда, протоиерей Иоанн немного успел меня подучить и в храмовых службах я уже не так сильно терялся, как раньше. Хотя, всё ещё и допускал невольные промахи и ошибки.
       Катакомбный приход, от Славянского, отличался ещё и тем, что некоторые его старые прихожане знали церковные службы лучше меня. Без году неделя священства. Неопытность. Вполне понятно моё отставание. И всё бы ничего. Если бы только каждая служебная ошибка не комментировалась и громогласно не исправлялась. Поначалу меня это очень сильно смущало и повергало в глубокий стыд. Выкрики в храме мешали служению. Пришлось особо ревнительных дедушек и бабушек попросить поумерить свой пыл. И если уж подсказывать, то подсказывать до службы или, в крайнем случае, после неё. Слава Богу, я быстро учился и со временем, уже никто и ничего не подсказывал.
       Сложности убавлялись.
       Но не так быстро, как хотелось бы.
       Просфоры выпекала благочестивая и аккуратная прихожанка Анкулина. Она же продавала и свечи, с любовью отлитые иноком Диодором [318]. Со свечами вначале случился конфуз. Перед началом Литургии, ни о чём, не подозревая, я взял у Анкулины двадцать две больших свечи и поставил их на паникадило. Отслужил, с Божьей помощью, Литургию. И собрался, было, уже идти в свою келью отдыхать. Как подходит ко мне сестра во Христе Анкулина и тихим голосом говорит.
       — Батюшка, а вы не забыли, что должны в кассу сто семьдесят два рубля.
       — За что? – спросил я удивлённо.
       — Вы брали свечи, а деньги в кассу не положили.
       — Я же поставил их на паникадило.
       — Ну и что.
       — И что, я теперь при каждой службе должен платить вам за свечи?
       — Да. У нас такой порядок, — спокойно ответила Анкулина.
       — Но у меня, ведь, нет денег. И откуда они появятся?
       — Этого я не знаю.
       «Что же делать?» — подумалось мне – «ну и порядочки». Неожиданно меня осенило.
       — А куда вы деваете вырученные деньги? – спросил я уже с интересом.
       — Покупаю муку на просфоры и плачу за свечи иноку Диодору. А все оставшиеся деньги отдаю отцу-настоятелю Иоанну.
       — Так, поступайте так и дальше. Отца-настоятеля нет. Поэтому деньги отдавайте временно мне. А из них я уже буду вам платить за паникадильные свечи. Так вас устроит?
       — Устроит, — согласилась со мною просфорница.
       Свободных денег в кассе оставалось немного. И всё же, их оставалось достаточно. Хватало и на паникадильные свечи, и на налоговые выплаты, и на продукты питания. Свечи Диодор отливал большого стандарта. Храму он продавал по четыре рубля за свечку. А храм продавал прихожанам по восемь. В патриархийных воронежских храмах подобные свечи стоили вполовину дороже. Не говоря уже об их качестве. Качеством они отличались в худшую сторону.
       В жертвенной кружке обретались мною копейки. Оно и понятно. С мизерной стариковской пенсии большие рубли не пожертвуешь.
       Великим Постом в храме молилось много людей, хотя и заметно меньше, чем в Славянске-на-Кубани. Как известно, катакомбность предрасполагает не только к скрытности, но и своего рода, избирательности. Отсюда и духовная подозрительность, и человеческая осторожность. В миллионном городе о православном зарубежном приходе почти ничего не знали, а то и вовсе не слышали. Что говорить об остальных, если и рядом живущие жители считали нас сектой, раскольниками или даже баптистами.
       Служить приходилось здесь чаще. И служил я теперь не «по-славянски», не «по-кубански», а с катакомбным «налётом» или «душком». То есть более чинно, без спешки, трепетно и размеренно. Несмотря на частые храмовые службы, свободного времени оставалось достаточно. Треб в городе почти никаких, а Молебны и Панихиды – дело не слишком и долгое.
       Прихожане тоже видимо отличались. Отличались и годами, и отсутствием всяческой светскости. Великим Постом в Воронеж приезжали из разных городов и весей. И не только по Воронежской области. Здесь я познакомился с паломниками из Саратовской, Волгоградской, Ростовской, Белгородской, Липецкой, Тамбовской, Брянской, Харьковской и некоторых других областей.
       Многие из них не имели никаких проездных документов. И без них добирались по-разному. Кто на поезде, на автобусе. А кто и просто пришёл в город пешком. Молитва в пути у людей теплилась и не угасала. Для большинства «ходоков», великопостное говение ожидалось, как великий праздник. Как блаженное удаление от мирской суеты и почти полное очищение от грехов.
       И готовились они к говению не сегодня и не вчера, а ещё с прошлой Пасхи.
       От этих смиреннейших православных христиан веяло, какой-то, особой покорностью, русскостью и святоотечностью. Веяло любовью и человеческой теплотой. Свиду они казались совершенно незащищёнными от апостасного мира. Одним своим присутствием, если угодно, наличием, эти люди заставляли меня удивляться, и разводить в стороны руками. В их чудосохранность не очень-то верилось. И всё же, вот они! Предо мною! Такие живые! И всё ещё есть!
