«На Божьей дорожке». Часть II. Главы 4 и 5

Версия для печати

Оглавление

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

На катакомбном приходе. (Продолжение).
 
«Что было, то и теперь есть,
и что будет, то уже было, — и Бог воззовет прошедшее».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 3:15).
       Надо ли говорить и писать, что святитель Митрофаний Воронежский для воронежской земли и людей — святой особо любимый и почитаемый. В свою эпоху он оказался едва ли не единственным русским архиереем, понявшим, признавшим и благословившим реформы Императора Петра Алексеевича. Разные у них складывались личные отношения.
       Петр I и епископ Митрофаний Воронежский обладали твёрдыми и неуступчивыми характерами.
       Однако же, ладили.
       Четыре раза в году празднует Церковь дни памяти святителя Митрофания Воронежского. На первое обретение мощей святителя [331] в храме собралось очень много людей. После Литургии и Молебна прихожане стали упрашивать меня сходить с ними в Покровский собор и поклониться мощам святителя. Не вдруг и не сразу я согласился. Идти в осквернённый Московской патриархией собор мне не хотелось. Но братья и сестры так просили, и так настаивали, что   пришлось согласиться. Я надел мантию и клобук. «Господи, благослови». С тем взял и пошёл.
       Если идти знаючи, то от нашего храма и до Покровского собора не более трёх километров. На улице погода прекрасная. Небо без единого облачка. Тёплый ветерок приятно обдувает лицо и колышет тополиные листья.          
       Приближающейся осенью в воздухе ещё и не пахнет.
       В Воронеже не очень густо с монахами. Поэтому прохожие смотрят по-разному. Встречаются и знающие. Такие люди ещё издали крестятся, реже подходят под благословение. Остальные смотрят как на африканского человека или же делают вид, что не обращают на тебя никакого внимания. Мол: — «идёшь себе, ну и иди». Славя Бога за всё, мы и шли. 
       При подходе к Покровскому собору воронежцев заметно прибавилось. Одни уже возвращаются домой. Другие торопятся приложиться. Наконец показался собор. Около него стоят целые толпы людей, желающих приложиться к мощам святого святителя. В огромном соборе все не помещаются. И часть верующих осталась на улице. То и дело подъезжают автобусы с монашками. И шастают, туда и сюда, больные и прелестные люди. Только монахов поблизости что-то не видно.
       Я пристроился в конце очереди и вместе со своими прихожанами, стал медленно продвигаться вперёд. По мере продвижения, всё отчетливей слышалось пение. В соборе служится Молебен с акафистом святителю Митрофанию. Через малое время, мы очутились в притворе, а затем продвинулись дальше. Ко мне начали подходить люди под благословение. И чем дальше я продвигаюсь вглубь, тем всё чаще и чаще благословляю. Пение акафиста продолжается. И тысячи впереди стоящих людей, то и дело, падают на колени. Дабы не сослужить, я остаюсь на своих ногах, перебирая чётки и творя про себя Иисусову молитву. Пройдя половину пути, вдруг, с ужасом обнаруживаю, что все, кто находится за мной, на колени тоже не падают. Они берут пример с меня окаянного. И остаются на ногах. Невольно получилось так, что в соборе люди разделились на две половины. Одни из них падают на колени, другие же молятся совсем по-иному.
       Ко мне подходит монашка и с почтением говорит.
       — Батюшка! Да, вы проходите вперёд. Что же вы здесь одиноко стоите. Без очереди приложитесь к мощам. Проходите вперёд. Проходите.
       Отвечаю.
       — Спаси Христос, матушка. Я не тороплюсь. И с людьми постою.
       Монашка смотрит на меня удивлённо и своего не добившись, молча отходит. Я гляжу поверх молящихся человеческих душ. «Господи! Сколько же здесь обманутых патриархией людей?». От жалости слёзы наворачиваются на глаза. «Как им объяснить обман и своё заблуждение? Да и надо ли это им?». «Если им и не надо, то нам очень надо». Мы продвигаемся по ходу ещё немного вперёд. Рядом у солеи вижу патриархийных священников. Их четверо. И все они в облачении. Молодые и совсем безбородые. По виду похожие не на священников, а на мясников. Один из них направляется грозно ко мне.
       Прямо оторопь взяла. «Никак бить будет?».
       — Батюшка! Да, вы проходите вперёд. Что же вы вместе со всеми стоите, — неожиданно, говорит он притворно любезно.
       Словно сговорились с монашкой. По его глазам вижу, что он-то бы в очереди не стоял. Как же, такая фигура и в очереди.
       — Спаси Христос, братец. Я постою. Уже мало осталось.
       Догадавшись, что я не из ихней компании, он смущённо отходит. Рака с мощами святителя стоит на возвышении. Верующие люди прикладываются к мощам и продвигаются к выходу. Очередь подходит моя. Прикладываюсь и аз окаянный. А после, благодарю смотрителя и прикладываюсь к рядом стоящей иконе. Но сразу продвинуться к выходу не удаётся. Плотной толпой меня окружают верующие. Есть и с грудными детьми. Все просят благословение. Я благословляю, что-то им говорю. И так продолжается долго. Начинает рука уставать. А их подходит всё больше и больше. И не видно ни конца и ни края. «Почему они не подходят к своим священникам?» — вертится в голове. «Их же вон сколько».
       Мои родные прихожане, видя, что их батюшку уже столь утомляют, стали потихоньку меня оттеснять. Но назад ходу нет и туда не пройти. Двигают к боковому выходу. И я, вместе с ними, медленно, но то ж продвигаюсь. И всё время, благословляю, благословляю…
       Сотни людей. Даже тысячи…
       Их вина небольшая. Откуда Церковь берёт свои силы известно. Но Церковь земная — пуста без людей во Христе. От каких источников Ей черпать людские резервы? Разве и не от патриархийной среды? Сегодня некоторые наши ревнители слишком уж строго экзаменуют патриархийных людей. И назад почти не оглядываются, забывая, откуда и сами-то в Церковь родную пришли.
       Мутная вода успокоится и отстоится. До тех же пор, пока есть самая ничтожная надежда, мы должны сделать всё возможное для их воскрешения и спасения. Глядишь, и сами этим спасёмся. Не нам «взвешивать». Не нам. Придёт время, только оно и покажет, кто из нас, кто. Такое время ещё не пришло. Ждите, готовьтесь, молитесь. Ибо, оно уже не за горами.
       Вот тогда Господь Сам «взвесит» и мы воочию увидим, кто с Христом, а кто…
       После посещения Покровского собора я ещё долго отходил от полученных впечатлений. Отходил бы и дольше, да новые люди меня отвлекли. К нам на приход, перешли; брат Борис — бывший иподиакон правящего архиерея Волгоградской епархии Московской патриархии и брат Владимир Константинович Неверович – известный   воронежский врач и писатель.
       Борис – парень откровенный. Он с увлечением рассказывает о своём бывшем служении. В Воронеже этот человек не случайно. Здесь проживает его родная сестра. Она замужем за патриархийным священником – иудеем. Он-то его больше всех и ругает. Иудей, то есть. Обзывает по-всякому. И считает его баловнем, и совсем уж непрактичным человеком.
       У Бориса сильный бас и он мог бы легко стать у Германа [332] протодиаконом. За оставленную доходную перспективу зятёк его и ругает.
       В отличие от Бориса, Владимир Константинович Неверович ведёт себя тихо и скромно. Сам, всё больше присматривается, чем говорит. Чувствуются и его жизненный опыт, и осторожность. С фамилией ему не повезло. Он так считает. И дабы убедить меня (хотя мне, всё равно), Неверович приносит интернетную вырезку с информацией о своём шляхетстве.
       Ладно. Если человеку так хочется, пусть будет шляхтичем. Только вот, на следующий день Владимир Константинович все свои доказательства нивелирует. Он приходит в храм не один, а, зачем-то, приводит с собой ещё и Володю, врача – иудея. Это меня удивило. И ещё сильней удивило, когда узнал, что этот Володя не просто врач-иудей, а ещё и заместитель союза монархистов Воронежской области. Ничего себе заявочки! Еврей и вдруг – монархист. Дожились и до такого вот казуса. И как этот казус произошёл? Я так, до конца и не понял. Не то — по совместительству, не то — по воле кагала.
       Борис быстро освоился в храме и вскоре поделился с нами «секретной» информацией. Рассказал, как архиепископ Герман (Тимофеев) ездил к митрополиту Кириллу (Гундяеву) в Москву покупать белый митрополичий клобук. Цена клобука известная – миллион долларов. А повёз только восемьсот тысяч. Кирилл посетовал на недостаточу. А потом смирился и говорит.
       — Так и быть, будешь ты, владыка Герман, митрополитом. Только убери из епархии этих батюшек. Больно верующие они у тебя.
       И подаёт ему список неугодных батюшек. Герман посмотрел на фамилии. Все люди известные. Делать нечего. И чего только не сделаешь ради белого клобука.
       — Хорошо. Уберу, — отвечает.
       Вернулся из Москвы митрополитом и батюшек неугодных убрал.
       Выходят на меня и священники. Прощупывают, не богаче ли «нива». Попадаются среди них, кто серьёзно запутался, а кто и вправду, ищет спасения. Двое, из ищущих, желают встретиться с правящим архиереем. Хотят поговорить с ним о переходе. Я позвонил владыке и сообщил ему приятные новости. Владыка Виктор не против встречи и разговора. Он, как раз, собирался в Москву и пообещал заехать оттуда в Воронеж. Благословил меня предупредить и подготовить священников.
       Один из них — игумен Сергий (Чурбаков), а другой — иерей Александр. Игумен Сергий ушёл от самосвята и экстрасенса Рафаила (Прокопьева). Сам игумен, а Литургию никогда не служил. Может ли такое быть? Я думал, что – нет. А оказалось, что может. Отец Сергий понимает всю трагикомичность ситуации и смотрит на будущее с оптимизмом.
       Иерей Александр гораздо моложе отца Сергия. Проживает он в Валуйском районе, Белгородской области. А до этого служил в Донецкой епархии Московской патриархии. Зациклился на новых паспортах, ИНН и штрих кодах. Из епархии его выгнали. Матушка с дитём бросила. Вида несчастного и неуравновешенного. Очень похожий на психически больного человека.
       Владыка, как и обещал, заехал на Воронежский приход проездом из Москвы. Заехал не один, а вместе с иереем Иоанном Савченко [333]. Задушевно поговорил с обоими кандидатами. Отец Сергий ему, чем-то, понравился. И он взял его с собой на Кубань. А от отца Александра наотрез отказался. Я не вмешивался и ни за кого не просил. Хотя отца Александра было и жалко.
       У отца Сергия владыка признал один лишь монашеский постриг. В ходе беседы выяснилось, что постригали его не у Рафаила, а в Московской патриархии.
       Приходской священник несёт огромную ответственность перед Богом и людьми. Это должно быть известно каждому батюшке. Может и известно. Только вот далеко не каждому батюшке удаётся осознать и понять эту истину до конца.
       На приходе часто встречается и иное.      
       С ответственностью я столкнулся, когда остался за настоятеля. Тогда-то и ощутил всю её тяжесть и вес. Верующий человек видит в батюшке — некий источник житейской мудрости. Так ещё исстари повелось. В жизни случается всякое. Иногда человеку трудно самому принять правильное решение. Поэтому он и обращается к священнику за помощью, за мудрым советом.
