«На Божьей дорожке». Часть II. Главы 6 и 7

Версия для печати

Оглавление

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На круги своя.

 
«Все реки текут в море, но море не переполняется:
к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 1. 7).
       Владыка Виктор моему возвращению в Славянск-на-Кубани очень обрадовался. Во мне он видел не только верного и своего первого клирика, но и понимающего его человека. Обрадовались возвращению и прихожане. Год мы не виделись.
       А, кажется, ещё вчера расставались.
       По пути на Кубань удалось выкроить время и заехать на пару часов в Воронеж. Там я встретился с отцом Феодосием (Боровским), иноком Диодором, инокиней Агафоникой. У Диодора и Агафоники всё продолжалось по-старому. Жили они, как и прежде, без новостей. А вот иеросхимонах Феодосий выглядел слишком подавленно и удручённо. Тяжесть служения и хлопотные пастырские будни давали о себе знать. Лицом он сильно осунулся и заметно исхудал.
       Подрясник на отце Феодосии висел мешковато и очень свободно.
       Иеросхимонах пожаловался на постоянное безденежье, на непонимание его прихожанами, на своеволие и строптивость клироса…
       — Поверишь, отец Дамаскин, — жалился клирик. — Зайду в свою келью после службы, упаду на лежанку и плачу от безсилия. До чего же трудно здесь служить. Если бы знал, что так будет тяжело, никогда бы не рукополагался. Зачем мне эти страсти и искушения. Приедешь к владыке Виктору, попроси его. Пусть пришлёт на моё место другого батюшку. Слёзно тебя молю, попроси его Христа ради.
       — Так, ведь, некого сюда прислать.
       — Тогда сам приезжай. Это же твой приход, а не мой.
       — Я, братец, с превеликой радостью сюда возвращусь. Но ты ведь знаешь нашу монашескую жизнь. Живём мы не сами по себе, а по послушанию. Потерпи, уж, как-нибудь. Мне тоже поначалу пришлось очень трудно. А со временем стало легче. Так же и у тебя сложится.
       — Но ты всё равно попроси владыку, чтобы меня заменил.
       — Хорошо. Попрошу.
       Вот такой состоялся у нас разговор.
       По приезду в Славянск-на-Кубани, я сразу же передал просьбу отца Феодосия владыке Виктору.
       — Пусть не выдумывает, — сходу мне ответил епископ. — Тяжело ему. А нам с тобой легко. Кому сегодня легко? И кем я его заменю? Тобой? У тебя в Воронеже хорошо получалось. Это верно. Но ты мне теперь и здесь нужен позарез. Отец Сергий [360] ещё сырой священник. Да и боюсь я его от себя отпускать. Ненадёжен он. И, похоже, что водочку попивает. Пьёт скрытно. Но меня не проведёшь. Так что Феодосий пусть не выдумывает. Расхныкался там, как малое дитя. Надо ему письмо написать и поддержать. Вечером и напишу.
       Вот и всё. И больше мы к этому разговору не возвращались. И без отца Феодосия хватало срочных и неотложных дел.
       С отцом Сергием мы встретились, как старые знакомые. Служение в храме ему и, правда, давалось трудно. И служил он плохо. На замечания реагировал болезненно, хотя и не столь остро, как отец Феодосий. Отец Сергий очень старался и со временем, служение его начало выравниваться и приходить в норму. Человеком он казался опытным. В мирской жизни успел многое повидать и через многое пройти. Его отношение к спиртному тогда мне не показалось трепетным. 
       Особенно отцу полюбились требы. Его общительность и кажущаяся человеческая простота — способствовали сближению с людьми. С неба звёзд он не хватал. Довольствовался малым и тем, что есть. Владыка Виктор с ним не считался и заметно его тяготил. Однако деваться было некуда. И отец Сергий терпеливо дожидался своего часа. Ему хотелось, как можно удачней пристроиться к Церкви. Обустроить себя и по возможности, обустроить детей и многочисленных внуков.
       Слабость его вытекала из прошлой жизни. И ничего удивительного в этой слабости нет. В наше время, трудно отряхнуться от мирского праха. Чтобы полностью отречься от мира брачному человеку необходимо многое. И далеко не у каждого монаха оно имеется. Так и живёт он, бедный — одной ногой в монашестве, а другой — в миру. Сегодня таких людей в чёрном облачении предостаточно. И отец Сергий – один из них. Куда же денешься от родных детей и от внуков?
       За год много воды утекло и многое изменилось. И заметнее всего изменился владыка Виктор. Изменился он внешне и внутренне. Сбылись мои самые худшие опасения и прогнозы. Епископ Виктор превратился в очень властного и горделивого человека. И раньше эти качества ему были присущи. Но не в такой же степени. Если раньше в нём ещё замечались какие-то сомнения и колебания. Замечались признаки обычной человеческой немощи и неуверенности. То теперь всё изменилось. Он повёл себя с людьми предельно жёстко, всячески выказывая и подчёркивая им свою избранность и непогрешимость. 
       За год правящий архиерей, словно заново переродился. Стал человеком нетерпеливым и раздражительным. Человеком с непомерно большими амбициями. Да ещё и с претензиями на национально-духовное лидерство. Скажи ему кто о меньшем предназначении, он никогда бы не согласился. Как ни странно, но на приходе никто его особенно не поддерживал и уж, тем паче, не останавливал. Прихожанам было не до владыкиных амбиций или «наполеоновских» претензий. Чужие грехи их мало волновали. Люди мыслили просто и в правильном направлении — исповедаться, да причаститься бы.
       Вот и все их заботы.
       Со стороны этот маленький и щупленький человек не казался даже смешным. Его словесное «фюрерство» выглядело бурей в стакане воды. Особенно в тех моментах, когда он, при полном серьёзе, вещал о своём агентурстве от Бога и непризнанной исключительности. Когда рассказывал «вещие» сны. Или начинал утверждать «бабушкину» историческую «истину», и народные басни и небылицы, передаваемые из ушей в уши по пьяни или просто за трапезным столом.
       Отношения между владыкой Виктором и отцом Валерием Рожновым уже окончательно испортились. В связи с этим, владыка даже упрекнул меня в дружбе с батюшкой. Почему-то считая, что с кем он дружит, с тем должен дружить и я. И наоборот. Хотя, настоящих друзей у него уже давно не осталось. О друзьях он упоминал только в прошедшем времени. Делал попытки с ними связаться. Но никто из них ему весточки не прислал и на телефонные звонки не ответил. С таким характером ужиться трудно. И ещё труднее удержать и сохранить дружбу. Его одиночество бросалось в глаза и менее зрячему человеку. С отцом же Вениамином Жуковым неприятности ещё только назревали и ожидались впереди.