       Многого чего они порассказали. Оказывается, есть в России целые хутора и деревни безпаспортников. Советская власть их помучила, помучила, а потом, взяла и отстала. Будто махнула костлявой рукой: «а, ну вас, живите, как сами хотите». Божьи люди от такой властной «щедрости» не растерялись. И раньше-то жили по-христиански, а не по-советски.
       А теперь-то…
       Слава Богу, не пропали. И до сего дня живут с Божьей помощью. Живут по правде-старинке. Душа в сыть и молитвой питается, а всё остальное – по милости Божьей. Да — от трудов своих праведных. Пашут землицу. Держат птицу, скотинку. И живут себе горя не знаючи, и псалмы припеваючи. Им я, чем-то, понравился. Приглашали к себе отцом-батюшкой.  
       До самого Светлого Христова Воскресения, я так надеялся на приезд отца-настоятеля. Пасхальная служба мной ещё не служилась. Оттого и оторопь немножко брала. Вот и надеялся на помощь опытного отца-настоятеля. Напрасно надеялся.
       Отец Иоанн на посту задержался [319].
       Подсказать особенно некому. Если бы не инок Диодор, спаси его, Господи, то не знаю, чем бы всё и закончилось. Вместе с Диодором мы несколько раз разобрали всю Пасхальную службу. Знания и уверенность появились. Но одно дело – теория и совсем другое – служебная практика. Волнения и сомнения всё ещё оставались. И исчезли они лишь после великого Праздника.
       За две седмицы до Пасхи, мой регент Татьяна уехала. Но приход без регента и поющего клироса не остался. Вместо Татьяны, Господь послал нам Валентину (Шахтинскую) [320]. Валентина долго и тяжко болела, потому я её не знал и не видел. Эта стойкая женщина меня очень порадовала, и удивила. Она проживала на глухом казачьем хуторе в Волгоградской области. Эти несколько сот километров до храма её сильно изматывали. Тут и молодому человеку, такой дороги и дали не выдержать. А свет — Валентиночка наша — выдерживала. На плохую дорогу и болячки не сетовала. На жизнь тяжкую, не роптала. И в Божий храм добиралась ко времени, и на каждую службу. С открытым русским лицом. С чудесной косой до самой земли. Она пела на клиросе так, что дух мой захватывало. И кажется, вместе с душой уносило на небо. Пела она чудно. Пела неслыханно. Да и службу вела не с учёностью, а по данному от Бога таланту.
       С нею и певчими, с Ангелами и   прихожанами, мы и встретили Светлое Христово Воскресение – Пасху Господню.
       Храм наполнился верующими людьми. Среди них выделялось несколько человек и в разной казачьей форме. В казачьих чинах я не особенно-то разбираюсь. Но в полковничьем разобрался. После, с тем полковником мы познакомились. Им оказался казак по фамилии Болотин. Держался он очень почтительно, всячески подчёркивая своё уважение к духовному сану.
       Моя первая пасхальная служба прошла изумительно. Прошла на высочайшем духовном подъёме. «Христос Воскресе!» — с великой и торжественной радостью, вещал я с солеи и амвона, а так же при частом каждении храма. «Воистину Воскресе!» — с такой же ответной радостью подтверждали сию непреложную Истину православные христиане.
       До пяти часов утра звучали в храме эти святые слова. И все мы – Божьи дети — радовались встрече Светлого Христова Воскресения. Утром, как водится — разговелись. Пасха в душе продолжалась и дальше. И Её свет всё горел, горел…
       На Светлой седмице я и познакомился с казачьим полковником Болотиным, и всеми остальными воронежскими казаками нашего прихода. И не только нашего. О современных казаках и современном казачестве есть смысл сказать особо и сказать шире. Как вы заметили, говоря на эту тему, автор ни одного слова не взял в кавычки. За что меня часто сегодня ругают. И всё же, я продолжаю считать не своего ума делом по поводу казачьей легитимности, правильности производства и тому подобное.
       Как архипастыря, меня волнуют и интересуют совсем другие казачьи аспекты. Чистота веры этих людей. Их отношение к нынешней власти. С каких позиций они смотрят на наше историческое прошлое [321]. И что они хотят иметь от грядущего времени. В вопросах казачества новичком я себя не считал. Ибо, к воронежскому периоду времени, уже имел опыт общения с кубанскими казаками.
       Опыт воронежского общения (а, забегая вперёд и опыт московского общения) лишь усилил, а затем и подтвердил правильность моих первоначальных выводов. Если говорить о вере, то у казаков она настолько гипертрофированна, настолько изменена и искажена, что считать их истинно православными христианами было бы серьёзнейшей ошибкой и глубочайшим заблуждением.
       Опять же, речь не обо всех, а о многих.
       На фоне показной ненависти к жидам и жидовству, некоторые из казаков, будто совсем выжили из ума и дожились до полного отрицания Ветхого Завета. Считая Ветхозаветные Книги Священного Писания не неотрывной частью христианского вероучения, а чисто жидовской верой, привнесённой в Россию извне. И привнесённой не просто так, по случайности или ради простого любопытства, а не иначе, как специально, то есть с определёнными и далеко идущими антирусскими целями.
       По этим же причинам, отдельные казачествующие лица пошли ещё дальше. Они додумались, ни много, ни мало, как до признания славянского языческого вероучения. И додумались не шутки ради, а для вполне серьёзного построения на нём современной жизненной философии. Язычество киевских великих князей Олега Вещего и Святослава Игоревича они связали с победами над войсками Византийской империи и уничтожением Хазарского каганата. Поставили его во главу угла. И возвели в ранг непререкаемого теологического авторитета (примера), на котором, якобы и должна строиться жизнь современной и будущей России.      