       И хорошо, ежели батюшка умудрён житейским опытом.
       А, если нет?
       Неверным советом легко и жизнь поломать человеку. Позднее я насмотрелся на поломанные жизни и на тех, кто их так легко поломал. От ответов приходскому священнику уйти невозможно. Если ответа не знаешь, так прямо и скажи, что не знаю. Гоняться за дутым авторитетом – смерти подобно. И сам смертно согрешишь и человека глупым советом погубишь.
       Ещё в Славянске-на-Кубани довелось мне поучаствовать в житейских проблемах одного местного шофёра-дальнобойщика и его семьи. Случай в священнической практике первый. Потому и крепко запомнился. Я этого человека раньше не знал и даже не видел. Он, будто ошпаренный заскочил в церковную ограду и, узрев меня с большой снежной лопатой [334], прямо сходу начал взволнованно говорить.
       — Хорошо, что я тебя на месте застал, святой отец. Иду убивать свою жену. А на пути церковь. Ноги сюда сами и завернули.
       Его волнение мне не передалось. Вначале я даже подумал, что этот человек находится в наркотической зависимости. Славянск-на-Кубани – городок южный. И в нём очень много проживает наркоманов. Как бы там ни было, пришлось оставить работу.
       — Само по себе в жизни ничего не происходит. И коль ты зашёл в церковную ограду, значит зашёл не случайно. Рассказывай, что там у тебя стряслось.
       Моё спокойствие и как бы, совершенное равнодушие, его немного успокоило. И в самом деле, погода стоит превосходная. С неба сыпет снежком. Морозец с утра минимальный. Дышится легко и свободно. Какие проблемы? И всё же, у него они есть.
       — Батюшка! – подивившись моему спокойствию, начинает исповедаться молодой человек. Его несчастье извечное, как и сама эта жизнь. – Я шофёр-дальнобойщик. Чтобы прокормить семью сутками кручу баранку. Сами знаете, работа у нас не сахар. Приезжаю домой, а она с любовником. Пойду сейчас и убью.
       Подумалось: — «если ты не убил сразу, то позднее убить не так просто».
       — А дети у вас есть?
       — Дочке скоро двенадцать лет.
       — И ты дочку любишь?
       — Конечно, люблю. Что за вопрос?
       — Ты сейчас пойдешь, убьёшь свою жену, а заодно и маму своей любимой дочери. Тебя лет на десять посадят. Дочка останется одна. А теперь подумай, как твоя родная дочь станет дальше жить? И, наверное, будет тебе очень благодарна за смерть матери? Ты, человек опытный. Шофера почти все люди опытные и я знаю, о чём говорю. Есть ли смысл, из-за женской распущенности, в которой, кстати, есть доля и твоей вины, или же женской слабости лишать жену жизни, самому садиться в тюрьму, а дочь отправлять на панель?
       Шофёр растерялся и призадумался.
       — И что же мне делать, святой отец?
       — Называй меня батюшкой. Святые отцы у католиков. Что делать? Простить. Простить свою благоверную. Простить ради всего святого. Ради дочери. Ради всех родных и знакомых.
       — Не могу я простить. Измену простить не могу, — обречённо выдавил из себя потерпевший.   
       — Жить у тебя есть где?
       — Мать одна в Славянске проживает.
       — Тогда переходи к матери и живи. И не просто живи, а новой жизнью докажи своей падшей жене её заблуждение и ошибку. Стань выше обид. Работай. Одевай дочь и корми. Выучи её в хорошем институте. Сам стань примерным человеком. Пусть твоя жена увидит, как она жестоко ошиблась. И если у неё ещё осталось хоть капля человеческой совести, то она сама к тебе приползёт на коленях. Приползёт и попросит прощения. И ты прости её. Потому, как и сам грешен блудом. Грешен или нет?!
       — Грешен, батюшка, грешен, — поторопился с ответом шофёр.
       — Тогда иди. Подумай над моими словами. И стань другим человеком!
       — Спасибо тебе, батюшка!
       — Бога благодари, а не меня. И храни тебя Бог.
       Не знаю, что там дальше у него произошло. Но про убийство не слышал. Славянск-на-Кубани – городок не большой. И если бы такое случилось, до меня бы точно дошло.
       Второй случай, о котором поведаю, гораздо более драматичен. Для меня он особенный. И до сих пор, колет в сердце занозой.
       На Воронежском приходе мне запомнились все прихожане. Храм постоянно посещало не более сотни человек. Поэтому всех и запомнить не трудно. Женского полу посещало больше. Мужского меньше. Большинство прихожан исповедывалось, как и положено по церковному Уставу, после Всенощной службы. На часах или же до часов, исповедывалось реже. И обычно это те, кто не смог приехать на Всенощную. А исповедовать во время Литургии, как это сплошь и рядом теперь делается, такого и не припомню.
       Исповедь – таинство сугубо личное. Люди по-разному исповедываются. И по времени тоже исповедываются не одинаково. Кому-то больше требуется времени, а кому-то и меньше. Рабе Божьей Елене, а речь пойдёт ниже о ней, требовалось много времени.
       И я её никогда не торопил.
       Однажды, она пришла в храм со своей родной сестрой и попросила меня внимательно её выслушать. Служб в этот день не намечалось. Мы прошли на кухню. Там инокиня Агафоника согрела нам чая, а сама ушла в свою келью. Мы остались одни.
       — Отец Дамаскин, — обратилась ко мне Елена. – У меня очень сильно болит голова. Так болит, что и жить не хочется. В клинике я прошла обследование. В голове у меня обнаружили опухоль. Медики не знают, то ли опухоль злокачественная, то ли – нет. Они предлагают её удалить. И я не знаю, что мне делать. Пришла посоветоваться с вами. Как вы скажите, так я и поступлю.
       Я, конечно же, знал о болезни Елены. Был в курсе, что ей уже дважды удаляли злокачественные опухоли, только удаляли не в голове, а в других местах. Знания, знаниями. А, всё же, её откровения застали меня, признаюсь, врасплох. Да и голова, как думалось мне — намного серьёзней всего остального. Я призадумался. И спустя лишь, какое-то, время спросил.
       — А ты можешь жить и дальше с этой болью?
       — Уже не могу.
       — А врачи, что тебе говорят?
       — Они ничего не обещают. Говорят, что операция для них сложности не представляет. И что если опухоль не злокачественная, тогда всё будет нормально.
       — А сама-то ты, к чему склоняешься?
       — К операции.Жить с этой болью я уже не могу. Я знаю, что всё в руках Божьих. И к смерти своей я уже приготовилась. Мужа и детей только жалко.
       И Елена расплакалась.
       Что делать? Как быть? Отговорить женщину от операции? Но она уже больше не может терпеть эту боль. Благословить её оперироваться, а самому «умыть» руки? Вот, тут-то, я и почувствовал всю тяжесть пастырской ответственности. И не сказать ничего ей — тоже нельзя. Елена пришла в храм за ответом и помощью. Хотя, для себя, она сама уже всё и решила.
       — Знаешь, что, Лена. Земная жизнь – штука временная. И ты это понимаешь. Будем молиться и надеяться на Господа Бога. Если ты нужна ему там – он тебя заберёт. А если ты нужна ещё здесь — то оставит. Поступай тогда так, как решила. И не бойся уже ничего.
       Так она и поступила. Решилась на трепанацию черепа и удаление опухоли. Врачи Лену не обманули. И операцию провели на высоком профессиональном уровне. Только вот опухоль оказалось злокачественной. Лена годик ещё пожила. А после, Господь её к себе и забрал. А произошло это уже без меня [335]. Узнал о её смерти позднее. И на всю жизнь зародились сомнения. Правильно ли благословил? Не виноват ли? Тяжкая у священника жизнь. И жизни его не позавидуешь.
       Ближе к осени, а потом и осенью, стал мне чаще названивать владыка Виктор. О планах Парижских я ему ничего не сказал. Промолчал. Всё равно, ведь, от них отказался. А скажи, так скандала не миновать. Уж лучше худой мир, чем добрая ссора.
       Да, ещё и неизвестно, добрая ли?
       Владыка Виктор названивал не ради праздного любопытства. Как ни странно, но он тоже подталкивал меня к скорому архиерейству. Хотя, если вникнуть в суть дела поглубже, то странного в этом ничего нет. Каноническая территория ему досталась огромная. И эффективно управлять ею не представлялось возможным. Это не под силу и молодому человеку. Владыка же не молодел. Старческая немощь постепенно одолевала. И ему срочно требовался помощник в архиерейском сане.
       Но не просто помощник, а, обязательно, из его твёрдых единомышленников, хорошо понимающий текущую церковную ситуацию, а, стало быть и свою задачу [336]. По его мнению, кроме меня, таковых людей поблизости не наблюдалось. Владыка Виктор так же полагал, что почти все священномонахи Южно-Российской епархии, если ещё и не до конца отпетые гуляки, и пьяницы, так, сплошные его супротивники и одни махровые иудеи. Так оно, по факту и было.
       И его мысли я тогда вполне разделял.
       Дважды или трижды звонил и протоиерей Вениамин Жуков. Он готовил мне документы для вызова во Францию и Канаду. Уточнял метрические данные, а заодно интересовался положением дел на приходе и в российских глубинках. Почему бы самому ни приехать в Россию и лично не посмотреть? Тем более что родину предков он никогда в жизни не посещал. Ан, нет. Кто-то наговорил ему, что в России его сразу убьют [337]. Как будто во Франции убить его невозможно.
       Мне казалось, что во Франции убить человека намного легче и проще.
       О готовящихся кандидатских «смотринах», на приходе я никому не сказал. Эти «смотрины» мне и самому не нравились. Подумайте сами. Сначала надо было предстать пред «рентгеновские» очи отца Вениамина. И не просто предстать, а ещё и понравиться. А нравиться я не умею (и никогда не умел). Потом лететь дальше, через океан. И тоже, с такими же целями. И если бы только лететь к одному митрополиту Виталию. А то, ведь, не к нему одному. А, говоря по правде и вообще, не к нему. А, скорее, к госпоже Людмиле Роснянской. С нею мне встречаться совсем не хотелось.
       Не говоря уже, чтобы понравиться.
       Приход и город Воронеж тоже покидать не хотелось. Отец Иоанн появлялся в храме и городе редко. На приходе я всё чаще оставался один. Служить и келейно молиться мне никто не мешал. Люди привыкли и уже полюбили. Как известно, на Руси от добра, добра не ищут. И я другого добра не искал. Поставят епископом или нет, это ещё неизвестно. Здесь же приходская жизнь наладилась. Прихожан и меня она полностью устраивала. И не только жизнь приходская. Преподавание Закона Божьего в механическом техникуме, а так же тесное сотрудничество с казачеством, внесли определённое разнообразие и свой интерес. Наш храм постепенно становился центром духовной и политической оппозиции.
       И сказано это без всякого преувеличения.
       Меня должен был заменить иеросхимонах Феодосий (Боровский). И как у него пойдут дела, предсказать было трудно. Особых надежд я не возлагал. И за оставшееся до отъезда время, старался подготовить людей к грядущим переменам. Я их хорошо понимал. Они уже устали от священнической чехарды. И видеть другого священника на приходе никому не хотелось.
       Но, кто и когда нас спрашивал?