       И что мне оставалось делать?
       Уйти я не мог, да и некуда. Говорить владыке всё, как оно есть, я тоже не мог. Предельная открытость его бы сразу взбесила и ничего хорошего не дала. Отрицательный же результат меня не устраивал. Оставалось только одно – находиться с ним рядом и с Божьей помощью, пытаться, как-то, влиять на него со стороны. «Если вылечить «пациента» невозможно, то надо пробовать приглушить болезнь».
       Так думалось мне.
       Мы часто и подолгу беседовали. Днём свободного времени выпадало мало. Требы и неотложные приходские дела его почти полностью истощали. Общаться приходилось, всё больше, вечерами. Говорили мы на разные темы. О церковной истории. О сложных и далеко не сразу понятных апокалипсических моментах. О будущей российской монархии. И о тех или иных людях, стоящих сегодня у кормила церковной и государственной власти. Говорили и о многом другом.
       В том числе и о церковном строительстве РПЦЗ (В).
       Несмотря на свою категоричную безаппеляционность, в отдельных эпизодах владыка Виктор всё же отступал от устоявшегося давления на собеседника. Как бы, немного оттаивал. И тогда можно было, если и не спорить, то, хотя бы, слегка ему оппонировать. Обычно наши разговоры происходили рядом с храмом в ухоженном церковном дворике. И со стороны они могли показаться довольно странными. И в самом деле. Редкое нынче явление, когда два убелённых сединою монаха столь отрешённо бродят внутри церковной ограды и о чём-то тихо между собой переговариваются.
       Изредка к нам присоединялся и отец Сергий (Чурбаков). Нашим беседам он ничуть не мешал. Батюшка внимательно прислушивался и когда разговор заканчивался или переходил в иную плоскость, тогда он вставлял и свои расхожие реплики. Отцу Сергию доставляло видимое удовольствие, хоть что-то сказать и тем самым поучаствовать в разговоре.
       Весной думается и говорится легко. Жары и комаров ещё нет. Воздух чистый и приятный. Птички скрашивают звуки трелями. Почему бы ни походить около храма, не размяться после долгих треб и не поговорить на насущные церковные темы?
       Вон их сколько.
       Весна на Кубани наступает быстро. Не успеешь и глазом моргнуть, как уже всё растаяло и потеплело. Люди пытаются не упустить благоприятный момент. Многие стараются высадить скорее рассаду. Посадить раннюю картошку, капусту или цветы. И всё это ради хлеба насущного. Вырастить и продать. Тем и живут потом долгие месяцы.
       Если что и улучшилось на Славянском приходе, так это бытовые условия. За истекший год к хозяйственному блоку пристроили душевую, компьютерную и две монашеских кельи. Семья владыки переселилась в его городскую квартиру. А сам он теперь проживал в одной из новых келий. В другой же келье находилась инокиня Ольга и частые паломники женского пола. А на втором этаже проживали мы с отцом Сергием. Там же останавливались и паломники мужчины. Места хватало всем. Спать ложились ближе к полуночи. А вставали в шесть часов утра. И так изо дня в день, и из месяца в месяц…
       По архиерейскому благословению, я начал потихоньку осваивать работу на компьютере. Владыка быстро терял зрение и ему требовался редактор-помощник. Компьютерная грамота давалась мне тяжело. С клавиатурой я мог свободно работать и раньше, а вот со всем остальным пришлось долго помучиться и повозиться. Вначале освоил электронную почту и уже затем, работу с сайтами и поисковиками. К этому же периоду времени относится и моя первая электронная публикация на портале «Меч и Трость» В. Г. Черкасова – Георгиевского. Полтора года я не брался за перо. Не взялся бы и дальше, но епископ настоял. Статья раскрывала истоки предательства митрополита Сергия (Страгородского).
       Истоки эти начинались задолго до злополучного 1927 года.
       После первой публикации пошли и другие статьи. Стратегию молитвенной [361] борьбы владыки Виктора я тогда полностью разделял. Хотелось ему помочь и хотя бы часть оголтелой критики оттянуть на себя. Трудно судить, удалось ли мне это сделать. И всё же, видимо, удалось, коль, позднее нас стали желчно и нераздельно величать «Кубанскими богословами».
       И всё в том же издевательском духе.
       Как бороться с иудео-масонской оккупацией России? Вот вопрос, который, не в последнюю очередь, волновал наши монашеские умы. Ничего не скажешь – вполне актуальный и спасительный вопрос. Идти ли нам по пути постепенного народного воцерковления? Или же поддерживать и благословлять всех, кто за Веру, Царя и Отечество? И неважно, что вкладывают люди в эти высокие понятия. Поддерживать и благословлять любое национально-патриотическое движение?
       Конечно же, мы отдавали себе отчёт в том, что если не считаться со временем, а, с Божьей помощью, «плыть по течению», то постепенное, а стало быть и очень долгое народное воцерковление может совсем и не состояться. Не состояться ввиду того, что иудео-масонская пропаганда, имея в своих в руках значительно превосходящие инструменты влияния (в основном СМИ), намного нас опережает и практически сводит на «нет» все наши слабые миссионерские усилия и потуги.
       С другой же стороны, если поддерживать и благословлять всех подряд и без особого разбора, тогда можно совершить роковую ошибку и привести к государственному управлению столь радикально настроенных людей, которые, не только на своём пути к власти, но и после, прольют реки крови. В том числе и реки крови простых, и ни в чём неповинных людей.
       Почти совсем не учитывая Божьего Промысла, а всё больше полагаясь на свои скромные человеческие силы, мы всё сильнее и сильнее затягивали себя в патовую или совсем уж безвыходную ситуацию. Невольно выталкивая себя из области церковной и всё глубже, и глубже, затягиваясь и погружаясь в область государственно-политических и социальных сфер.
       Это происходило не само по себе. А от нашего сверхсочувственного восприятия быстрой духовной деградации и физического вымирания русских людей. А также, ещё и от нашего огромного желания — скорейшего восстановления попранной православной монархии — избавления от иудео-масонской оккупации и невольной жидовской зависимости. Такое восприятие и желание не только допустимо, но оно и единственно правильно, а, следовательно и нормально для православного русского человека.
       Как мне мыслится, подобное мировоззрение нас полностью оправдывало. Оправдывало практически за всё. В том числе и за допущенные существенные ошибки. Кто-то же должен был начинать говорить правду и предлагать пути исправления кривды. Начали это делать мы. Начала это делать Церковь Христова. Как начали? Это уже другой вопрос.