       Кто-то остался в староверии и часто, в его безпоповских и осектантившихся формах. Большинство — признают Московскую патриархию. Реже — Зарубежную Церковь или те юрисдикции, взявшие от Неё своё начало или же начало от Церкви Катакомбной. Все остальные казаки, вообще, запутались в вере. И спроси их о ней, они и сами себе не ответят, како веруют.
       Церковное веростояние — определяет отношение казачества к нынешней власти. Можно сказать и наоборот. Отношение к нынешней власти — определяет их церковное веростояние. Во властном же смысле, объединяет казачество одно – стремление оторвать от властей, как можно больше лакомых кусков и кусочков. И совсем неважно, что это будут за подачки; землица ли, брошенные и полуразграбленные производства, ветхие общественные здания, пропуск в мелкий бизнес…
       Сумев создать иерархическую структуру, а следом за ней и выстроить, пусть и шаткую, но, всё же, полувоенную организацию, казачество предстало определённой общественной силой. С этой силой власть вынуждена сегодня считаться. Она и считается, ввиде шутовского заигрывания; восхваления в СМИ, шумных банкетных приёмов, пустых награждений и прочих незначительных услуг и мелких подачек. Боясь, всего и вся, а, также насмехаясь и глумясь над славной казачьей историей, власть пошла ещё дальше. Она не только прикормила казачьих авторитетов и атаманов, но многих из них, сама же назначила.
       И в большинстве своём, назначила не из тех, кто наиболее правильно мыслит и верует [322], а из жидовствующих, а то и прямых потомков евреев.
       К историческому и традиционному прошлому у казаков, примерно, такое же отношение, как и к вере. В головах и умах перемешано столько всего, что и писать о том затруднительно. При царе-батюшке казачество служило Царю и Отечеству. В связи с этим, возникает вполне уместный вопрос. Если существует сегодня казачество, то, кому оно служит? Царя нет. Отечество уже не в опасности, а, по факту и сути своей, выброшено на свалку истории. Власть в руках у жидов и поджидков. Тогда, кому и какому отечеству служит казачество? И что оно хочет от грядущего времени?
       С последним вопросом возникает ещё один виток разномыслия. Однако по православному и этот виток мыслей сложиться не может. Почему? Да, потому, что невоцерковлённость не даёт им прочной основы для понимания и исповедания Истины.
       В казачестве теперь много говорят о царе [323]. Но, вот о каком царе идёт речь? Это ещё, тот (и отнюдь не праздный) вопрос. Чаще всего, говорят, вообще, о царе. То есть о любом царе, и царстве любом и абстрактном. И совсем необязательно говорят, о царе-батюшке православном. Хотя, есть упоминания и о нём. Как же, не без крохоток истины…
       Можно ещё долго писать о казачестве, и писать в, том же самом, аналитическом и критическом смысле или ключе. К сожалению, казачество (как и многие другие русские люди) не понимает, что без благословения Церкви – все, даже благие, мысли и дела – пусты и никчменны. Прошу понять меня правильно, я не отделяю казачество от общества всего остального.
       «Выделяю» – так сказать будет правильней.
       И всё же, чтобы мы ни говорили или ни писали критического, и отрицательного о казачестве и казаках, следует признать, что на фоне всеобщего отпадения от Церкви Христовой, духовного упадка и почти полного людского безразличия, казачество — на сегодня — является, всё ещё, полуживой духовной и вполне плотяной человеческой тканью. Признавая это, мы признаём и надежду на возрождение русского былого казачества. И как следствие, верим в воскрешение в казачьих умах и сердцах Православной Веры, Православного Императора и Православной Российской Империи.
       Российская Православная Церковь готова помочь любому человеку обрести Истину и взойти на Корабль Спасения. В том числе, помочь тем, кто считает себя казаком. Покаянное воцерковление, по милости Божьей, даст нам возможность воскрешения попранной в 1917 году справедливости. Для того мы, в частности, тоже живём, дышим воздухом и существуем на этой грешной земле.
       От воронежских приходских казаков я многое чего почерпнул и узнал. Они открыли мне глаза на разномножество современного казачества. Рассказали о тех общественных событиях, которые происходили или, всё ещё, происходят в городе. О крестных ходах. О своей борьбе за исторические места и названия. Эти люди поведали мне о казачьей и личной жизни, о текущих делах.
       Их жизнь и дела меня заинтересовали и увлекли. Видя мой неподдельный интерес к ним, они стали чаще приходить в храм и больше молиться. Предложили, в дополнение к храмовым службам, служить ещё и молебен с акафистом святому Царю-мученику Николаю. Я подумал: — «а, почему бы и нет?» И с радостью согласился на их предложение. Так, после воскресной Литургии, мы начали вместе молиться Богу и просить перед Ним заступничества у святого Царя-мученика Николая.
       Вскоре, о воскресных молебнах узнали и другие прихожане. Они попросились в них поучаствовать. Монархисты, русские националисты и просто желающие помолиться. Дискуссий или спокойных полемических разговоров у нас не получилось. Слишком разные люди сошлись по характеру и мировоззрению. Но это и не такая большая беда. Слава Богу, за всё! 