       В декабре месяце, получив необходимые документы и тепло распрощавшись с прихожанами, я отправился (через Амосовку) в Москву обивать пороги дипломатических представительств. Во французском посольстве проблем никаких не возникло.
       Французы молодцы.
       Они   любезно и без всякой там бюрократии, сразу выдали на руки Шенгенскую визу. А вот в Канаду посольские чиновники меня не пустили. Видимо, посчитали иеромонаха РПЦЗ (В) нежелательным субъектом в этой стране и серьёзной угрозой для её демократии.
       С посольскими людьми не поспоришь.
       Пришлось вернуться к отцу Валерию в Амосовку и по телефону рассказать секретарю Архиерейского Синода о сложившейся ситуации. В конце, концов, только он один временно руководил моими дальнейшими шагами и действиями.
       Отец Вениамин меня очень спокойно и внимательно выслушал. А затем старчески покряхтел, покряхтел в трубку от неудовольствия и посетовал на неудачу. Однако дабы не терять понапрасну время и деньги, уже и так потраченные на билеты, предложил мне, всё же, приехать в столицу Франции. То есть показаться, хотя бы, ему. Ничего не поделаешь.
       Предложение секретаря Архиерейского Синода – почти равносильно архиерейскому благословению. Отказываться никак невозможно. И всё бы ничего. Если бы не эта простуда. Будь она трижды неладна. Так некстати меня одолела. Пока я ездил в Москву и обратно, пока выстаивал на холоде в посольских очередях – жестоко простудился и заболел гриппом. Да ещё так заболел, что впору в больницу ложиться, а не разъезжать по европейским столицам [338].
       Не считая Литвы, по заграницам я раньше не ездил. А тут взял, да и поехал и не куда-нибудь, а сразу в Париж – столицу масонского мира.
       Поехал не сразу.
       Отец Валерий, несколько дней кряду, вводил меня в курс тамошней парижской жизни. И всё консультировал, консультировал… 
       Так скрупулёзно консультировал, что своим упрямым занудством достал почти до самых печёнок. Всё расписывал и рассказывал до мелочей. Чуть ли не, как подносить ложку ко рту. Что сказать матушке Ольге [339]. Этого говорить не следует. А это надо сказать обязательно. И так далее. И всё в этом же духе. В последние дни я уже слушал его в пол-уха. Мой друг старался. Он очень хотел, чтобы я понравился «всесильному» отцу Вениамину и непременно стал епископом Церкви. От этой поездки зависела не только моя хиротония, но и его собственное пастырское благополучие.
       В случае успеха, он мог вполне рассчитывать на самое выгодное и почётное место при новом епископе. То есть при мне.
       Признаюсь, из-за усилившегося гриппа и врождённого равнодушия к карьере, слушать его поучения, да ещё и вместе с «ценными указаниями», было не слишком приятно. И это ещё мягко сказано. Я попытался сопротивляться. Но, на все мои попытки к сопротивлению, отец Валерий реагировал так остро и так болезненно, что приходилось после сожалеть, и уже дальше тихо и мирно сидеть на диване, смиренно терпя все его ценные указания и отеческие поучения [340].
       Владыка Виктор тоже не оставлял меня своим вниманием. Но его редкие телефонные звонки не шли ни в какое сравнение с наставлениями моего друга. Владыка и не наставлял. Он лишь интересовался ходом моих дел. Спрашивал о настроении. И поторапливал с поездкой. Его, так же, как и меня, меньше всего интересовал сам результат поездки. Главное, чтобы всё это, наконец, закончилось. Канитель с документами и потом обивание посольских порогов затянулось на долгое время.
       Длительное ожидание всем уже надоело.
       Статейные публикации подняли владыке настроение. Это чувствовалось по его голосу в телефонных разговорах. Он (а затем и многие другие авторы) называл свои статьи программными. Ему казалось, что вот сейчас их люди прочитают, проникнутся и поймут и, буквально, завтра же, всё изменится к лучшему. Время шло, но к лучшему ничего не менялось.
       Скорее наоборот. 
       Если в богословских вопросах и имелось, хоть, какое-то единодушие [341], то в вопросах церковного строительства и церковной политики ничего подобного не наблюдалось. Получалось, как в той присказке – сколько людей, столько и мнений.
       Каждый старался высказаться по этим вопросам в отдельности. И не только высказаться. Что вы? Только высказаться нам всегда мало. Люди не просто смело высказывались, но и не забывали ставить программу своего правящего архиерея под сомнение.
       Многие священники повели активную закулисную борьбу с епископом, всячески подрывая и так ещё не до конца сложившийся архиерейский и духовный авторитет. Особенно в этом преуспевали священники-иудеи. Действовали они проверенным способом, по-старинке — хитро и исподтишка, — благословляя своих чад на публичные интернетные выступления, глумления и осмеяния.
       Что же им так не понравилось в статьях владыки Виктора?
       А не понравилось им то, что впервые (за всё время иудео-масонского господства) русский православный епископ, наконец-то и в кои-то веки, осмелился публично и с высоты своего архиерейского стояния, озвучить современное жизненное положение и способы борьбы с жидовской оккупационной политикой в России и мире. Им это очень сильно не понравилось. Прямо, что кость в горле. Да и не могло понравиться, поскольку жидовские гены и семитская кровь брали (и взяли) своё.
       Как бы они не прикрывались священническими одеждами, православными санами и верой во Христа, на самом-то деле, во Христа, спасение и жизнь вечную они никогда не веровали. Для них принадлежность к избранному народу, его прочно устоявшееся мировое господство, а, следовательно, особенная гордыня и исключительность – всегда стояло (и стоит) на первом месте и оно для них — прежде всего! Избранность, мировое господство, гордыня и исключительность и оказались теми главными, и определяющими постулатами их поведения на интернетных страницах. 
       С противной стороны крик шёл не о правильности или же неправильности способов борьбы с иудео-масонством. Об этом они усердно и упорно замалчивали. Кричали совсем о другом. О чём угодно, но только не о главном. Кричали о второстепенном и даже ещё дальше. О текстовых ошибках, корявом слоге и тому подобном. И как это водится в жидовской среде – всё больше, глумились и смеялись, выдавая своё бесовское глумление и смех, едва ли не за истину в последней инстанции.
       К нашему общему стыду и все русские священники тоже остались недовольными владыкиными публикациями. Хотя и по другим мотивам. В их число попал и я. Свои претензии к публикациям я уже высказывал выше, поэтому повторяться не стану. На мой взгляд, они вполне обоснованы. Для других же священников, публикации стали большой неожиданностью.
       От неожиданности они растерялись.
       И не знали, что делать и как поступать дальше. Образно говоря, статьи их расшевелили и разбудили, а им всё ещё хотелось немного поспать. Третьи начали спорить о способах ведения борьбы. Малая часть священников увидела в работах архиерея одну лишь только политическую составляющую и не заметила духовной. Среди них нашлись и такие, которые стали этим громко возмущаться, ссылаясь на полную аполитичность Поместного Собора 1917-1918 годов.
       Они недоуменно спрашивали друг у друга: «почему тогда поступили так, а теперь архиерей поступает по иному?».
       Одним словом, публикация статей владыки Виктора радостей (кроме их автора) никому не принесла. Однако архиерейское слово сказано. И его уже назад не воротишь. Хорошо понимая это, я и отнёсся к происходящему гораздо спокойнее остальных батюшек. Более того, мне думалось, что раз уже всё произошло и изменить теперь уже ничего нельзя, то нам,   ни в коем случае, нельзя присоединяться к священникам-иудеям. И вместе с ними становиться в оппозицию к правящему архиерею. Я полагал, что в стратегическом плане владыка Виктор, несомненно, прав. И что русским священникам следует незамедлительно перейти на его сторону, чтобы, как можно быстрее и эффективнее его поддержать [342].
       От моей позиции отец Валерий был не в восторге.
       И только.
       На большую печаль и сетование у него не осталось ни времени, ни сил. Он так увлёкся подготовкой моего предстоящего отлёта во Францию, что, казалось, просто выпал из настоящего времени. И поэтому тоже, он не придал особого значения моим убеждениям и словам.
       О чём, может быть, после и пожалел.
       Родненькие мои!
       Рассказывая вам о своём друге, не могу не упомянуть добрым словом и о его церковном регенте — Ю. В. Хомутинникове. На приходе у отца Валерия окормлялось много интересных людей. В их число входил и Ю. В. Хомутинников. С высшим музыкальным образованием и довольно обширной богословской подготовкой, Юрий Владимирович привлекал к себе всеобщее внимание.
       Привлекал и моё внимание тоже. 
       Музыку и церковное пение я любил и люблю. А тут такой мастер. Ю. В. Хомутинников был достойным представителем церковного музыкального творчества. Мы с ним часто и помногу разговаривали. Случалось, что вместе исполняли мелкие послушания нашего общего духовника. Я любил послушать песни в его исполнении, и поговорить с ним на богословские и музыкальные темы.
       В прошлом, Ю. В. Хомутинников преподавал в Курской духовной семинарии, регентовал в кафедральном соборе Московской патриархии. Он знал многих курских патриархийных знаменитостей и мог часами о них интересно рассказывать
       Перейдя в РПЦЗ, он ничуть не потерялся.
       Как-то (и не без моего участия), Юрий Владимирович начал творческую работу над целым песенным циклом. Работал он с упоением. Её окончание совпало с моим отъездом во Францию. Музыку, аранжировку и вокал церковный регент исполнил сам, а тексты позаимствовал у известного московского поэта Н. Боголюбова, белгородской поэтессы Е. Стеценко и у меня.
       Отцу Валерию песни очень понравились. Он их даже посчитал нашей миссионерской проповедью и неким музыкальным прорывом к широким слоям церковной общественности. Диски быстро разошлись. Правда, очень малым тиражом.
       На больший тираж у нас не хватило средств.
       Поэтом я себя никогда не считал и не считаю. Однако по своей греховности и человеческой немощи, часто что-то, рифмуя, записывал. Для разнообразия и сущего интереса, добрые люди посоветовали мне вставить и в этот текст несколько стихотворений. Вначале я долго колебался. Как-то, неудобно перед всеми открывать свои поэтические тайны.
       А потом подумал и решил рискнуть.
                                                                                                                                       +
НАВАЖДЕНИЕ                                    Вышли мы все из народа,                    Гори, гори моя свеча,
                                                           Дети семьи трудовой…                      Пока молюсь, пока я зрею,
Ночь прошла. Брезжит рассвет,                  (из советской песни).                          Пока душа моя ничья,
В небо утро зорится,                                                +                                            Пока смертельно не болею.
То ли снится, то ли нет,                         Мы все из народа не вышли,               
В келье – Богородица!                          А кто-то им вовсе не был,                    Гори, гори моя свеча,
                                                            Вынашивал злобные мысли,                Пусть этот мир горит с тобою,
Огонёк дрожит свечи,                           Для будущих братских могил.             Сгорит пусть лампа «ильича»,
Нимбовые всполохи,                                                                                               А ты останешься со мною.
Белоснежные парчи,                             Идеи вампирные строил,
Тканевые шорохи…                               Растрельные вышки чертил,                Гори, гори моя свеча,
Ароматная волна,                                  Пытался воспитывать гоев —                Пока я слёзы все не вылью,
В душу счастье ломится,                       Начинку для братских могил.              Пока душа моя ничья,
Ни живой, ни мёртвый я,                                                                                         Не поросло пока всё былью.