       А что ошибались…
       Так от ошибок не застрахован никто из людей.
       Однако многочисленные критики и голословные оппоненты ошибок прощать нам не думали. Никаких оправданий и скидок они и знать не хотели. Не хотели их ни слышать, ни видеть и ни замечать. Им лишь бы только одно – поглумиться, посмеяться, да накричаться в интернете досыта. Кричали они и не просто так. Кричали и по заказу. Крика этого мы не боялись.
       Боялись лишь одного – вовремя не успеть.
       Перед Великим Постом группа наших прихожан из Бразилии и Уругвая неожиданно попросила у владыки Виктора на Великий Пост и Пасху священника. Так получилось, что поблизости наших священников у них не оказалось. Потому и попросили прислать им батюшку из далёкой России. Русским людям, проживающим в этих экзотических странах, хотелось не только помолиться на Постовых и Пасхальных службах, но и крестить детей, освятить свои дома и квартиры. Помимо служб и треб, священнику требовалось ещё посетить Аргентину и Чили с миссионерским визитом.
       Лететь в такую даль — нужды никакой не имелось. Я не отошёл ещё и от своей первой заграничной командировки. Владыка видел моё удручённое состояние, поэтому благословил лететь в Сан-Пауло отца Сергия (Чурбакова). Батюшка грядущей перемене несказанно обрадовался. Но его радость оказалась преждевременной. Владыка думал, думал…
       И передумал.
       — Давай, отправляйся в Бразилию ты, — сказал мне, как-то, епископ в отсутствии отца Сергия. – Боюсь, что отец Сергий наломает там дров. Да и служб он толком не знает. Сам там опозорится и нас всех опозорит. Потрудись уж, братец, Христа ради. А когда вернёшься из Южной Америки, тогда и отдохнёшь от всех этих заграниц. Короткий отдых я тебе обещаю.
       Архиерейские слова застали меня врасплох. А после, заставили призадуматься. Признаюсь, не хотелось мне оставаться на приходе в жаркое кубанское лето. С другой же стороны – ещё неизвестно, что там душнее и жарче, кубанское лето или же бразильская зима. Имелись и другие сомнения. Сомневаться можно сколько угодно. Да, толку-то.
       Никакого выбора у меня не оставалось.
       — Хорошо, владыка, — ответил я епископу Виктору. — Только вот перед отцом Сергием не очень удобно. Он уже начал готовиться к этой поездке. И вдруг, вместо него полетит в Бразилию кто-то другой.
       — Ничего, перетерпит. Позднее мы его отправим в Марсель. Отец Вениамин Жуков уже давно туда просит священника. В Марсель ещё, куда ни шло. Европа – место для нас почти домашнее. В случае чего, оттуда человека и отозвать проще. А в Бразилию отцу Сергию ещё рановато.
       Епископ сказал – всё равно, что благословил.
       Противиться его воле – погибельно.
       На всё, про всё, у меня оставалось с полмесяца. За это время надо было подготовить необходимые документы и взять визы в Бразилию и Уругвай. Получить пересланные деньги и выкупить на них авиабилеты. Прихожане просили ещё прикупить церковной утвари, потому как в Южной Америке с ней у них туговато. После появилась надобность в прививке от жёлтой лихорадки.
       И т. д., и т. п.
       Отец Сергий отнёсся к новому решению владыки болезненно. Хотя виду старался не подавать. Да и что он мог сделать против благословения владыки? Послушание превыше поста и молитвы. И отец Сергий это прекрасно помнил. Смиряла и успокаивала его предстоящая поездка в Марсель. Отца Сергия она тоже устраивала. Батюшке было без разницы, куда лететь или ехать. Хоть на край белого света. Лишь бы подольше и подальше от владыки Виктора.
       Я его хорошо понимал и потихоньку поддерживал.
       С двумя иеромонахами на приходе владыке было очень удобно. Мы с отцом Сергием служили в храме молебны и панихиды. Крестили детей и взрослых. Ездили на частые требы. А он, в это время, записывал свои статьи на бумагу. Изредка брался за требы и сам. А ближе к вечеру, садился за персональный компьютер. Когда выпадало свободное время, епископ просил меня ему помогать — редактировать и заносить уже готовые тексты в компьютер. Но такое случалось не слишком часто. А после просьбы и совсем прекратилось. У меня просто не хватало терпения и умения разбирать его рукописи.
       Однажды, на экране компьютера и прямо в конце своего очередного богословского текста, владыка Виктор обнаружил два пренеприятнейших для себя слова – «написано неверно». Выделенные жирным шрифтом, они сразу бросались в глаза.
       Убедившись, что это не он сам написал, а кто-то другой, епископ меня с гневом спросил.
       — Это ты написал?
       — Нет. Я сегодня к компьютеру не подходил.
       — Тогда, кто же это сделал? – с неверием в голосе, подозрительно спросил епископ.
       — Не знаю.
       — Но само оно, ведь, не могло написаться?!
       — Бог весть. Надо спросить у специалистов.
       Не знаю, спрашивал ли владыка о странных словах у специалистов или же нет. Для меня они – так и остались загадкой. Я их не писал. Отец Сергий – тоже. Отец Сергий тогда не ведал, с какого краю и подходить к компьютеру. В компьютерную комнату, кроме владыки Виктора, никто не заглядывал и не заходил. Прямо чудо какое-то. Словно знак свыше.
       После такого необычайного случая, владыка стал ко мне пристальней присматриваться и чуточку меньше мне доверять. Присущая ему подозрительность обострилась до болезненного почти состояния. Стоило немалого терпения и труда, чтобы развеять его подозрения.
       Рассеянность и забывчивость тоже вносила свои коррективы в писания. Иногда владыка Виктор забывал закрепить в компьютере только что им написанный текст. И тогда весь его писательский день пропадал даром. Но он не особенно-то и расстраивался. Потерю текста переживал с юмором и легко. Махнув рукой на досадную оплошность, как ни в чем, ни бывало, садился писать заново.
       Вообще же, его писательский зуд меня удивлял. И он намного превосходил всё остальное. Даже и вместе взятое. Поражала его неуёмная энергия и работоспособность. Несмотря [362] на строгий, а то и аскетический образ жизни, и свой уже, довольно-таки, преклонный возраст, владыка, если видимо и уставал, то не в течение рабочего дня, а гораздо ближе к позднему вечеру. Однако восьми часов крепкого и здорового сна ему вполне хватало на восстановление потраченных сил. Утром он выглядел бодрым и хорошо отдохнувшим человеком, готовым продолжать начатое дело.