       А характер и разномыслие молиться нам не мешали.
       Посещали храм и прихожане из других церковных юрисдикций. Особенно те из них, кто ещё совсем недавно молился в единой Зарубежной Церкви. Память их мучила. И душа всё просилась обратно. Впрочем, прошлое кровоточило и мучило всех.
        Зачастили к иноку Диодору и иереи — Вадим Пахомов из Курска, и Олег Миронов из Воронежа. Иерея Вадима Пахомова я помнил ещё по мирскому прошлому. Окончив Курский медицинский институт, он работал где-то в Курске врачом. И вместе с другими врачами окормлялся на Троицком приходе отца Льва Лебедева. Несколько раз, я видел его и на службах в Амосовке. Но ничто большее тогда нас не связывало. Разве что общее кандидатство на рукоположение.
       Наши пути разошлись.
       И пока я мытарился в поисках духовных поводырей, а потом годами читал Псалтирь по покойникам, Вадима Пахомова быстренько рукоположили и направили в помощь к отцу Иоанну Крамаренко. Год он с Курска поездил и здесь послужил. Но, вскоре, дороги клирик не выдержал [324] и покинул Воронеж. И если бы только Воронеж. После расколов, отец Вадим отвёрг и сам факт существования Русской Поместной Церкви, перейдя в один из Синодов греческой юрисдикции. Однако приход и город Воронеж он не забыл. Проведывал инока Диодора, и помнил всех прихожан.
       В отличие от отца Вадима, иерея Олега Миронова мне раньше видеть не доводилось. Хотя и что-то слышал о нём. Более полную информацию предоставил отец Валерий Рожнов. Рукоположенник архиепископа Лавра (Шкурло), отец Олег, какое-то время, начальствовал на строящемся в Москве подворье РПЦЗ. Ясно, что на такую должность совсем уж случайного человека не поставят. По своей греховности, я полагал, что не зря сей батюшка в таком фаворе. И как оказалось, ошибочно полагал. К Лавру отец Олег не пошёл. А, так же, как и иерей Вадим, и многие другие священники, переметнулся к вездесущим грекам. Работал он в одном из вузов города, совмещая пастырское служение с преподаванием.
       Столь подробный рассказ о Вадиме Пахомове и Олеге Миронове не случаен. Именно, от них я узнал о спорных статьях владыки Виктора. И именно, с ними у меня завязалась серьёзная полемика по их содержанию и защите автора. Обличал работы владыки, в основном, отец Вадим. Отец же Олег занял более осторожную и умеренную позицию. Инок Диодор вначале поддерживал сторону отца Вадима. Но после того как батюшка обнаружил себя убеждённым антимонархистом, инок к нему охладел, потерял интерес и стал чутче прислушиваться к моему мнению или же к мнению отца Олега.
       Следует сказать, что наша полемика не выходила за рамки приличия и нетерпимости. Каждый старался строить аргументацию очень корректно и уважительно, нисколько не ущемляя человеческое достоинство, как автора, так и своего оппонента. По своей халатной безпечности и наивности, я тогда не думал и не предполагал, что наши полемические беседы, это, своего рода, прелюдия или разведка «боем» перед грядущими богословскими и иного рода, баталиями.
       И они не заставили себя долго ожидать.
       После возвращения из Сибири настоятеля — протоиерея Иоанна, и отпразднования Святой Троицы, наш храм посетила [325] солидная делегация «русских греков», во главе с иереем Александром Павпертовым. Все лица были знакомые. С отцом Александром мы познакомились лет пять тому назад. И познакомились у, всё того же, отца Валерия Рожнова, в Курской области. Он с отличием закончил Московскую духовную академию. Образованием заметно кичился, и всячески его подчёркивал и выставлял напоказ. Он-то и являлся идейным вдохновителем, и организатором непризнания РПЦЗ (В), и перехода в Синод греческой юрисдикции (если не ошибаюсь, Синода митрополита Калинника) значительного количества священников и прихожан Курско-Белгородского, и Воронежского благочиний РПЦЗ. 
       Об Александре Павпертове я долго распространяться не хочу и не стану. Скажу только, что это тот самый человек, который, без спросу, читал мои письма к отцу Валерию Рожнову. И именно, его же, за невоспитанность (если не хамство) «вытурил» из Парижа отец Вениамин Жуков.
       Помимо отцов: Александра, Вадима и Олега в «греческую» делегацию вошёл и иеромонах Амвросий (Посохов) из Белгорода. Иеромонах Амвросий прославился тем, что ещё в свою бытность секретарём Белгородской епархии Московской патриархии, демонстративно и прилюдно отказался от столь высокой и хлебной должности, перейдя в РПЦЗ.
       А произошло это так.
       Любитель застолий и известный в Черноземье, выпивоха — епископ Иоанн (Попов) [326], на одном из очередных банкетных излияний, попросил своего непьющего иеромонаха — секретаря выпить стакан водки за его архипастырское здоровье. Иеромонах Амвросий (Посохов) долго всё отнёкивался и уклонялся от просьбы правящего архиерея. И какое-то время, ему удавалось избегать ненавистного водочного стакана. Но, вскоре, епископ Иоанн (Попов) изрядно подпил, и в сильном подпитии, стал всё громче и громче настаивать, и даже приказывать молодому иеромонаху выпить водку.