В келье – Богородица!                           Строчил докладные записки,               ………………………………..
                                                             Начальников льстиво хвалил,              Гори в ночи, гори во мгле,
Этого не может быть!                             Подачки долизывал с миски,               Во тьме указывай дорогу,
Мысль мелькнула глупая,                      У номенклатурных квартир.                Жить не могу уже нигде,
Как же мне с ней дальше жить                                                                                Могу одно – молиться Богу.
С этой мыслью глупою?                         И мысли не мучил грехами,                                   +++
Богородица! Прости!                               И слёз понапрасну не лил,
На колени падаю,                                   С расстроенными потрохами,
Слов других не донести,                         До пенсии после дожил.
Не могу. И надо ли?
                                                              Живёт и сейчас где-то рядом,
На полу лежу один,                                И песни всё те же поёт,
Страхом Божьим дышится,                     Змеиным наполненный ядом,
«Поднимайся, Дамаскин»,                      Хотя и беззубый уж рот.
От порога слышится.
                                                              Таких ещё много осталось,
Огонёк свечи потух,                                «Детей из семьи трудовой»,
Лики расплываются,                                Иудам и мойшам на радость —
Захватило счастьем дух,                         Команде одной – гробовой.
Все мечты сбываются…
Шорох слышу за спиной,                         А кто из народа и вышел,
Голову склоняю. Всё исчезло.                 Обратно в него не вступил,
Что со мной?                                           Остался навечно у вышек,
Почему не знаю?                                     Начинкою братских могил.
                                                                               +++
Посмотрел в окно опять,
Свет по небу торится…
Русь обходит Божья Мать,
Дева – Богородица.
            +++
       Если, Бог даст, в конце повествования, поэзии и вообще сочинительству, посвящу отдельную главу. И вы тогда убедитесь, что поэт из меня никакой.
       Монашеская жизнь на мирском приходе, помимо своей неестественности и далёкости от классической монашеской жизни,   полна трудностей ещё и другого плана. В частности, множественного подчинения, а стало быть и множественного послушания. Я это испытал на собственном опыте, когда попал в иерархическую зависимость сразу от нескольких человек одновременно. Настоятель, благочинный, правящий архиерей и секретарь Архиерейского Синода могли дать своё послушание, от которого я не мог даже и подумать отказаться. Слава Богу, старшие священники меня делами не загрузили.
       И всё же, некоторое давление я испытывал.
       Если от благочинного, секретаря Архиерейского Синода и правящего архиерея исходило человеческое тепло, живое участие и отеческая благосклонность, то от отца-настоятеля Иоанна Крамаренко исходило нечто иное и не слишком тёплое.
       Он отрицательно высказался о моём, пусть пока и гипотетическом епископстве. Своим особо приближённым прихожанкам отец-настоятель заявил, что в случае моей епископской хиротонии, он никогда не признает меня за епископа. Скажи мне такое отец Иоанн лично, я бы мог выяснить причины его недовольства. Но отец Иоанн высказался в своём стиле. Высказался, как всегда — тихо, из-за угла — «по катакомбному». «По катакомбному» его мнение до меня и дошло.
       Я с ним очень мало служил. Но так получалось, что при каждом его приезде на Воронежский приход, мы о чём-то с ним серьёзно говорили. И говорили, чаще всего, не по моей, а по его же инициативе. Как я понял, отец Иоанн пытался навязать мне свой образ мышления. Однажды, он заговорил о епископе Вениамине (Русаленко) из РИПЦы. Когда-то он наставлял его пастырскому служению. И теперь, вдруг, вспомнил. Заговорил об этом человеке в похвальных тонах, ставя его в пример.
       Я не выдержал, возьми и скажи.
       — Отче, Иоанне! Я слышал от владыки Виктора, что он содомит!
       Отец Иоанн посмотрел на меня чуть внимательней, немного поразмышлял о чём-то своём, а потом и отвечает спокойно.
       — Ну и что, что содомит. Зато он хорошо знает архиерейскую службу.
       «При чём здесь архиерейская служба?» — в недоумении, подумалось мне. — «И о чём тогда говорить дальше с этим человеком?».
       После я много раз задавал [343] себе один и тот же вопрос: — «почему у нас в России каждый верующий человек может публично высказаться об архиерее или кандидате в архиереи негативно, не имея для такого высказывания никаких вероучительных и морально-нравственных причин. Даже не просто высказаться, а, по сути своей, оклеветать человека в сане?». Судят направо и налево. И судят все, кому не лень. При этом, руководствуясь личностными ощущениями и совершенно не задумываясь о Евангельском «бревне» в собственном глазу и о тяжести греха осуждения.
       Разные мысли приходили в голову. И о нашей христианской малокультурности, и её истоках [344]. И о маловерии. Та как, при постоянном страхе Божьем, самоуничижении и любви такие суждения невозможны.
       Мыслил я и о многом другом.
       Из-за отсутствия в России монастырей РПЦЗ, на мирском приходе монах подвергается великому множеству искушений и соблазнов. А отдельные миряне настолько свыкаются с его немощами, успехами и ошибками, что перестают замечать в нём монашествующего человека. Хоть и хотелось бы, но от мирян никуда не денешься. Поэтому и приходится спасаться не в окружении братии и монастырских стен, а в тех условиях, которые есть. В том числе и при мирском суждении, и осуждении.
       Если раньше епископа ставили прямо из монастыря, то сегодня его ставят из мира. Из того самого мира, в котором он уже успел кому-то не понравиться, кому-то и как-то досадить, сказать в глаза правду, сделать замечание, просто случайно подвернуться под горячую руку и так далее, и тому подобное.
       На православных приходах преобладают женщины. И почему-то, чаще всего, те из них, кто посчитал себя обделёнными мирскими и житейскими радостями. Горе-то, какое! Поэтому, излишние эмоции, нервозность и неуравновешенность, особенная логика мышления и ещё многое, и многое другое и всё это помноженное на дьявольское искушение и длинный язык, порой, так сотрясают приходской воздух и человеческие души, что бедному монаху впору бежать от всех этих страстей и людей подальше. И бежать, всё равно, куда. Куда глаза глядят, туда и бежать — в пустыню, леса или горы. Лишь бы, как можно быстрей и подальше от этого злобного мира. Отчаявшись, много раз я думал о таком варианте. И всякий раз приходил к заключению, что убежать от людей можно. А убежишь ли от самого себя?
       Да и спасительно ли такое бегство для священномонаха?
       На российских приходах РПЦЗ, РПЦЗ (В) бросалась в глаза и ещё одна и, на мой взгляд, совершенно дикая, особенность. Когда пустяшный спор о чём угодно; об историческом ли моменте, о том или ином человеке и далеко не всегда о человеке церковном или ещё о чём-то другом, становился непреодолимым камнем преткновения. Никто и никому не хотел уступать. Спорщиков дьявол улавливал и разбрасывал по разные стороны баррикад. Сегодняшних друзей и сомолитвенников делал непримиримыми врагами.
       И потом легко уводил их из Церкви.
       А спорили, практически все. Начиная от, тех же самых, «судьбою обиженных женщин» и до приходских священников, а то и архиереев. Каждый старался своё собственное мировоззрение, своё гордое и исключительное я, противопоставить истине и при этом, как можно больнее задеть или даже словесно ударить (а то и вовсе уничтожить) своего оппонента.
       О, если бы всё исполнялось в Церкви по слову Апостола: «ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные» [345].
       Но, увы…
       Открывались не искусные, а бесовы.
       Поначалу я ужасался от столь чудовищного антихристианского действа. Содрогался от увиденного начала конца РПЦЗ (В). Сиднем и в шоке долго я не сидел. Попытался достучаться до мудрости и христианского благоразумия своего правящего архиерея. Пробовал его увещевать, неоднократно указывал ему (и не только ему) на недопустимость происходящего разрушения Церкви. Однако, потерпев на этом поприще полное поражение, опустил свои руки и стал смиренно ожидать ещё худшего. Выше уже упоминалось об этом моменте. И всё же, приходится его повторить, так как, ход нашей церковной истории подтвердил все мои самые наихудшие ожидания и опасения.
       Длинная череда последующих расколов, как раз строилась и построилась на этих выяснениях «истины в последней инстанции». Сатана знал, когда и на что больнее всего надавить. И надавил так, что от Церкви отлетела вся «шелуха».
       Остались одни лишь Евангельские зёрна без плевел.
       Но это произошло потом, несколько позднее. А пока же, я слушал в пол-уха своего друга — отца Валерия Рожнова и потихоньку перебаливал гриппом. Справедливости ради надо сказать, что и слушал невнимательно и перебаливал плохо.
       Всё когда-то кончается. Закончились и наставления моего друга. Правда, закончились они не сразу и не в его доме, а уже после нашего расставания. Деревня Амосовка, Курск и Москва, а с ними и вся родная Россия, остались далеко позади.
        Впереди меня ожидала Франция и её столица — Париж.
ГЛАВА   ПЯТАЯ
«Парижские тайны».
 
«Не будь слишком строг,
и не выставляй себя слишком мудрым;
зачем тебе губить себя?»
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 7. 16).
       Без подарка в Париже появляться не хотелось. Денег, понятное дело, в обрез. И всё ж таки, не хотелось. По своей гриппозности, а так пуще того, по дилетантству, прикупил я в Шереметьево красные розы. Потратился почти до последней копейки. Но это не беда. С этими розами я и появился в аэропорту имени Шарля де Голя [346]. Аэропорт – ничего.
       Свиду понравился.
       Отец Вениамин встретил меня вместе со своей благоверной супругой — матушкой Ольгой. Встретили очень тепло и радушно. Потом я узнал, что такая семейная встреча означала начало приёма по высшему разряду и никак не иначе. Услышав о моём гриппе, отец Вениамин тут же сразу подсуетился и накупил кучу разных лекарств. А затем, прямо в машине, начал умело лечить меня от этой болезни.
       Отец Вениамин проживал с матушкой Ольгой в одном из ближайших предместий Парижа, с ничего не говорящим мне названием – Вильмуассон [347]. Если рассматривать это предместье через призму нашего Подмосковья или даже областных пригородов, то оно не дотягивало и до коттеджного посёлка среднего уровня. Но и заметной бедностью от Вильмуассона тоже не веяло.
       В Париж мы не заезжали. Столицу объехали стороной, по касательной. Сначала вдоль дороги шли ухоженные поля. Потом пошли небольшие посёлки или местные деревушки. В общем, ничего особенного, если бы не одно, удивившее меня обстоятельство – за всю дорогу я не увидел ни одной живой души. Ни справа, ни слева. Словно повымерли все.
       Одни лишь машины, машины, машины…
       Отец Вениамин и матушка Ольга о чём-то постоянно говорили и о чём-то меня спрашивали. Я отвечал и старался быть на высоте. Но грипп там меня придавил, что теперь уж и не припомню, о чём шёл, тот дорожный разговор и как мы доехали. А вот встретившего нас у ворот верного пса — Урагана — я запомнил хорошо. Огромный и умный кобель производил неизгладимое впечатление. Хозяйская преданность и удивительный ум Урагана читались во всём его поведении и взгляде.