       Помимо дневных треб нам приходилось ещё много общаться с прихожанами и пришлыми людьми. Часто заходили сектанты, наркоманы и алкоголики. Появлялись в церковной ограде люди и без определённого места жительства, и только что вернувшиеся из мест лишения свободы. Заходили они и просто так, и ради получения духовной или же материальной помощи. Никто из этих людей не уходил без куска насущного хлеба и без утешительного священнического слова.
       Предстоящий отлёт в Южную Америку немного отодвинул в сторону текущие общецерковные дела. Я, конечно же, был в их курсе. Но всё больше и больше занимался проездными бумагами и приходской жизнью, чем их отслеживанием и помощью епископу. Борьба отца Вениамина против епископа Анастасия набирала свои обороты. К ней активно подключился епископ Владимир и епископ Виктор. Правда, епископ Виктор втянулся в неё без особого на то желания и охоты.
       Епископа Анастасия мой владыка не жаловал. Это верно. И всё же, владыка Виктор, если пока и не понимал, то предчувствовал, что его помощь отцу Вениамину может оказаться палкой о двух концах. Скорая расправа над неугодными священниками и епископами, похоже, отцу Вениамину понравилась. И глядя на неё со стороны, всё отчётливей и отчётливей начинало казаться, будто такие действия несут пользу не столько РПЦЗ (В), сколько лично секретарю Архиерейского Синода.
       Владыка Виктор, как человек, немало поживший на этом свете и повидавший всякого, начинал постепенно догадываться, что митрофорный протоиерей из предпарижских предместий, выстраивает церковную иерархию не ради Христа и не с большей пользой для Церкви, а под себя. Поэтому его участие в травле епископа Анастасия вскоре обрело пассивные формы. Причина столь явной пассивности мне была тогда непонятна. Я поддерживал отца Вениамина Жукова. Полностью полагался на его солидный пастырский и управленческий опыт. Даже и в мыслях своих я не держал о батюшке ничего плохого или предрассудительного. «Крамольные» мысли появились позднее. И до них ещё предстояло дожить.
       За истекший год паломников в храме не увеличилось. Из Московской патриархии и других юрисдикций переходило к нам мало верующих. Люди, в основном, уже определились с выбором. Наоборот, начался малый исход из РПЦЗ (В). Первыми стали покидать Корабль Спасения священники-иудеи. Крики в интернете усиливались. Появился электронный сайт некоего М. Фёдорова с одиозным названием — «Осторожно Пивоваровщина!». На нём Миша, а после и более солидные люди, повели открытую и немилосердную борьбу против своего правящего архиерея. На сайте том ставилось очень много неправды. Зло и по-хамски, критиковалось и передёргивалось буквально всё, что выходило из-под пера епископа или же автора этих строк. И весь этот «сыр-бор» разгорелся из-за того, что, якобы, Мишу, в пресловутом Алексине, насильно постригли в чтеца.
       Как это можно сделать, да ещё и прилюдно?
       До сих пор ума не преложу.
       Даже и теперь трудно ответить на вопрос, кто же, всё-таки, инициировал и направил в «нужное» русло больное воображение М. Фёдорова? Можно допустить всякое. В том числе и «руку» тех, кто так поспешно покидал или собирался покидать Церковь Христову.
       В ход пускались самые грязные и «запрещённые» приёмы. Люди, называющие себя православными христианами, на деле показывали всю свою антихристианскую сущность. Они не считались ни с чем. Лишь бы только крикнуть громче и пошлее. Говорить с ними о совести, человеческой порядочности или о христианском милосердии — не имело никакого смысла. Я, по наивности, попытался достучаться до их благоразумия. Но так и не достучался. Отец лжи вошёл в их сердца и души.
       И они осатанели.
       Сегодня эти люди на время затихли. Интересно, надолго ли? Их что-то не слышно и на обозримом горизонте не видно. Некоторые из них ушли к староверам, близким по духу к властям и Московской патриархии. Другие остались в «осколках».
       А третьи, вообще, потерялись.
       Весною владыка попытался зарегистрировать Южно-Российскую епархию РПЦЗ (В) в органах краевой Кубанской юстиции. Собрал для регистрации кучу документов. И несколько раз съездил в Краснодар. Но всё безуспешно. Для регистрации епархии по закону требовалось наличие в субъекте Федерации трёх православных приходов. И они имелись. Однако что-то чиновников не устраивало. Мы исправляли бумаги, но на скорейшую регистрацию исправления не влияли.
       Пришлось эту затею владыке оставить. Оно и к лучшему. Молиться нам компетентные органы особенно не мешали.
       С Божьей помощью, обошлись и без регистрации.
       Московская патриархия, в лице своего благочинного иудея по фамилии – Гаврильчик, за короткий срок почти полностью монополизировала отпевание усопших. И сделала она это не только умело и быстро, но и очень хитро. Теперь, чтобы похоронить на местном городском кладбище, отошедшего в мир иной, человека, требовалась справка об отпевании от вышеуказанного «господина» Гаврильчика или же его «заместителя». В Славянске-на-Кубани появилась целая сеть ритуальных патриархийных контор. Где, за приличные деньги, можно было, в ассортименте, получить полный прейскурант похоронных услуг.
       От церковно-похоронной атрибутики, до отпевания усопшего.
       Если раньше за отпеванием к нам обращались самые бедные люди города и его окрестностей и, бывало, мы в день отпевали до пяти покойников, то теперь отпевать мы почти перестали. Не «мытьём» так «катаньем», патриархия вытесняла нас от требных служб.
       Перед самым моим отъездом в Москву за визами, в Южно-Российскую епархию попытались перейти два патриархийных клирика. Один из них — бывший настоятель Рыльского мужского монастыря, что в Курской области – игумен Моисей. А другой – белый священник — иерей Виктор [363] из бывшей казачьей станицы Краснодарского края. Отца Виктора владыка принял сразу же. Приехал он не один, а со своей матушкой. Владыке и всем нам они очень понравились, и показались людьми глубоко порядочными.
       И до перехода у отца Виктора случались трения и неприятности с благочинным церковного округа. А уж после перехода в Зарубежную Церковь ему стали и вовсе открыто угрожать. И не, где-нибудь, там угрожать на улице или где-то ещё, а прямо в районной прокуратуре. Завели на него уголовное дело. И намекнули, что если он с покаянием не вернётся в Московскую патриархию, то они его, непременно и даже очень быстро посадят. А помимо того, с его матушкой и двумя дочерьми-подростками могут вскорости случиться большие неприятности. Неприятности — понятно какого толка.