       Выпить водку и всё тут.
       Люди начали обращать внимание на пьяное и капризное приставание епископа к иеромонаху, не до конца понимая первопричину. Назревал скандал. Отцу Амвросию ничего не оставалось делать, как подняться со своего места, взять стакан с водкой в руку и под внимание многочисленных слушателей и слушательниц, произнести следующий (ставшим потом притчей во языцех) тост.
       — Ваше Преосвященство! Вам и мне известно, что послушание превыше даже поста и молитвы. Так и быть, по послушанию я выпью эту злосчастную водку. Но прежде, чем выпить, вам и всему присутствующему здесь люду, скажу — знай я заранее, что вы такой дурак и пьяница – никогда бы не согласился на священническое рукоположение и эту треклятую должность.
       Отец Амвросий опрокинул водку в рот и покинул банкет. Покинул своего правящего архиерея. А немного позднее, ушёл и из Московской патриархии.
       Вот, такая, по составу и духу, «греческая» делегации посетила наш храм.
       Цель посещения ясна и понятна. Она обозначилась после первых же вступительных слов. Люди не просто пришли в гости, а пришли вербовать нас в свою юрисдикцию. И поскольку моё сопротивление получилось конкретным, на меня они и набросились.
       Положение осложнилось ещё и тем, что на «греческую» сторону легко перешёл Диодор. Протоиерей же Иоанн, своим упорным молчанием, тоже им поспособствовал. И, по сути, я оказался со всеми один на один. Слава Богу, что един Господь — не бросил и не покинул меня окаянного! Без помощи Господа, не знал бы, что молвить и как дальше мне быть.
       Представьте себе!
       Все люди образованные. А некоторые даже с фундаментальным богословским образованием и с выверенной логикой мышления. С большой полемической практикой. В конце, концов – со своей демагогией. И все против меня одного – вчерашнего деревенского увальня и недотёпы. Тяжеловато пришлось мне от них отбиваться. И если бы не владыкины ляпсусы и недочёты…
       Господи! Сколько же их у него!?
       Особенно злорадствовал и брызжал слюной отец Александр Павпертов. Он сидел со мной рядом на старом потёртом диване. И всё ёрзал на нём туда и сюда. От усердия и чрезмерного напряжения «греческий» клирик вспотел. В животе у него что-то булькало и громко урчало. Однако начинающееся расстройство желудочно-кишечного тракта, похоже, ему совсем не мешало «сверхумно» обличать. Он с сатанинской силой набрасывался, то на мои слова, то на владыкины опусы.
       Мне стало понятно, что, предостерегая владыку Виктора от попыток нежелательных публикаций, я тогда весьма смутно представлял всю их пагубность и опасность. Теперь же в полной мере ощутил и пагубность, и опасность. Да ещё и на собственной шкуре.
       А сколько всего ещё впереди?
      Наш спор продолжался не менее часа. И проходил он рано утром, перед началом Божественной Литургии. Перед службой не спорить, а молиться нужно. Мы же – всё в спорах и таком раздражении. С Божьей помощью, я натиск отбил и полемику выдержал. Спора тяжёлого не проиграл. Но очень сильно расстроился. Не хотелось даже и в Алтарь заходить. Особенно ввергло в искушение пассивное поведение отца Иоанна. После Литургии, состоялся с ним откровенный разговор. Он заверил меня в полной своей поддержке и лояльности к владыке Виктору. Пришлось поверить отцу-настоятелю. Хотя в душе и зародилось сомнение. Я почувствовал, что настоятель не твёрдо стоит на ногах и позднее, всякое может случиться.
       Отношения с отцом Иоанном у меня не слишком заладились. Пока он разъезжал по Сибири и весям, большая часть прихожан «притулилась» ко мне. В этом нет ничего удивительного. Когда на приходе служат два священника, так, чаще всего и случается. И как ни старайся, и как не учи, а всё одно не получается у нас нужного понимания и вразумления. До нас никак не доходит, что мы всего лишь «Павлы» и «Аполлосы». И не больше того. Пусть «Павел» и насадил, а «Аполлос» только поливал.
       Но возрастил-то Бог.
       Нового я ничего не придумал. И отсебятины здесь нет никакой. Пример взят из послания Первоверховного апостола Павла: — «ибо когда один говорит: «я Павлов», а другой: «я Аполлосов», то не плотские ли вы? Кто Павел? Кто Аполлос? Они только служители, через которых вы уверовали, и притом поскольку каждому дал Господь. Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог; посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а (все) Бог возращающий. Насаждающий же и поливающий суть одно; но каждый получит свою награду по своему труду. Ибо мы соработники у Бога, (а) вы Божия нива, Божие строение» [327].
       Видит Бог, нет моей в том вины. И не «прилеплял» я к себе никого. Более того, старался стать на нейтральное, а то и на самое незавидное, и незаметное место. Старался отодвинуть от себя подальше наиболее «любвеобильных» и назойливых прихожан. Любимчиков на приходе я не имел. Ведь, прихожане, что дети. А дети все одинаковы и равны для родного отца. Но отцу-то настоятелю, очевидно, доложили иное. А тут ещё и явное неприятие протоиереем Иоанном Православного Самодержавия, и Православного Царя. Катакомбная закваска и советское воспитание начисто «выветрили» из него эти святые понятия.