       Домик и небольшая усадьба четы Жуковых, роскошью или какой-то архитектурно-планировочной помпезностью, в глаза не бросались. Скорее наоборот, всё чистенько и предельно скромно. Внутри — домовой храм. При чём, Ураган так приучен, что заходить в храм даже и не помышляет. Он чётко знает своё место. И дальше порога, ни ногой, в смысле – лапой.
       Планировку комнат или их поэтажное расположение я не чётко запомнил. Отец Вениамин сразу же отвёл меня на последний, третий этаж и показал комнату со всеми удобствами, где мне предстояло жить и если Бог даст, выздоравливать. Не иначе, как из экономии в доме не топилось. И поэтому тоже, меня всё время трясло и ощутимо знобило. Без всяких выводов и аналогий, всплыло в памяти посещение архиепископа Лазаря в Дальнике. Картина вырисовывалась тревожная. Со здоровьем творилось неладное, не хотелось ни думать, ни верить, что оно о чём-то предупреждало.
       О самом отце Вениамине Жукове я знал не так много. Всё больше, по рассказам владыки Виктора и отца Валерия Рожнова. Мне было известно, что он сын царского офицера и что дослужился во Франции до большой должности. Ещё я знал, что отец Вениамин перешёл в РПЦЗ из евлогианского раскола, что является последовательным учеником архиепископа Антония (Бартошевич) Женевского. И что служит теперь в Париже. Вот и вся скудная информация с небольшими упущениями и вариациями.
       Гораздо больше было известно о его нынешней роли в Церкви. О его последних чаяниях и делах. Свиду отец Вениамин выглядел по-мужицки простецки и совсем уж обыкновенно. В постоянной и неброской одежде. С короткой седоватой бородкой на приятном и всё ещё далеко не старческом лице. При разговоре он очень внимателен и добр к собеседнику. Слова на ветер и попусту не бросает, хотя, при случае, не прочь пошутить или сказать глубокомысленное и интересное слово.
       Но всё это на поверхности.
       И оно видно почти каждому, пусть даже и случайному человеку.
       Если же посмотреть на отца Вениамина глубже, посмотреть чуточку пристальней и внимательней, то есть, как бы, со стороны, то можно увидеть и нечто иное. Вот это иное, уже дано увидеть далеко не каждому наблюдателю. Ибо, отец Вениамин умеет его хорошо скрывать.
       Впрочем, не так и хорошо, коль и я заприметил.
       На самом же деле, внешнее состояние отца Вениамина, это состояние резидента разведки. Состояние опытного и старого театрала. Внешне он не живёт, а постоянно играет. Как играет, это уже другой вопрос. Если вы игру не заметили или же не ощутили, значит, он играет хорошо. Значит, вошёл в роль. А если заметили или ощутили, то играет не очень убедительно. 
       Играет провально.
       Есть такое русское понятие о человеке, когда о нём говорят: «сам себе на уме». Не уверен, точно ли подходит это понятие к отцу Вениамину, но то, что он живёт двойной жизнью, это, несомненно, так. До Парижской встречи — редко, а после неё – чаще, мне доводилось слышать о его, якобы, масонстве. Я всегда спорил с носителями такой информации, аргументируя, строя и подтверждая свою позицию не домыслами или же слухами, а нынешними делами отца Вениамина. Мне, да и не только мне, отец Вениамин казался одним из столпов Церкви. Казался Её воссоздателем и оберегателем.
       По делам его, так оно и было [348].
       Тогда все доводы о масонстве выглядели неуместными, а то и просто смешными. Уже значительно позже, я стал серьёзней задумываться на эту тему, пытаясь пересмотреть свою позицию. И скажу откровенно, к однозначному выводу я так и не пришёл. Понятно, что, будучи в гостях, да ещё и на епископских смотринах, о масонстве «всесильного» хозяина думать невозможно.
       О том и не думал.
       В первые французские дни болезнь не отступала. Мало найдётся людей так ни разу и не переболевших гриппом. Хорошо известно, как грипп медленно отступает. А когда и отступит, долго ещё человек не может от него оправиться. И это при том, если грипп прошёл без осложнений. А если же с осложнениями, то это всё равно, что болеть по новому кругу.
       Слава Богу, я выкарабкивался из гриппа без осложнений.
       В моей комнате стоял шкаф с книгами на французском языке. Я брал эти книги в руки. Открывал их и пробовал что-то понять. По редким картинкам, что-то и понимал. И всё же, скука меня донимала. Я почти всё время находился наверху. Спускался вниз лишь по зову отца Вениамина. Кухню хозяева предложили русскую. Но аппетита у меня никакого. Ел очень мало. Во время еды ни о чём не разговаривал. Заметил, что своей вынужденной аскезой потихоньку начинаю нравиться отцу Вениамину.
       Матушка Ольга внешне очень здорово походила на мою родную мать. Вначале, я даже растерялся. Когда же я ей об этом сказал, понял, что лучше бы промолчал. Сравнение матушке Ольге совсем не понравилось. И трудно сказать, почему.
       Я помнил все наставления отца Валерия. Да, толку-то. Характер сиюминутно не перестроишь. И нравиться я не умею. Как только болезнь начала отползать, слов в моём лексиконе заметно прибавилось. За трапезным столом теперь можно было слышать уже не одного лишь только хозяина. Ничего особенного или нового я не говорил. Высказывал нашу позицию по церковному строительству в России.
       То есть, позицию владыки Виктора и мою.
       Отец Вениамин настаивал на осторожных поступях. Часто повторяя известный тезис: «держи, что имеешь». Нас такая медлительность секретаря Архиерейского Синода не устраивала. Она нам казалась смерти подобной. О чём я, по простоте своей, открыто отцу Вениамину и заявлял. Заявлял без всякого подобострастия к его секретарству, положению в Церкви и без лишней дипломатии.
       Забыв про предпарижские кущи, говорил с ним так же, как и в российской глубинке говорят с обыкновенным простым человеком.
       Одним словом, резал правду-матку в глаза.
       И это ничего. Отца Вениамина пыл молодого иеромонаха не смутил. Хотя человек он, конечно же, не из нашей глубинки, а всё же навидался на своём веку всякого и всяких. Одним человеком больше, одним меньше. Не суть важно. В пылу разговоров я и не заметил, как отец Вениамин стал тонко и довольно-таки умело прощупывать меня на тему личной преданности и управляемости. Если бы он прямо тогда заявил о включении меня в свою команду, Бог весть, как бы оно всё обернулось и обошлось.
       Тонкой дипломатии отца Вениамина я не то, что не чувствовал, я её просто не понимал. Для тонкой дипломатии, а тем паче, для её понимания, у меня не имелось ни опыта закулисных интриг, ни соответствующего благородного воспитания и ничего остального. Отец Вениамин просчитался в одном, в том, что я — человек русский. Да, с советским воспитанием, но — человек русский и, в отличие от зарубежников, всё ещё не оторванный от святоотеческих русских корней.
       С каждым новым днём вёл я себя всё свободней и свободней. Болезнь медленно уходила. И я постепенно просыпался к жизни. Неважно, какой. Епископской там или же иеромонашеской. Ураган меня признал за настоящего человека.
       И это нас обоих сблизило и несказанно обрадовало.
       Чуть позже, отец Вениамин показал мне Париж и познакомил со своим зятем – бароном. Не боясь оскорбить чувства парижан и им сочувствующим, прямо скажу – Париж мне не понравился. Париж меня разочаровал. Москва — в тысячу раз милее и краше. Эйфелева башня показалась кучей ржавого железа и только. Таковой она и была. Булонский лес! Господи! Да у меня за окном полевая лесополоса гуще и чище этого леса. Если раньше я знал Париж по книгам и фильмам, и романтика, вкупе с парижской идиллией, била из меня ключом, то теперь всё изменилось. Я воочию увидел и на своей шкуре убедился, что Франция и её столица – город Париж, всё это, по слову святого Екклесиаста — суета сует.
       А если, сказать проще [349] – не стоит овчинка выделки.
       Николай — один из зятёв отца Вениамина, — человек образованный. Барон. Знает множество языков и до недавнего времени, ходил в секретарях у одной японской миллиардерши. А после её смерти не может найти себе достойную работу.
       Я его спросил.
       — Сколько стоит ваш дом?
       — Примерно, восемьсот тысяч евро.
       — И что вам мешает его продать и переехать на постоянное жительство в Россию?
       — Ничего не мешает, — тут же нашёлся с ответом барон.
       — Тогда, почему вы так не поступаете?
       — Не знаю. А что бы это поменяло?
       — Трудно сказать о Москве и Петербурге, там я не жил и обстановки не знаю, а в Воронеже вы бы могли купить на эти деньги прекрасное жильё. Положить сдачу в банк и всю оставшуюся жизнь жить безбедно на одни лишь проценты. Продовольствие у нас вкуснее и дешевле. Воздух чище. А природа прекрасней. Не говоря уже обо всём остальном. Да и с работой, учитывая ваше знание языков, проблем бы никаких не возникло.
       Николай серьёзно задумался, но больше на эту тему ничего не сказал.
       Храм отца Вениамина мне понравился. В нём я дважды служил. И один раз наверху ночевал. Ночевал, как раз, в той самой келье, которая, когда-то, принадлежала архиепископу Иоанну Шанхайскому. Сидел на его кресле. Представлял его поведение. Одним словом, прочувствовался до глубины души. Мне показалось, что и я, при своей немощи, причастен к чему-то особенному и святому.
       В храме я близко познакомился со старостой Павлом, чтецом Григорием, продавцом книг Владимиром Кирилловым и некоторыми другими постоянными прихожанами. О старосте Павле (тоже, кстати, бароне), сказать нечто определённое затрудняюсь. Он выглядел человеком добрым и любвеобильным. Владимир Кириллов обозначился немного позднее. Правда, он и тогда подошёл ко мне со своим разговором, однако разговора у нас не получилось. А вот чтец Григорий, даже, несмотря на своё еврейское происхождение, показался мне наиболее интересным человеком.
       Посудите сами.
       Сам он родом из Екатеринбурга. Математик. Закончил в Екатеринбурге университет. Принял православие. Женился на скромной русской женщине. Имеет от неё троих детей. В период ельцинской неразберихи, вместе со всем своим семейством, устроил велопробег от Екатеринбурга до Франции. После чего, прибыв на русском велосипеде во французский Париж, в нём же и остался. Интересно, почему он не поехал в Израиль – в землю обетованную? Для меня это так и осталось неразрешимой загадкой. Местные евреи ему помогли с работой. И на этом всё. Дальше их помощь забуксовала. Жена безработная, а он и уже который год, преподаёт математику в одном из парижских колледжей. Ни квартиры, ни дома у его семьи нет. Живут в автомобильном прицепе, где-то в ста километрах от Парижа. И перебиваются с хлеба на квас. Спрашивается, стоило ли сюда, да ещё и с такими трудами, добираться, чтобы так жить? Я Григория прямо об этом спросил. Однако ответа от него не дождался. Что ж, вольному воля и каждому своё.
       Может оно даже и к лучшему.
       Жаль только, что за Григорием не последовали и все остальные его соплеменники. Пример оказался не заразительный.
       И исхода не получилось.
       А так хотелось бы [350].