       От угрожающих слов власти перешли к конкретным действиям. Не долго думая, с двумя милиционерами они прислали бумагу на срочное выселение семьи батюшки из сторожки при храме. Только что присланный новый священник оказался человеком милосердным. Он соглашался на месячную и даже более далёкую отсрочку. Но с его мнением никто и не думал считаться. Власти и патриархийный благочинный требовали от «раскольника» незамедлительного выселения.
       Всё это нам рассказывал отец Виктор, буквально, через пару седмиц после своего принятия в Зарубежную Церковь. Он просил у владыки материальной помощи и широкой огласки сложившегося положения. Когда же получил и то, и другое, патриархия резко поменяла тактику. Не отбрасывая далеко в сторону своих прежних угроз, она предложила отцу Виктору «золотого тельца», то есть более доходное место – настоятельство в одной из самых богатых и видных станиц края.
       Устав горе мыкать и махнув рукой на спасение – батюшка с патриархийным предложением согласился. После чего, приехал в Славянск-на-Кубани и слёзно покаялся в своей немощи и отступлении от правды перед епископом Виктором.
       Игумену же Моисею владыка в приёме категорически отказал. По рассказу Моисея, жизнь его складывалась трагически. Хотя сам он никакой трагедии не видел и не чувствовал, и поэтому нисколько не унывал. Глядя на этого, в общем-то, молодого и пустопорожнего человека, я ещё раз поневоле задумался о чистоте священномонашества Московской патриархии.
       Посудите сами.
       Настоятельствуя в Рыльском мужском монастыре и даже предстоя — кандидатом в епископы [364], игумен Моисей умудрился «отбить» матушку у одного из молодых Курских священников. А затем, бросить всё на свете: монашеские обеты, братию монастыря, своё настоятельство и епископское кандидатство, и податься вместе с этой падшей женщиной (не иначе, как в качестве любовника) на её родину. На Кубань. Бог миловал и ту бывшую матушку видеть мне не довелось. А игумен Моисей, своим внешним видом и прошу прощения, лёгким поведением, здорово мне напоминал господина Хлестакова из гоголевского «Ревизора». Я-то думал, что таких людей на белом свете уже и в помине нет.
       Ан, оказалось, ошибся.
       Владыка Виктор этого человека не принял.
       — Ты же теперь не игумен, а простой монах, — сказал он прямо в глаза тому Моисею. – По церковным канонам, ты сам с себя рукоположения сбросил [365]. Простые монахи мне не нужны.
       Владыка Виктор Моисея не принял. Зато приняла своего ставленника патриархия. И в сущем сане. По слухам, игумен Моисей сегодня успешно начальствует в одном из её подмосковных скитов. И не только начальствует, но и примыкает ещё к тем самым казакам, приветствующих друг друга – «хайль Гитлер!». Вместе с ними и то же самое приветствие, кричит теперь и погибающий Моисей.
       Дьявол хитёр и коварен. Если он улавливает в свои сети и избранных, то, что тогда говорить о таких людях, как Моисей.
       Паломники и захожие люди – обычное явление на православных приходах. Мы радовались каждому новому человеку. С их появлением приходская жизнь на приходе ничуть не менялась. Она шла своим и уже давно налаженным чередом. Происки «господина» Гаврильчика и «компании», тоже не особенно нас затрагивали. Люди и без посторонней помощи научились разбираться во лжи. Храм РПЦЗ (В) продолжал пользоваться незыблемой репутацией в городе.
       И поколебать её было не под силу разным «гаврильчикам».
       Когда же на улице темнело и вместо дневного света зажигались многочисленные звёзды и городские фонари, мы выходили в церковный дворик немного размяться и погулять. Такие прогулки уже давно стали привычкой и обыденным делом.
       Они нам давали возможность расслабиться от трудного служебного дня. Помогали лучше осмыслить прожитое время. Хорошо отвлекали от обыденности и монотонности. А так же, позволяли побыть в непринуждённой обстановке.
       И просто наедине,   по-человечески, поговорить.
       Такие прогулки владыка Виктор очень любил. Для него они являлись ещё и источником свободного полёта мысли на излюбленные темы. А в нашем лице, давали ему внимательную и почитающую сановного оратора аудиторию. Разглагольствовал, обычно, правящий архиерей. Мы же с отцом Сергием (Чурбаковым) смиренно слушали и всё больше молчали.
       Хотя и далеко не всегда.
       Возвращаясь ещё раз к теме «внеземных цивилизаций», «неопознанных летающих объектов», столь густо появившихся в оппонирующих статьях и репликах, скажу, что, в тех наших частных беседах, владыка Виктор высказывал по ним вполне православное мировоззрение. «Внеземные цивилизации» и «неопознанные летающие объекты» он относил к бесовским порождениям (инсинуациям), будто ядовитый мираж, влияющим на человеческое сознание и как следствие, способствующим впадению человека в область искажённых видений (восприятий) и умопомрачительных рассуждений.
       По этой теме говорил он много. Говорил интересно и правильно. Жаль, что те его православные рассуждения так и остались во языцех, и нигде не появились в печати. Трудно сказать, смогли бы они переменить к нему отношение. Скорее всего, нет. Но, хотя бы частично, они бы его оправдали за прежние смысловые, стилистические и редакционные ляпсусы.
       Увы, к сожалению, этого не произошло.
       Когда у верующего человека проявляются грехи гордыни, зависти и памятозлобия, то с ним невероятно сложно ужиться. Когда же эти самые грехи проявляются у православного епископа — наступает просто беда. Какое-то время эти грехи у владыки Виктора не возрастали. А если и возрастали, то меня они совсем не затрагивали. И потому я их почти не замечал. Отношение же епископа к своим духовным противникам уже давно примелькалось и приобрело, как бы, форму допустимой нормальности. Впрочем, злобу и ненависть, вкупе со старческим и желчным сарказмом, допустимой нормальностью не назовёшь.
       Длительное советское диссиденство и постоянная внутренняя борьба с самим собой (с «ветряными мельницами») а, также и полное одиночество, его так сильно измотали, что, всё это, в своей совокупности, не смогло не сказаться на душевно-психическом состоянии. Я стал замечать, что владыка всё чаще и чаще обращается к самому себе или же непонятно к кому. По утрам и ночам теряется в пространстве, и не может найти выхода или какую-нибудь простую и элементарную вещь. На мой взгляд, епископ срочно нуждался в продолжительном отдыхе. Ему требовался хороший уход и  покой.