       Упёртость его, меня поражала.
       Обычно он тему «мудро» замалчивал. То есть просто недовольно сопел и молчал. Но, однажды, сразу после Литургии, отец Иоанн позволил себе отрицательно высказаться против царской власти и против царя.
       Я не выдержал и тихо сказал.
       — Отец, Иоанн. В этом месте я с вами спорить не буду. Только знайте, священник – не монархист – не достоин стоять у Престола в Алтаре, — протоиерей Иоанн густо покраснел. Он стоял, как раз у Престола в Алтаре. — Это не мои слова. Знаете, кто их сказал?
       Настоятель обречённо спросил.
       — Кто?
       — Святой митрополит Владимир (Богоявленский).      
       После подобного вразумления, он стал гораздо внимательней прислушиваться к монархистам. И стал больше уделять внимание монархической теме. Отец Иоанн – человек очень хороший. И пастырь опытный, и весьма показательный. Однако и не без странных причуд. На приходе он долго не задержался. Отслужил со мной несколько служб.
       И укатил обратно на свои «восвояси».
       К середине лета я уже полностью освоился на приходе. В самом городе бывал редко. Все мои городские походы, как правило, устремлялись в одном направлении и заканчивались на рынке, что прямо рядом с воронежским цирком. Там я покупал живую рыбу, свежую капусту, зелень и реже, другие продукты. А так, почти всё время находился в храме. В келье очень много читал. И келейно молился. Прочитал стенографический отчёт Поместного Собора 1917 – 1918 годов.
       Когда читал эти толстые тома, не поверите — плакал.
       Речи соборян и решения Поместного Собора показались мне дикими и совсем неуместными. Посудите сами, когда Царь с Семьёй томился в жидовском узилище и вся страна стремительно падала в пропасть, почтенные иерархи и иже с ними, строили несбыточные маниловские прожекты и занимались пустым словоблудием. Прошу прощения, но по-другому не скажешь. Страха ради иудейска, не один из епископов даже не заикнулся о Помазаннике Божьем и Его Семье.
       Прочтение стенографических отчётов, указов и постановлений патриарха Тихона, заставило оглянуться назад и серьёзно призадуматься. Осмысление полученной информации, вкупе с прошлыми знаниями и размышлениями, затем и легло в основу формирования православного мировоззрения по отступлениям 1917 года. До этого момента, я, как и многие другие люди, почти не задумывался о первопричинах наших поражений. Мы говорили, писали и думали о чём угодно, но только не о первопричинах.
       Сегодня мне приписывают, будто бы я не отдаю себе отчёта и полностью не понимаю, что не один только февраль1917 года лежит в их истоках. Конечно же, истоки наших поражений имеют более глубокие и более древние корни. И лежат они в разных плоскостях. Это я хорошо понимаю. И всё же, один только февраль стал тем видимым моментом истины — корнем преткновения — от которого и взяло начало апостасийное время. В чём же наша вина? Мы об этом сказали. И сегодня напомнили. Да и как не напомнить, когда от признания февральской истины отмахнулись целые русские поколения [328].
       Публикации владыки Виктора мимо меня не проходили. Люди приносили их пачками в храм. Указывали, тыкая пальцами в «еретические» места. И задавали множество трудных вопросов. «Греки» тоже одним спором и днём не отделались. Продолжали всё наведываться к иноку Диодору и сеять смуту в умах прихожан. В один из летних вечеров, я не выдержал и позвонил отцу Валерию Рожнову. Позвонил ему не случайно или не от нечего делать. Мой друг утвердился на должности Курско-Воронежского благочинного и теперь оказался в моих непосредственных начальниках. 
       Если в Славянске-на-Кубани надо мной возвышался только один начальник – владыка Виктор, то в Воронеже до владыки Виктора — уже далеко. Священническая иерархия выстроилась по длинной цепочке. Вначале — протоиерей Иоанн, затем — отец Валерий. И только потом уже — правящий архиерей. Конечно же, по доброй и старой памяти, можно было миновать все цепочные «звенья» и непосредственно выйти на владыку Виктора. Мешать, ничего не мешало.
       Но армейская привычка взяла своё.
       У отца Иоанна телефон, как правило, не работал. После нескольких безуспешных попыток к нему дозвониться, я эту затею отбросил и долго не думая, позвонил отцу Валерию Рожнову. Мой друг оказался дома. Он и поднял телефонную трубку. Не теряя времени даром, я, с первых же слов, высказал своё возмущение содержанием публикаций нашего правящего архиерея и вкратце, обрисовал положение на приходе. Отец Валерий меня внимательно выслушал, но по теме ничего не ответил. Сославшись на её конфиденциальность, благословил приехать в Амосовку.
       Мне и самому хотелось повидаться со старым другом, с матушкой Лидией и их сыночком Мишей. Поэтому, без лишних раздумий и колебаний, я засобирался в дорогу. Взял билет на автобус до Курска. И уже через несколько часов очутился в любимом городе.
       В Амосовке мы о многом переговорили.
       Правда, говорил, всё больше, мой студенческий друг. После трапезы, он слушать не очень-то любит. И ещё сильнее не любит молчать. Говорит, как и водится, сам. Говорит помногу, без роздыха и остановки. С ним такое часто случается. Можно даже назвать – обычным явлением. Если разговорится, то и слова живого в серёдку не вставишь. При монологе, с упоением закатывает кверху глаза, упиваясь своим красноречием. Тако же и на этот раз. Со слухом, всё в полном порядке.