       Из тех 2700 евро, что скапливается по бумаге в его семье, на руках остаётся лишь 200 – 300. Остальные деньги уходят на оплату налога, коммунальных и прочих услуг. В России, на эти деньги, ещё можно безбедно прожить. Но как они живут на эти копейки во Франции? Ума не приложу. Там же всё значительно дороже и всё не в рублях, а в европейской валюте. Не поэтому ли некоторые парижские прихожане посещают храм ради братской трапезы? То есть ради хлеба насущного.
       Парижане люди замкнутые и малообщительные, живущие в придуманном ими мирке. Вымирание и деградация коснулась и французов. На улицах встречается много негров и арабов. Как мне сказали, только в одном Париже действуют более пятидесяти мечетей. Франция (как и вся Западная Европа) превратилась в полуисламскую страну. Кому-то очень выгодна активная исламизация Старого Света. И если бы только одна исламизация. Каких здесь конфессий и не встретишь. В загоне лишь те, кто, хоть, как-то, ещё верует во Христа. А всем остальным предоставлена зелёная улица.
       Масонское законодательное собрание Франции запретило открытое ношение крестов с распятием. Это ж надо до такого додуматься! А я всё думал над вопросом: «почему это отец Вениамин постоянно ходит без священнического креста?».
       Оказывается, вот оно, почему.      
       Довелось мне посмотреть и увидеть, как же живут простые парижане. Это случилось при освящении квартир. Что сказать. Живут не по-русски. Не по-нашенски. Нашего духа и тепла в их жилищах нет и в помине. Бросается в глаза много строительной пластмассы и иной синтетики. В квартирах весьма неуютно и со всех углов тянет какой-то нежитью.
       Дело не в бедности.
       Дома мне приходилось много освящать домов и квартир. Разных. И бедных и богатых. Есть с чем сравнить. У нас любая бабушка живёт чище и опрятней. Пусть и беднее. Но зайдёшь в её домик или квартирку, и сразу чувствуется уют и домашнее тепло. И иконочки там, где положено, на Святом углу. И коврики чистенькие на полу. Синтетики – никакой. Глаза у бабушки светятся смирением и любовью. И она, бедная, готова тебе отдать всё самое последнее и самое дорогое, а тем, глядишь, сподобиться и награды Небесной. Так она, родная, мыслит и думает. И по-другому мыслить не может. Одним словом…
       Живая душа!
       До моего возвращения в Россию оставалось ещё много времени. И мы успели о многом переговорить с отцом Вениамином. С высоты своего положения батюшка поглядывал на меня свысока. Но поглядывал не внешне, а, как бы, изнутри самого себя. С чисто же внешней стороны, он старался своего превосходства (если хотите, барства) не показывать и ничем его не выдавать. Однако я хорошо чувствовал границу. И прекрасно видел его высоту. И не считал её такой уж излишней или очень надуманной. Авторитет секретаря Архиерейского Синода был прочен и непререкаем.
       Кто он? И кто я?
       Эту разницу я хорошо понимал. И при всех наших разговорах, принимал её, как должное и даже обязательное условие. Я его со смирением и без лишних слов учитывал, делая поправку; на высокое положение, безспорные церковные заслуги и на преклонный возраст отца Вениамина. При всём сказанном, надо учесть ещё и то, что ни владыка Виктор, ни я, в то время, не видели в отце Вениамине церковного узурпатора (серого кардинала), тонкого интригана и нашего будущего достойного противника. Я, так уж, точно не видел. До этого окаянного времени, всем нам, ещё только предстояло дожить.
       Одно было плохо.
       Бросалась в глаза и резала душу унизительная человеческая второсортица. И не только лично моя. Как я потом убедился, русских людей на Западе за равных себе не считают. То есть, нас полагают людьми второсортными. Почти, как евреи, без малого факта, считают за гоев. И не только русских, а, пожалуй и всех людей, прибывающих из постсоветской России.
       Всех людей.
       Без разбору. Им всё равно. Русский ты, казах ли, чуваш или ещё, кто. Если вначале у меня ещё и имелись какие-то сомнения на этот счёт, то позднее и они отпали. Второсортица – пренепреятнейшее ощущение. Ощущение такое, словно на тебе несмываемое клеймо. И оно всем видно издалека. Хочется его рукою потрогать. Только, где оно? Не на лбу ли уже? Будто ты рождённый рабом и нет у тебя никакого права на возвышение, или, хотя бы, надежды на равность.
       Сословное происхождение здесь ни причём. Для западников неважно твоё сословное происхождение, иерархическое положение…
       Будь ты, хоть, трижды бароном иль графом. Для них важно одно — что родом ты из постсоветской, из недочеловечной России.
       И этим всё сказано.
       Я долго думал об истоках этой мнимой и пресловутой второсортицы. Долго ломал над ней голову. И знаете, пришёл к интересным выводам. На протяжении многих десятилетий жидо-масонская пропаганда так умело и так последовательно «свихивала» мозги своим гражданам, вдалбливая им денно и нощно о нашей советской, а потом и постсоветской ущербности, что почти все зарубежники поверили и приняли эту фальшивку за чистую монету. Приняли за правду. Справедливости ради, следует отметить, что и мы, вчерашние советские граждане, вырвавшиеся за границу и вволю наглотавшиеся свежего «свободного» воздуха, здорово поспособствовали утверждению этой подложной и умело выполненной фальшивки.
       Поспособствовали своим поведением, «культурой», не принятой на Западе открытостью в общении с незнакомыми или мало знакомыми людьми и тому подобное. Спору нет, ущербность у нас присутствует. Есть такой грешок. Ибо, кто же из нас без греха? Но она нисколько не больше ущербности западной, ущербности русских зарубежников. И западные и восточные люди – отличны друг от друга. Отличаемся мы мировоззрением, менталитетом, бытовыми моментами…
       Мы разные во многих отношениях.
       Но сказать, что лишь только одни мы – второсортица – неправильно и даже греховно. На Западе нам этого и не говорят. Не говорят и никогда не скажут. Знаете, воспитание не то, культура не та, чтобы взять и вот так, прямо в лицо и чисто, по-русски, сказать. Они поступают хуже. Поступают исподтишка. Они дают нам тонко (или не очень) понять, что мы – второсортица. А это уже совсем другое, более презрительное, а, следовательно, и гораздо более унизительное и обидное дело.
       Если помыслить в этом направлении дальше, то можно ответить и на многие другие застарелые вопросы. Ответить самому себе. А на большее я и не претендую. Сегодня много пишут и говорят о причинах поражения Белого движения. Указывают на предательство вождей. При чём, указывают на предательство двоякого рода — царя и русского народа. Указывают на отсутствие церковного благословения. На демократические лозунги. На безталантное управление.
       И ещё на многое другое.
       И с этими доводами трудно не согласиться. Так оно и было на самом деле. Только во всём этом спектре причин не достаёт и ещё одной, и, на мой взгляд, совсем немаловажной пораженческой причины – презрение, пренебрежение и как следствие, недооценка противника. Как мы помним из нашей истории, в войне к противнику можно относиться, как угодно – плохо ли, хорошо ли.
       Отношение такое вполне допустимо и оно не смертельно.
       Нельзя допускать одного – недооценки противника.
       Так и в наше время. По инерции, что ли? Русская эмиграция ничуть не изменилась. Кто остался в советской и постсоветской России для них, пусть и подспудно, так и остались тем самым презренным и потенциальным противником [351].
       И дай Бог, чтобы я ошибался.
       Скажу больше.
       Лично я считаю, что та школа и та жизнь, через которую и несмотря ни на что, прошли мы – советские и постсоветские люди, дала нам нужного и полезного несоизмеримо больше западной демократии. Она нас закалила. Сделала из нас не только верующих людей, но и исповедников. Показала, кто есть, кто. И показала, кто чего стоит. Вернула к нашим святоотеческим истокам и убедила в их неизменной святости и правоте. Помогла нам ответить на многие вопросы.
       Всё в Божьей длани.
       И нам неизвестен Промысел Божий. Это так. Но, неужто, во Франции (Испании, Англии, Германии, Португалии…), а не в России, начнётся возрождение православия и православной монархии? Кто в это поверит? Не поверит в это никто. Сегодня в воскрешение и возрождение России, и то, многим с трудом верится. А в воскрешение и возрождение Запада не верит никто. И даже не подумает поверить. Тогда, откуда весь этот снобизм? Откуда эта пресловутая западная, человеческая «первосортность»?
       Явно, что не от Бога и не от высокого и ясного ума.
       Отец Вениамин казался человеком разумным. В Церкви сделал он действительно много и многое. Но только и он не избежал своего врождённого (или уже привитого?) «первосорства». Не избежал невозможности не видеть в каждом, прибывающем из России человеке, потенциального агента силовых органов или разведывательных структур. Понятно, что за несколько лет «новой» жизни от шпиономании и оптического обмана трудно избавиться. Бдительность и осторожность, в каком-то смысле, даже похвальна. И она совсем не могла быть лишней, скажем, в советские годы. Однако когда на Запад хлынули миллионы русских людей, о какой такой бдительности или осторожности можно серьёзно думать и говорить?
       Дьявол страшнее, чем его малюют.
       Так то дьявол, а не человек!
       А вот отец Николай Семёнов — совсем другой человек. Во всяком случае, таким другим он мне показался. Не в обиду, будь, сказано, намного проще и приятнее отца Вениамина. Самый настоящий русский человек. Нонсенс! Будто он вчера из России. И совсем неважно, какой. Люди с таким добрым и открытым характером у нас встречаются всегда и везде.
       Отец Николай и отец Вениамин — большие друзья. И идут они вместе по жизни уже многие годы. Один во Франции, а другой в Бельгии. Расстояние и погода дружбе их ничуть не мешают. В мужской дружбе часто такое случается, когда один из друзей больше зависим от другого. По разным причинам. В силу характера, авторитета или ещё чего-то. Я и сам прошёл через точно такую же дружбу. И ничего в этом особенного или неприятного нет. Однако всё до поры и до времени. Отец Николай заметно зависим от отца Вениамина. И мне думается, что отец Вениамин, тонко и умело, и уже давно, пользуется этой зависимостью. И это тоже не страшно. Правда, при одном условии. Если пользуется с полного согласия отца Николая.
       С первого взгляда полюбился мне этот батюшка. Приехал он повидаться из Бельгии. Отец Вениамин пригласил его на мои епископские смотрины. Жалею, что не пришлось с ним побыть подольше, как следует выпить русской водочки и по душам поговорить. Выпивали всё какую-то горлодёрную польскую самогонку. Вот тут-то я и вспомнил о своём промахе. О тех красных цветах, а не о нормальном русском презенте. Закуска тоже играет роль. Но, всё ж таки, вспомогательную, а не самую основную.
       Не знаю, чей ученик отец Николай Семёнов. Такую широкую и открытую русскую душу сложно сузить и хоть, как-то, искривить. Отец же Вениамин Жуков — ученик архиепископа Антония Женевского. И при случае, он это любит подчёркивать. Очень высоко ценит человеческие и духовные качества своего покойного учителя. И, в общем-то, это нормально.
       Ученик и должен чтить своего духовного отца и учителя.
       Протодиакон Герман Иванов – Тринадцатый из Лиона утверждает, что архиепископ Антоний (Барташевич) — иудей. Я не знаю. Полагаю, что отцу протодиакону на месте виднее. В Церкви нет ни эллина, ни иудея. Так-то оно, так.
       С Апостолом никто и не спорит.