       Жить в постоянном перенапряжении и стрессе, это всё равно, что очень быстро сгорать. Однако на все мои намёки об отдыхе, владыка Виктор никак не реагировал. Поэтому и отец Сергий и я, старались его, как можно меньше нагружать требами, общением с паломниками и пришлыми людьми. К требам владыка упорно тянулся по своей старой священнической привычке, а от людей он и сам отмахивался, ссылаясь на епархиально-управленческую и писательскую занятость.
       В храме имелась небольшая библиотечка (помимо статей и брошюр владыки Виктора), составленная, большей частью, из творений святых отцов Церкви и разной житийской литературы. Эти книги выдавали читать всем желающим прихожанам. Когда выпадало свободное время, мы и сами любили перечитывать святые и душеполезные тексты.
       Больше всего мне нравились места из житийского наследия. И опыт святости не проходил мимо. Он заставлял о многом задуматься.
       Невольно сопоставляя свою скудную монашескую жизнь с жизнью святых отцов Церкви, я делал далеко идущие выводы. И они всегда оказывались неутешительными. Всё чаще и чаще приходилось задавать себе трудные и извечные вопросы: «правильно ли живу?» и «не слишком ли политизирована моя жизнь?». Ответы на них не обходились без вопросительного знака: «а, как жить по-другому в наше-то время?». И действительно, как? Мы же не страусы, а православные люди.
       От Божьей правды не спрячешься даже в песок.
       Март заканчивался. Начинался апрель. Приближалось время отъезда. Все бумажные формальности остались позади.
       А всё остальное и наиболее важное, требовалось уже доделать в Москве.
       — Из Бразилии ты почаще звони, — напутствовал меня перед отъездом правящий архиерей. – Три месяца пролетят, не заметишь и как. А, если, что там будет не так, то не задерживайся, а сразу же возвращайся домой. Я наездился по заграницам и знаю, что русским духом там и не пахнет. Мишура одна. Денег лишних не дам. Нам они и самим здесь ещё пригодятся.
       Вот и все его напутствия.
       В Москве стеснять В. Г. Черкасова – Георгиевского мне было неудобно. Православный писатель жил с женой в очень маленькой квартирке, где втроём не так просто и разминуться. Памятуя об этом, я остановился в Подмосковье у своего давнего институтского приятеля. И сразу же, без всякого промедления, начал хлопотать с визами. Бразильскую визу я получил через три дня. А с уругвайской вышла небольшая задержка. Пришлось звонить в Уругвай и просить какую-то дополнительную бумагу.
       Хлопот хватало и помимо виз.
       Малые деньги пришли из Южной Америки через известную банковскую систему. В Софрино я закупил на них Плащаницу, лампады и свечи. А в офисе итальянской авиакомпании выкупил заказанные билеты. После всех этих финансовых манипуляций денег на руках у меня не осталось. Подрясник мой весь истрепался. А обувка состарилась и совсем прохудилась. На себя я внимания не обращал. Но лететь в таком виде в Сан-Пауло институтский приятель меня не пустил. Он указал на заметные прорехи в одёжке и обуви. Покачал с удивлением головой. И не только покачал…
       На его пожертвования я и купил себе новый подрясник с обувкой. И стал выглядеть на порядок приличнее, и «транспортабельнее».
       Москва – Рим – Сан-Пауло. Дорога дальняя и неизведанная. Не потеряться бы в пути. Без знания иностранных языков и дорожной зарубежной неопытности, такое дело, поди, не хитрое. Отец Валерий Рожнов вместо Москвы едва не залетел в жаркую и чёрную Африку.
       То же самое может случиться и со мной.
       Не приведи, конечно, Господь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В Южной Америке.
 
«Дети! последнее время.
И как вы слышали, что придет антихрист,
и теперь появилось много антихристов,
то мы и познаём из того, что последнее время».
(1.Ин. 2:18).
       Огромный Боинг – 747 итальянской авиакомпании Alitalia приземлился в международном аэропорту Сан-Пауло ранним осенним утром [366]. Alitalia показалась мне хуже нашего Аэрофлота. По качеству обслуживания и бортовому питанию, она заметно уступала советскому авиапассажирскому детищу. Из-за малосъедобности предлагаемых продуктов, есть мне, вообще, не пришлось. Только редкое питие плохой минеральной воды, как-то и скрашивало полётное время. Одиннадцать с половиной часов полёта от Рима до Сан-Пауло дались мне тяжело.
       И дело не столько в вынужденном посте или сильной турбулентной болтанке над Атлантикой, сколько в многочисленных евреях, летевших со мной в одном и том же салоне. И послал же Господь такое наказание! Их «хозяйская» вальяжность и пошлая развязанность — выглядели омерзительно. Граничащее же с хамством — показное высокомерие и вседозволенность — вынуждали меня находиться в постоянно-повышенном эмоциональном напряжении.
       Хоть, возьми тут и тресни!
       Но, как я ни пробовал и ни пытался, а расслабиться или, хотя бы, немного успокоиться, у меня, ну, никак не получалось.
       Пейсатые молодые люди, со звёздами царя Давида в золотых цепочках на шеях и цветных татуировках на открытой плоти, всем своим видом и поведением показывали, кто же является хозяином жизни на земле [367]. Их вызывающие поведение отталкивало. Оно походило на пещерную первобытность. Походило на знакомую цыганскую таборность.
       Признаюсь, такое ошарашивающее и нежданно-негаданное безкультурье меня не только возмутило, но и удивило. До этого полёта, я полагал, что евреи, всё же, более скрытные и культурные люди. Здесь же открылось совершенно другое – открылось совершенно противное. Временами казалось, что, этим рейсом, летим не мы, а одни лишь евреи. На других пассажиров они никакого внимания не обращали. И вели себя так, будто нас и вовсе не существовало.
       Евреи занимались самими собой. Молодые люди всё время о чём-то разговаривали. Что-то постоянно и громко выкрикивали. И потом долго, и дико смеялись. Распятие на моём иеромонашеском кресте приводило их в неописуемое неистовство. Дети отца лжи смотрели на Него с откровенной издёвкой. Смотрели на Него, так вызывающе пренебрежительно и с таким откровенным презрением, как смотрят на нечто совсем, уж, гадкое и прости Господи, омерзительное.
       Эти взгляды вызывали в моей душе бурю негодования и протеста. Кровь во мне закипала, а пальцы сами сжимались в кулаки.
       Каюсь!
       Хотелось встать со своего места и невзирая ни на что, повыбрасывать этих людей за борт. Очень хотелось. От подобного действия удерживала одна лишь Иисусова молитва.