       Делать нечего…
       Слушаю, не перебивая.
       И без удивления узнаю, что не только одному мне публикации владыки Виктора встали, что называется, поперёк горла. Что, будто бы и в Париже проявляют к ним не менее сильное недовольство. А раз так, то следует всем потерпеть. Ибо, сколь верёвочке не виться, а — всё одно – в ней есть конец. Тако же, мол и с литературными причудами владыки Виктора.
      Мой друг не пожадничал. Приоткрыл тайную завесу «парижской кухни» и откровенно поведал о грядущей церковной политике. Ссылаясь на духовную близость к секретарю Архиерейского Синода РПЦЗ (В), а, стало быть, и на наибольшую осведомлённость, он озвучил некий стратегический план. О плане том, не грех бы и умолчать. Дело прошлое и назад уже ничего не воротишь. С чистым сердцем я бы так и поступил. Не отводись в этом плане и мне не последнее место.
       — Мы долго думали и размышляли, как корректно и без лишнего шума, остановить разбушевавшегося не на шутку владыку, — начал глаголать батюшка. – После долгих раздумий и консультаций, решили учредить на территории Европейской России ещё одну нашу епархию. Даже и не учредить, а просто вывести её из вдовствующего состояния. При этом, как можно больше отрезать от владыки Виктора его канонической территории. Оставить ему один Краснодарский край и пусть себе пишет статьи на здоровье. Тогда на его вирши не так пристально станут обращать внимание, как обращают сегодня.
       Этот разговор отец Валерий затеял в машине. Плотно покушав, мы куда-то с ним сразу поехали. И теперь уже не помню, куда.
       Не дождавшись «излишних» вопросов, он гутарить продолжил.
       — Ты очень быстро вошёл в курс церковных событий. Даже и я не ожидал. Такой прыти позавидовать можно. Очень раз за тебя. Помнишь, у пруда я говорил тебе о твоём скором епископстве. Так вот, пришло время им стать. Ты сегодня проходишь единственной кандидатурой на должность правящего архиерея. Тебе придётся ещё многому научиться. И ты, несомненно, научишься. Да и мы поможем.
       У меня едва не вырвалось: — «а, кто это мы?».
       — Я не считаю работы владыки Виктора еретическими, — вместо вопроса: — «а, кто это мы?», обозначил я очень скромно позицию.
       — И я не считаю. Работы спорные и весьма неожиданные. Так сказать – будет правильней. Но нам некогда сейчас спорить в интернете и заниматься одним лишь мистическим богословием. Сегодня я не успеваю отвечать на все читательские письма. Зачем и ради чего он поднял эту спорную тему?
       — Я владыку предупреждал о последствиях, но он меня не послушал.
       — И я предупреждал, хотя и не все работы его успел прочитать. Промысел Божий у Бога. Кто же из нас знает Его? Строить догадки — ещё, куда ни шло. Но безапелляционно утверждать – самое последнее дело. И будь ты хоть трижды владыкой, всё равно, тебе никто не поверит.
       — Согласен. Только не стану я, братец, становиться у него на пути.
       Отец Валерий серьёзно задумался и внимательней уставился на дорогу. По наивности, я подумал, что столь серьёзно задуматься заставили его мои последние слова. Но, получилось — ошибся. Батюшка пропустил всю реплику мимо ушей. А задумался он о чём-то другом. Во всяком случае, когда отец Валерий опять заговорил, эта тема уже не присутствовала.
       Ещё не однажды приезжал я в Амосовку. Всегда приятно побывать на старом приходе, увидеть институтского приятеля, и вспомнить с ним былое и молодость.
       Жизнь, для спасения, наша прекрасна.
       И кто же об этом не знает?
       С Божьей помощью, пошли успешнее пастырские дела на приходе. С монархистами, русскими националистами и казаками, я отношений не прерывал. Мы, как и прежде, продолжали молиться. По казачьей рекомендации, меня пригласили преподавать Закон Божий в механический техникум. Это средне-специальное учебное заведение готовило рабочие кадры для Воронежского механического завода. Сам же завод выпускал, ни много, ни мало, а самые, что ни на есть, современнейшие ракетные двигатели. И как мне объяснили, чтобы выпускать подобные двигатели, США надо ещё лет двадцать ломать свою голову.
       Времени свободного ещё оставалось достаточно. И я его с пользой использовал. Помимо чтения и келейных молитв, написал несколько писем, статей и стихов. У Диодора стояло в библиотечке Священное Писание на церковно-славянском языке. Попросил Его у хозяина и начал потихоньку читать. Тем самым, исполняя свою давнюю и заветную мечту – прочитать Священное Писание на церковно-славянском языке. Чтение продвигалось очень медленно, но, всё ж таки, продвигалось.
       Иногда названивал владыка Виктор и справлялся о делах и успехах. Как и меня, его, несказанно радовало, что из множества патриархийных священников с академическим духовным образованием, преподавать Закон Божий в механическом техникуме, выбрали не из их числа, а никому неизвестного и единственного в Воронеже — иеромонаха Южно-Российской епархии РПЦЗ (В).