       И всё же, дела архиепископа Антония (Бартошевич) говорят сами за себя. Дела его выглядят разрушительными. Кто-то может, возражая спросить, а не по Промыслу ли Божьему [352] он помогал отвеивать Евангельские плевелы от зёрен, хиротонисая во епископа: Марка (Арндта), Варнаву (Прокофьева), а через Варнаву — Лазаря (Журбенко) и так далее, по цепочке? А как же тогда быть с его длительным и упорным стоянием против святого архиепископа Иоанна Шанхайского?
       Спросить-то можно…
       Только отвечайте на эти вопросы сами. Если хорошенько подумать и разобраться, то вопросы не такие и сложные.
       Отец Вениамин страшно не любит советчиков [353]. Особенно тех, кто лезет в душу и советует не спрашиваясь. Есть у нас и такие советчики. И их достаточно много. Впрочем, для раздражения хватит и одного «всезнающего» человека. Опыт приходит с годами. И теперь я гораздо лучше понимаю отца Вениамина. И нисколько не осуждаю его за эту человеческую немощь.
       Потому, как и сам немощный.
       Секретарю Архиерейского Синода РПЦЗ (В) достался один из самых тяжёлых крестов в Церкви. Это верно. Нести такую тяжесть невероятно трудно. Помощников мало, а мешающих много. Мешали противники и недоброжелатели. Годы и болезни мешали. И со временем легче не становилось. Однако, несмотря ни на что, отец Вениамин с тяжёлой ношей справлялся. Помогали и прошлый управленческий опыт. И быстрая и умелая реакция на различные церковные нестроения и рецидивы.
       Помогали и серьёзные церковно-канонические знания.
       Если раньше на отца Вениамина редко обращали внимание, то теперь стали обращать внимания больше. Вместе с церковным возрастанием, секретарь Синода втягивался в орбиту известности, а, следовательно, и в орбиту более жёсткой критики. Критику отец Вениамин не отвергал. Он внимательно её отслеживал. К ней прислушивался и, постепенно привыкая, ценил.
       На первых порах, критика ему не слишком мешала. Имелись раздражители посерьёзней. В виде непрошеных советчиков. «Генераторов» церковных идей, вроде владыки Виктора и меня. И этих раздражителей тоже ещё можно было терпеть. На первом же месте у отца Вениамина стояла борьба со своими вчерашними соратниками и единомышленниками. За бортом Церкви остались: протопресвитер Виктор Мелехов, протодиакон Герман Иванов – Тринадцатый, архиепископ Варнава…
       В очередь торопливо выстраивался «строптивый и глупый буквоед» с Дальнего Востока — епископ Анастасий (Суржик).
       В борьбе с ним владыка Виктор мог сыграть [354] не последнюю роль. В случае необходимости, мог что-то толковое написать в СМИ. Мог ощутимо помочь на предстоящем Архиерейском Соборе. И отец Вениамин, как хитрый и умелый стратег, вынашивая далеко идущие планы и плетя свою паутину, тех людей, которые могли ему ещё пригодиться, со счетов сбрасывать не торопился. Он прекрасно понимал, что, на нашем безлюдье, с этим ещё успеется. Как говорится — всему своё время. Бог даст, наступит и оно. Пока же он скрупулёзно собирал информацию обо всех (даже и о своих гипотетических противниках) и аккуратно раскладывал её по своим полочкам. Письмецо к письмецу. Ананимочка к ананимочке. Информация кушать не просит. Пусть себе лежит до поры и до времени. Когда же она потребуется, то далеко ходить за нею не надо.
       Всё давно схвачено и находится в надёжном месте, и под умелой рукой.
       Одно сильно угнетало секретаря Архиерейского Синода — Людмила Дмитриевна Роснянская. Тоже секретарь. И даже намного больше. Личный секретарь и душеприказчик митрополита Виталия. И всё бы ничего, если бы секретарь был не в юбке, а в брюках. С женщиной же, да ещё с такой, как Людмила Дмитриевна Роснянская, общего языка найти почти невозможно. Отец Вениамин нашёл. Но это «почти» держалось на тонюсенькой ниточке. И в любой момент, по капризу Людмилы Дмитриевны, ниточка могла оборваться.
       Такое положение дел секретаря Архиерейского Синода устраивать не могло. Налицо явное неканоническое положение. И что же делать? А делать ничего не остаётся. Остаётся только одно — стиснуть покрепче зубы и терпеть, терпеть, терпеть…
       Любую бумагу за подписью митрополита Виталия приходилось выпрашивать у ненавистной Людмилы Дмитриевны, едва ли не со слезами на глазах. В ход пускалось всё. И лесть. И небольшие презенты. И подходы со стороны. И всё, что угодно. Отцу Вениамину так это всё надоело, что скрывать своё отношение к этой вздорной и пустой женщине он уже просто не мог. Мужская солидарность побеждала. И отец Вениамин всегда получал необходимое сочувствие.
       Меня он уже «раскусил». По крайней мере, так казалось отцу Вениамину. Наслушавшись обо мне положительной информации, секретарь Синода, без всяких обиняков, отложил её в сторону. И отложил без сожаления, и колебаний. Оставил её на память отцу Валерию Рожнову, владыке Виктору или ещё там кому-то. Он понял главное. Понял, что человек я слишком свободный и слишком прямой. А, стало быть, человек малоуправляемый. Непредсказуемый. Поэтому, я и не смогу ему пригодиться в ближайшее время. Чтобы «плясать» под его дудку требовалась длительная коррекция.
       И ещё неизвестно, стоило ли со мною долго возиться.
       Скорее — нет, чем – да.
       Свиду отношение ко мне не переменилось. Оно оставалось таким же, как и прежде – наигранно театральным. Однако почувствовать факт принятия решения (момент истины!) не составляло большого труда. И его качество никакого дополнительного рентгена не требовало.
       Приближалось время отъезда.
       Вот тогда-то и приехал из Бельгии благодушный отец Николай Семёнов. Он сразу же кинулся ко мне с распростёртыми объятиями и открытой душой. И ничего необычного в этом нет. Души-то у нас с ним одинаковые. Отец Вениамин сделал попытку его остановить. Я-то эту попытку заметил. А вот бедный отец Николай – нет. Он не понял своего друга. Лишь при повторном одёргивании до него дошло. И он, наконец, понял всё. Отец Николай жалко и извинительно скуксился.
       И вот тогда-то и началась их двойная игра.
       Я смотрел со стороны на этих двух заслуженных (или, как потом стали говорить – маститых) протоиереев РПЦЗ (В), смотрел на убелённых сединой батюшек, на их паясничество и мне становилось не столько противно, сколько стыдно за них и брезгливо. Я понял, что эти люди ничего и никогда не смогут выиграть. И что никогда они не скажут до конца правды. Так и будут жить своей игрой. Своей полуправдой. И держать в руках то, что ещё есть и что ещё держится. А ведь передо мной находились лучшие представители русского зарубежья! Былая слава её и цвет! Или уже пустоцветие?
       Что же тогда говорить обо всех остальных?
       Как-то, отец Вениамин, пригласил меня в свой рабочий кабинет и, показывая рукой на многочисленные полки с документами и дискетными записями, сказал.
       — Видишь сколько всего. Я становлюсь старым. Часто болею. Давно ушёл бы на покой, только не знаю, кому это всё передать. Может тебе?
       — Мне не надо, отче. Я за границей жить не смогу. Домой давно уже хочется. Да и на компьютере я не умею работать.
       — Компьютер не трудно освоить.
       На том наш разговор и закончился. Случился он ещё до принятия решения. Я пошёл играть с, заглянувшим в открытые двери, Ураганом, а отец Вениамин остался в своём кабинете.
       Находясь в Париже, мне всё время не давала покоя одна вопросительная мысль: «почему бы ни перевести управление РПЦЗ (В) во Францию?». Всё ж таки, поближе к России. В обеих Америках мало приходов. Неудобства с канадскими визами. Дальние перелёты через океан. Трата лишних денег. А во Франции всё под боком. И главное, есть, где удобно разместиться. Было бы только желание и решение Собора. Я спросил отца Вениамина. Спросил о его мнении на этот счёт.
       — На перевод Синодального управления во Францию потребуется слишком много средств. Да и Людмила Дмитриевна не захочет переезжать, — ответил мне батюшка.
       — А сам бы митрополит Виталий не отказался?
       Отец Вениамин посмотрел на меня, как на полуумка и ничего не ответил. Тогда я ещё не знал, что митрополит Виталий давно уже собой не распоряжается и всегда поступает, как того хочет Людмила Роснянская. Так сложилось не потому, что в Церкви, кроме госпожи Роснянской, больше никого не нашлось секретарствовать и ухаживать за престарелым митрополитом Виталием. Так сложилось потому, что митрополит Виталий сам того пожелал. И кроме Людмилы Дмитриевны, видеть возле себя никого не хотел. Непонятно, почему? Неправда ли? То ли бес в ребро, то ли старческая прихоть или каприз.
       Судить я не берусь.
       Да и вы не судите.
       Ещё сохранилось в памяти то время, когда об отце Вениамине Жукове довольно много говорили и писали в церковных изданиях и мирских электронных журналах. В том числе, высказывался о нём и автор этих строк. То время безвозвратно кануло в лету. И его уже назад не воротишь. Хотя и хотелось бы. Наступила пора более глубокого анализа и переосмысления. Есть смысл теперь посмотреть на произошедшие разделения и отпадения от Церкви под иным углом зрения.
       Как один из вариантов, приходит в голову следующее:
       Возможно, что секретарь Архиерейского Синода РПЦЗ (В), получив в свои руки власть, постепенно начал привыкать к этой власти. Привыкать к своему исключительному положению в Церкви. Пусть власть у него сконцентрировалась и не над многими людьми. Но, всё ж таки, власть. Тут, уж, какая ни есть. Вначале из присущей ему осторожности, а дальше и по своей немощи, отец Вениамин начал подбирать себе команду из наиболее преданных ему людей.
       То есть, свой мирской управленческий опыт он стал переносить и на Церковь. Вольно или же невольно, это уже другой вопрос. При чём, действуя таким образом, чтобы самому оставаться в тени. Очень удобная позиция. Позиция — марионеточная. Послушные архиереи. Послушный Синод и Собор. Первоиерарху отведена почётная, но чисто декоративная роль. Все реальные нити управления проходят только через секретаря Синода. У него в руках они и задерживаются. Остаётся лишь одно – дёргать за верёвочки. Отец Вениамин их и дёргал. Отсюда и известная, вырвавшаяся из его уст крикливая фраза: «Синод это я!». Фраза далеко не случайная. Фраза правильная. Ибо, по существу, так оно и было на самом деле.
       Казалось бы, всё учёл митрофорный протоиерей. Ан – нет. Несмотря на всю свою опытность и недюжинный ум, не учёл он – гордыни и немощи человеческой. Архиереям начинала не нравиться его вездесущстность. Первым проявился с этим архиепископ Варнава. За ним начал выказывать недовольство епископ Анастасий, а спустя год и владыка Виктор вместе с архиепископом Антонием (Орловым) забили тревогу. Последним откололся от отца Вениамина епископ Владимир (Целищев) [355]. Остался верен своему патрону один лишь епископ Антоний (Рудей) из Молдовы [356].