       Их малые дети всё время, по-поросячьи, визжали и безнаказанно бегали по салону. Дети мешали пассажирам отдыхать, мешали спокойно лететь. Даже свою кошерную пищу, сложенную в аккуратных корзинках, евреи ели с каким-то непонятным восторгом и видимым превосходством. О, Господи! Избранная нация! Когда-то Богом. А теперь уже дьяволом!
       И всё же, на бразильскую землю я ступил в приподнятом настроении. Благополучное завершение полёта, раннее утро и знакомая свежесть, вкупе с открывающимися неземными красотами, отодвинули, а затем и начисто стёрли все негативные ощущения.
       Контроль и досмотр мы прошли на удивление быстро. Во Франции эти же самые процедуры занимали значительно больше и нервов, и времени. А здесь, всё невероятно просто. Офицеры формально проверили наши документы и…
       Добро пожаловать в солнечную Бразилию, сеньоры и сеньориты!
       На выходе меня уже ожидали: отец диакон Кессарий, брат Герман и Владимир Бибиков. После благословения и краткой беседы, мы сели в машину и тронулись в путь.
       Сан-Пауло казался безконечным городом. И смотрелся новым Вавилоном. Взору открывались незнакомая растительность и какие-то, сатанинские рисунки с надписями на заборах, и зданиях. Надписи и рисунки пестрели везде: на стенах домов, на покатых крышах и где только возможно, и невозможно. Однако, несмотря на столь ранний час, нищие уже работали.
       И их количество меня поразило.
       Никогда, ни до, и ни после, я не видел столько, просящих, но, отнюдь, не жалких людей.
       В машине братия тихо переговаривалась. Но я не очень прислушивался. Мой взгляд был устремлён на дорогу и её окрестности.
       Холмистость пейзажа притягивала и радовала глаза. Здания попадались разные — от высотных башен, до одноэтажных. От наших домов они мало, чем отличались. Высотки и отдельно стоящие дома, окружались заборами с колючей проволокой поверху. На мой недоумённый вопрос, брат Владимир ответил, что заборы и охрана служат защитой от посягательства преступников. Ответ меня удивил, но расспрашивать дальше я постеснялся. «Немного обживусь, тогда и узнаю побольше» — подумалось мне.
       Шоссе повернуло к реке. И сразу же в нос ударил невыносимый запах. Отвратительный запах проникал даже сквозь плотно закрытые окна машины. И ничто не могло его удержать. Брат Владимир пояснил, что причиной вони является городская канализация, выходящая прямо в речку. Зловоние преследовало нас, пока мы не свернули на другую дорогу.
        От аэропорта путь пролегал, через Сан-Пауло, до Санто-Андрэ. Санто-Андрэ – спутник Сан-Пауло. Заметить переход от одного города к другому невероятно трудно. Границы, если и существовали, то разве что на административной карте. Здания и вся коммуникационная структура Санто-Андрэ плавно, и совершенно незаметно вписывалась в мегаполис [368].
       Поместье Бибиковых располагалось в довольно престижной части города, на охраняемой улице. Меры охраны и человеческой предосторожности, если не откровенной боязни, казались мне несколько странноватыми. В России такого никогда не увидишь. Да и жизнью мы не особенно-то дорожим. Здесь же, как на гражданской войне. Позднее мне пояснили, что меры уличной охраны и личной предосторожности, не столь и безлишние. Преступники убили молодого русского соседа Бибиковых. Ранили брата Владимира. И покушались на жизнь брата Германа. Поневоле тут станешь опасаться.
       Хозяин семьи – Павел Владимирович Бибиков — встретил нас у ворот. С открытым и добрым русским лицом, он сразу мне понравился. И запал в душу. И благоверная супруга его – Нина Алексеевна Бибикова – показалась достойной парой и спутницей своего мужа. В благословенном браке проживали они давно. Вырастили троих родных детей и одного приёмного сына. Не грех и позавидовать такому житейскому счастью. Всё это прекрасное поместье – от трудов своих праведных.
       Павел Владимирович — из столбовых российских дворян — древнего и знаменитого рода Бибиковых. Дед его, будучи киевским генерал-губернатором, прославился многими честными делами. На царское предложение о графском достоинстве ответил государю так.
       — У вас, Ваше величество и без меня графьёв много. Обойдусь тем, что имею.
       А имел киевский генерал-губернатор много чего. А так пуще всего, имел совесть и честь. Его добрые дела на благо Отечества и поныне живут в памяти киевлян. Урождённая Бибикова была замужем за фельдмаршалом Кутузовым. Род старинный. И сказать о нём есть много чего.
       Отца Павла Владимировича зверски уничтожили красные. Уничтожили уже в эту мировую войну. И маленькому Павлику пришлось с мамой вволю горе помыкать и поскитаться по «Европам и Франциям». Здесь в Бразилии, с Божьей помощью и осели.
       Павел Владимирович и сам в гору с Богом поднялся. Выучился на чертёжника и почти всю свою жизнь проработал по этой специальности на дочерней немецкой автомобилестроительной фирме. Вышел на пенсию. Но и сейчас ещё работает для души. Он прекрасный переплётчик, специалист по книгопечатанию и известный в мире коллекционер старинных русских книг. В его антикварной и уникальнейшей библиотеке мне и предстояло провести большую часть «бразильского» времени.
       После тёплого приёма и скорого завтрака, мне показали домашний храм. Храм поразил меня ухоженностью и любовью постройки. Строила вся семья Бибиковых. В нём мне и предстояло служить Постовые и Пасхальные службы. Храм дышал православностью и русскостью. Чувствовалось, что всё здесь сделано русскими руками, с русской душой и освящено Духом Святым.
       Однако не это меня поразило больше всего. Не русские люди на далёкой чужбине [369], не интереснейшая библиотека и даже не Божеский храм. Больше всего меня поразила Катенька. Маленькая двухлетняя девочка – внучка Павла Владимировича.
       Просто рассказать словами её молитвенный порыв, её ангелоподобную чистоту и то, как она в таком юннейшем возрасте молится – невозможно. Всё это надо не рассказывать, а видеть своими глазами. Чувствовать с открытой душой. Уже и теперь прекрасно владея двумя языками, Катенька, наизусть знает многие, многие молитвы. И взрослый не знает столько молитв, сколько знает эта чудесная девочка. Господи! Как же она молится! Как же она молится! Описать и передать на словах — невозможно. Это надо видеть. От радости мне плакать хотелось, глядя на это юное чудо Господне.