       Радовался он и своей возросшей известностью. Радовался, как малый ребёнок. При каждом звонке, владыка Виктор старался упомянуть, ту или иную, свою новую статью, только что появившуюся в интернете. Помимо работ на богословскую тему, он писал много и по текущим церковным проблемам. Как раз, в это время, на нас обрушились с критикой братья Алфёровы из РИПЦы. Им, почему-то, казалось, что викарный епископ, по своей благодати, ниже епископа правящего. На этом ущербном постулате они и строили критику в адрес РПЦЗ (В), порой, доходящую до полнейшего абсурда. А их неустанное попугайство — «мансонвильские викарии, мансонвильские викарии…» — набило всем прямо оскомину.
       Владыка вынужден был отвечать на их выпады.
       Теперь уже много критики вылилось (и всё ещё выливается) в его адрес. Сейчас — меньше, а раньше — больше. И критики, порой, незаслуженной. Молчать нельзя. Молчанием предаётся Бог. В РПЦЗ (В) имелись люди могущие писать на злободневные церковные темы. Это и епископ Владимир (Целищев), и о.о. Валерий Рожнов, Вячеслав Лебедев, Вениамин Жуков и многие другие пастыри и миряне. Однако все, почему-то, упорно молчали. А если и не молчали, то писали, всё больше, по-тихому — частно [329] или же в письменный стол. Вот и приходилось «отдуваться» одному епископу Виктору. Критиковать пишущего человека легко. Ума тут особого не надо. А ты попробуй сам возьми, да и напиши, как следует.
       Владыка писал много. Много и ошибался. Чаше всего, ошибался не по «еретическим» соображениям, как об этом трезвонили на каждом углу его оппоненты, а из-за корявости изложения, косноязычности, а то и из-за досадных редакционных книжно-брошюрных помарок, неточностей. Узрев такие ошибки, критики раздували их до невероятной величины. И в интернете начинался такой шум и гвалт, что хоть уши свои затыкай. Особенно изощрялись жиды и жидовствующие. В РПЦЗ (В) их оказалось великое множество и с ними церковным «верхам» приходилось считаться.
       Компьютера у меня не имелось. Все интернетные новости я узнавал от правящего архиерея, отца Валерия Рожнова и от некоторых молодых прихожан.
       Лето стояло в полном разгаре. Часть прихожан разъехалась по дачам и отпускам. Стало проще появляться в городе. Храм находился недалеко от Чижовки [330]. В этом районе добрые люди указали на оптовый магазин, торговавший дешёвой церковной утварью. Цены меня заинтересовали. И позднее, я с удовольствием покупал там кадильный уголь, ладан, а иногда и восковые свечи.
       В самые тёплые и погожие дни, с иноком Диодором мы совершали променады по набережной. Чаще всего, вечерами. Ходок он неважный. Но до почты мы запросто доходили. А потом возвращались обратно. Город мне нравился всё больше и больше. Особенно его старинная часть. Нравилось так же нагромождение домов, коттеджей, храмов и старинных построек на возвышенной части вдоль набережной.
       Время шло, убегало.
       Приближалось празднование дня памяти святого Митрофания Воронежского…

 


 

295 Обычно, за владыкой Виктором.
296 И всё ещё задаю!
297 Еп. Игнатий. Отечник. С. 41. № 199.
298Мф. 5. 44-48.
299 Еп. Игнатий. Отечник. С. 41. № 200.
300 Древний патерик. 1914. С. 55. № 1.
301 Ин. 18:36.
302 Монашеское имя – Дамаскин – берёт своё начало от прозвища святого о. Иоанна. Дамаскин – значит, из города Дамаска.
303 Нынешний мэр Москвы.
304 Моим и диакона Иоанна.
305 Первого января 2004 года, по старому стилю. Монашеский постриг и диаконская хиротония выше тоже приведены по Юлианскому календарю.
306 На российских приходах от РПЦЗ и РПЦЗ (В).
307 Не архиерейское это дело – бегать или же ездить по требам.
308 Преемственности.
309 Диакон Иоанн на Вечерней службе часто отсутствовал.
310 В то время, второй священник у иером. Тихона (Козушина).
311 Несколько раз там и я побывал. Красивое и чудесное место.
312 Кубанский митрополит МП.
313 И не только его одного.
314 К сожалению, такой точный анализ я сделал много позднее.
315 Слава Богу, и до сего дня, редактирует и издаёт.
316 Точнее, из красного кирпича.
317 На самом деле, от отца Иоанна я никогда не слышал даже громкого слова.
318 Лучшего качества просфор и свечей видеть мне не доводилось (и после не довелось!).   
319 Приехал он лишь на Троицу.
320 Фамилию я не знал и не знаю. Сама она родом из города Шахты, что в Ростовской области. Так её все и прозывали – Шахтинская.
321 Как на царское, так и на советское.
322 Тех она, просто-напросто, отстреляла.
323А где о царе теперь не говорят?
324 По некоторым данным, ещё не выдержал хронического безденежья и оригинальности о. Иоанна.
325 И совершенно неожиданно для меня.
326 Сейчас он — архиепископ Белгородский и Старооскольский МП. Недавно в Германии ему сделали операцию на сердце.
327 1. Кор. 3. 4-9.
328 Отмахиваются и доныне.
329 То есть не для всеобщего обозрения.
330 Один из районов Воронежа.