       Нетерпимость к инакомыслию [357], возведённая в ранг церковного предательства, исключительное право на истину в последней инстанции и прямо-таки, какая-то маниакальная хватка за бразды управления, и ещё многое и многое другое не позволили отцу Вениамину вовремя остановиться и успокоиться. Я не утверждаю, что отдай он бразды управления в иные руки, ничего бы не случилось и ничего бы не произошло. Произошло бы. И уже потихоньку происходило. Однако полагаю, что церковный раскол отодвинулся бы на какое-то время. А там, Бог знает, как бы оно дальше пошло.
       Другой вариант масонский.
       Если сработал он, то тогда многое понятно и объяснять ничего не следует. Бог даст, ниже я ещё вернусь к этой теме.
       А пока же я с нетерпением готовился покинуть столицу Франции. Щедрый хозяин, не без труда, впихнул мне в руку двести французских рублей. Я их взял, но с тем лишь условием, что оставлю эти деньги не у себя, а передам их в Санкт-Петербурге Ольге Ивановне Никитиной. У неё, как раз, горе случилось. Умер супруг. И мне хотелось ей уделить внимание и хоть чем-то, помочь. Двести евро – деньги не очень большие. Но в Питере они бы ей лишними не показались [358].
       Я простился с матушкой Ольгой и верным Ураганом. В машине к нам присоединился отец Николай. И в аэропорт мы отправились втроём. Батюшки между собой лениво переговаривались. В дороге мне разговаривать не хотелось. Но дабы поддержать имидж хозяина и наметившийся им же прощальный тонус, о чём-то и я говорил. Болезнь почти что прошла. Так что разговаривать было удобно. Хотя мыслями я уже давно находился не во Франции, а в любимой России.
       Оставалось дело за малым – переместиться туда и физически.
       Справа и слева мелькали унылые пейзажи. Потоки машин тянулись туда и сюда. Я сидел на заднем сиденье и украдкой посматривал на часы, боясь опоздать на свой рейс до Москвы.
       В аэропорту мы охотно пообщались с двумя сербскими епископами. Они прилетели во Францию с лекциями для, не помню, какого, уж, университета. Оба прекрасно говорят по-русски. Увидев мой иеромонашеский крест, выставили и они свои панагии. Как ни странно, сблизило и разговорило нас не только причастие к нашей единой вере, но и наше племенное родство. Я впервые разговаривал с братьями по крови – сербами и удивлялся их высокой культурности и правильному произношению.
       Сербы торопились.
       Мы тепло попрощались, чтобы расстаться до конца дней своих. И всё же, память о них не выветрилась, а осталась.
       Отец Николай предложил ещё зайти в кафе, чтобы до регистрации рейса скоротать там время, а заодно и выпить на прощание по чашечке горячего кофе. Но отец Вениамин его идею, почему-то, не поддержал. Дело прошлое. Чего уж там. И всё же, я бы тогда от чашечки горячего кофе не отказался. Не отказался бы и присесть на дальнюю дорожку, и по русскому обычаю, о чём-то важном помолчать.
       Объявили регистрацию. Мы простенько попрощались. Уже издалека я их перекрестил. Помахал рукой. И улетел в Россию. А они остались в своих странах. Отец Вениамин во Франции. А отец Николай в Бельгии. По мне, так, что Франция, что Бельгия – одно и тоже. А батюшкам не одно и тоже. Батюшкам – Родина. Я не оговорился. Не Россия. А именно эти страны. А если и не эти, так другие. Какие? Да, какие угодно. Без разницы. Но только не Россия. Россия выпала для меня окаянного, а не для них. Не знаю, как они. А я так ни о чём не жалею. Даже более того. Я очень рад, что мне выпало такое счастье — родиться и вырасти не во Франции или где-то там ещё, а именно в России. Советской, постсоветской…
       Это всё не Божье, а человеческое. По грехам и отступлениям нашим. Землю же, как ты её родимую не называй, а она была и останется святоотеческой, а её малое стадо Христово – Русью Святой. На том и стоим. И с Божьей помощью, и стоять будем.
       Пока ещё дышится.
+ + +
       Полезному делу, мастерству или навыкам незазорно поучиться и у врагов. А у своих братьев во Христе — поучиться и Сам Бог велел. Как бы там ни было, но улетал я домой в приподнятом настроении. Мне не в чем и не перед кем было оправдываться. Ни раньше, ни в обозримом будущем, я не видел себя епископом. Идея эта исходила не от меня.
       И принимал я её по послушанию.
       Неудача на показательном поприще обернулась удачей другого рода. Во Франции мне открылось понятие инертности церковного строительства РПЦЗ (В). Я теперь отчётливо видел её причины, а, следовательно, и истоки неприятия наших чаяний и надежд. Изменить ничего нельзя. Так чего же тогда печалиться? Отец Вениамин врагом для меня не стал и отношение к нему, в общем-то, не изменилось. И мы, ведь — не без своей человеческой специфики и непонятности. Но, не мы им указываем. А они нам. Так сложилось исторически. Мы пришли значительно позднее. Они уже давно были в РПЦЗ. И не самыми последними. А виднее им или же нет? Этот вопрос интересует и волнует только нас. Поэтому и предстоит нам жить дальше, ничего не меняя. Жить, по всё той же самой пословице, это, когда: «яйца курицу не учат».
       В самолёте я размышлял о своём будущем и пытался прогнозировать реакцию на отрицательный результат. Владыке Виктору и отцу Валерию Рожнову результат моего вояжа в Париж не понравится. Однако реакция их окажется разной. Отец Валерий смимикрирует и успокоится. Для него это не слишком большая проблема. И не в первый раз мимикрировать. А вот владыка Виктор затаит обиду на отца Вениамина. И моя задача попытаться её снивилировать. А если получится, то и свести обиду до минимума. Владыка становился всё более и более самостоятельным. Он попробовал вкус авторской популярности. И она ему понравилась. Успел почувствовать не только бремя, но и силу архиерейской власти. Секретарь Архиерейского Синода РПЦЗ (В) для него теперь не столь значимая фигура, как прежде.
       Это с одной стороны.
       С другой же стороны — отцу Вениамину идти на прямой и открытый конфликт сразу с двумя архиереями, крайне невыгодно. Да, ещё и из-за такой мелочи, как я. Владыка Виктор ему пока нужен. И в борьбе с епископом Анастасием, он имеет определённые виды и рассчитывает на него. Следовательно, открытый и прямой конфликт отпадает. Скорее всего, отец Вениамин предпочтёт вести тонкую дипломатическую игру. И напрямую, ни отцу Валерию, ни владыке Виктору о принятом решении не скажет. Начнёт отшучиваться, уводить разговор в сторону, говорить неопределённо и непонятно…
       Он этому давно научился и хорошо это умеет делать.
       Владыка Виктор быстро раскусит его хитрость и тут же затаит большую обиду. Затаит, даже не потому, что секретарь Синода не согласился на мою хиротонию. Нет, не поэтому. Эка, невидаль. Тут не во мне дело. Для владыки Виктора я, всего лишь, очередная «ступенька» и невеликая «птица» [359]. Обида лежит совсем в другой плоскости. Своим отказом отец Вениамин задел его возросшее до небес самолюбие. Задел за самое больное и уязвимое место. Митрофорный протоиерей его не послушал. Проигнорировал просьбу о помощи. Поступил по-своему.
       И тем самым, поставил себя выше правящего архиерея.
       Вот в этом-то и вся обидная загвоздочка.
       Опыт общения с русскими парижанами и французами навёл меня на мысль о доктрине вымирающей нации. И не только о ней. Сквозь призму всех этих несчастных людей я увидел и наше с вами российское будущее. Оно неизбежно. Неизбежно, если мы поддадимся всеобщему безумию, откажемся от православия и вместе со всем остальным миром поплывём по течению. Туда, куда нам указывают слуги князя мира сего. Иудео-масонское растление людей ведётся настолько дьявольски успешно, что его результаты меня поразили. Подмена христианства общечеловеческим гуманизмом и надуманными новыми «морально-этическими» ценностями дала не только свои всходы, но и давно уже вызрела и своими семенами осыпалась.
       Сатанинское зомбирование снежным комом накатывается на планету и охватывает всё больше и больше людей. Охватывает пространства и целые нации. Устоит только тот, у кого ещё не погас огонёк веры, и кто соединяет его во единый православный церковный огонь. Спасение не в нашем количестве. Какое уж там количество. Спасение в нашей стойкости и исповедничестве.
       Трудно удержаться на этом пути. А одному – так и невозможно. Церковь устоит. И врата ада не одолеют Её [359]. За Церковь и надо держаться.
       Держаться всеми своими силами и до последнего издыхания.
       В самолёте думается хорошо. Пусть к Богу самолёт и не приближает. И всё же, когда смотришь в иллюминатор на маленькую землю, на плывущие внизу облака и выше – на звёзды, сердце начинает стучать чаще, а мозги будто проветриваются. В такие моменты и считающие себя неверующими, невольно задумываются о Боге и прямой зависимости от Него.
       Сколько нам ещё отпущено времени Господом? Сотни лет? Десятилетия? Или оно закончится завтра? И почему мы не живём так, словно завтра конец Света?
      Ответы и не нужны.
       А вот, подижь-ты, лезет в голову.

 


 

331 7/20 августа.
332 Правящий архиерей Волгоградской епархии МП.
333 Рукоположенного этой зимой.
334 За ночь выпало много снега. Я расчищал пешеходные дорожки.
335 К тому времени, Воронеж я покинул.
336 В свете его мировоззрения.
337 Если не ошибаюсь, ему прислали с угрозой письмо.
338 Как потом выяснилось, гриппом я заразил и всю семью отца Валерия.
339 Благоверной супруге отца Вениамина.
340 Время показало, что не такими они оказались и глупыми.
341 И то далеко не всегда.
342 Что я сразу и сделал. И как ни странно, оказался в единственном числе.      
343 Иногда и до сей поры задаю.
344 Они все на поверхности и видны невооружённым глазом. Я и сам через это прошёл.
345 1. Кор. 11:19.
346 Позднее мне довелось чаще разъезжать по заграницам. И я убедился, что лучшего презента, чем русская водка, чёрный хлеб и икра, и быть ничего не может. На классический презент денег у меня бы хватило. Но я постеснялся и выбрал розы.
347 Написал по звучанию. За правильность написания не ручаюсь.
348 Оговорюсь, до поры, до времени.
349 И дабы туда не ездить, не мозолить глаза и не терять понапрасну время и деньги. 
350 О евреях я ещё скажу.
351 Слово «врагом» подошло бы лучше. Но я не стал его упоминать, потому что, мы не враги? И совсем не противники?
352 Таким вот разрушительным способом.
353 А кто их любит?
354 И сыграл.
355 Предъявив ему те же самые обвинения, что и мы.
356 Используя послушного вл. Антония (Рудей) отцу Вениамину пришлось срочно создавать под себя новый епископат. Но это уже отдельная история.
357 Слово-то, какое знакомое!
358 Забегая вперёд, признаюсь, что до Ольги Ивановны эти деньги так и не дошли. Владыка Виктор не благословил мою поездку в Санкт-Петербург. Приказал никуда не заезжать, а незамедлительно возвращаться на Кубань. Пришлось двести евро отдать в руки епископу. За что у Ольги Ивановны смиренно и хотя запоздало, прошу прощения!
359 В пренебрежении к людям они очень сильно похожи. Особенно к тем, кто ниже их по иерархии.
359 Мф.16:18.