       Куда мне до её чистейших молитв.
       Из России я привёз Плащаницу, миро и свечки для храма. Дорогой же Павел Владимирович, всё больше, радовался мне – батюшке и просто живому русскому человеку с Родины. От былой России его детская память сохранила русский весенний лес. Запах цветущих лесных ландышей и трели соловья. Когда-то с родителями он побывал в настоящем русском лесу и навечно всё это запомнил. Поэтому ему и очень хотелось побывать снова в том далёком своём детстве, в том русском весеннем лесу.
       — А разве здесь вы не ходите в лес? – спросил я Павла Владимировича.
       Павел Владимирович посмотрел на меня с удивлением и с грустью ответил.
       — В Бразилии, батюшка, не лес, а джунгли. Как же туда пойдёшь, когда там сыро, сверху постоянно капает вода и полно ядовитых змей.
       После его слов, я понял, что допустил оплошность.
       — Так слетали бы в Россию. Сейчас это запросто, — не унимался я.
       — Не могу. До тех пор пока не взойдёт на престол православный Государь, не могу. Не пойду я просить визу к жидам и безбожникам.
       Вопрос: «а, если не доживёте?» — я задавать не стал. Он показался мне неуместным. Пусть достойный русский человек молится и ждёт православного Государя. Глядишь, доживёт и дождётся. А мы ему молитвой всеобщей подсобим.
       Помоги нам в том, Господи!
       Бибиковы поселили меня в большой келье, напротив ванной комнаты. Места в доме хватало. Павел Владимирович с супругой и их младшие дети – Владимир и Наталия — проживали с семьями в этом поместье [370]. А старшая дочь — матушка Татиана — проживала в Сан-Пауло. Матушка Татиана была замужем за иереем Константином Бусыгиным.
       С ними я познакомился немного позднее.
       С первых дней служить в храме не получилось. Проблема возникла из-за просфорных печатей. У хозяев их не было. Пришлось печати делать самим. Павел Владимирович вырезал их из плотной породы дерева. И только после этого мы приступили к службам.
       После служб я коротал время в библиотеке или же ездил с хозяином по городу. В частых беседах и постоянных поездках, мы вскоре крепко сдружились. Павел Владимирович показывал мне Сан-Пауло. Рассказывал об истории города и страны. Гидом он оказался прекрасным. Говорил он не так чтобы много. Но каждое его слово насыщало меня интересной информацией. Несколько раз мы выезжали и за город. Загородные поездки ещё больше обогатили моё представление о стране и её людях.
       Штат и город Сан-Пауло – самые богатые и престижные в Бразилии. Здесь сконцентрирована высокотехнологичная промышленность. Прекрасно развита банковская система. На высочайшем уровне находится стройиндустрия и градостроительство. В городе полно спортивных и культурных учреждений. Много культовых зданий, школ и монастырей.
       Формально Бразилия страна католическая. А по факту, здесь намешано столько всего, что и не приведи Господь. Ортодоксальное католичество быстро вырождается и на смену ему заступает католичество модерное. И это в лучшем случае. Обычно же, появляется что-то новое и откровенно сатанинское. Новые католические храмы и строятся по-новому. Как правило, ничего общего с храмовой архитектурой они не имеют. А старые храмовые постройки издалека напоминают православные храмы.
       В Сан-Пауло есть и несколько православных храмов. Однако действуют только два из них. Остальные храмы пустуют и давно стоят закрытыми. Со слов Павла Владимировича, не хватает ни священников, ни прихожан. А вот раньше хватало.
       Однажды, мы проехали в сторону Рио-де-Жанейро больше сотни километров. И по горной местности, и по холмистой равнине. Равнина и холмы в частной собственности. Как в кино, я насмотрелся на фазенды, богатые сельские поместья и на термитники. Термитники высятся повсюду и встречаются даже чаще, чем наши родные муравейники. Из-за термитов здесь нельзя строить деревянные дома. Через два-три года грызуны-насекомые их превращают в труху.
       Горы – не менее интересное зрелище. И слева и справа от шоссе — непролазные джунгли. До них, буквально, рукой подать. Из знакомых растений сразу же распознаю лианы, фикусы [371] и банановые деревья. Банановые пальмы легко узнаю по бананам. Павел Владимирович говорит, что бразильские бананы — одни из самых лучших в мире. Что ж, это дело вкуса. Мне они таковыми не показались. Ещё говорит, что земля в Бразилии очень плодородная. В горах она имеет красновато-бурый оттенок. Цвет земли — цвета крови — меня удивляет не меньше исполинских фикусов. Никак не могу привыкнуть к этому цвету.
       Все местные дороги в прекрасном состоянии.
       Штат Сан-Пауло располагается на горном плато, в семидесяти километрах от восточного побережья Атлантического океана. Восемьсот метров над уровнем моря позволяют штату находиться в наиболее благоприятных климатических условиях. Хотя, для меня они показались не очень-то и благоприятными. Утром и вечером ещё ничего. Терпеть можно. А вот днём становилось душновато. Особенно в городе. И это осенью, и зимой. А как же жить летом?
       У меня две трудности.
       Никак не могу привыкнуть к местной кухне. И ещё не могу привыкнуть к странным уличным звукам. Звуки исходят от бытовых фирм. Каждая фирма звучит по-разному. Таким образом, они оповещают жителей о своём прибытии. По звукам жители распознают, кто же к ним прибыл. Газовщики ли, люди с продуктами или, к примеру, старьёвщики…
       Исходят звуки и от футбольных болельщиков. Звуки, это ещё мало сказано. Футболом здесь заражены все поголовно. От мала и до велика. Играют везде и повсюду. Играют с раннего утра и до позднего вечера. И стар и млад. И каждому забитому голу радуются, как малые дети. А победы вызывают у них такой восторг, что его слышно за многие километры. Если победа, то тогда в воздухе поднимается самая настоящая канонада. И канонада эта не смолкает часами.
       Что же касается местной кухни, то Павел Владимирович меня понимает прекрасно. Он следит за рационом питания, что мать родная. В библиотеку, где я занимаюсь, Павел Владимирович неустанно приносит фруктовые салаты. Меня ими подкармливает. Многие фрукты я вижу впервые. При их виде теряюсь, ибо не знаю, как их надо правильно кушать.
       — Павел Владимирович, — обращаюсь я к благодетелю. – Простите, меня окаянного, но я не знаю, как эти фрукты кушать. Лучше носить их не надо.
       — Это же лучшие фрукты Бразилии, — удивляется Бибиков. — Вы их никогда не видели, потому что их нельзя довезти до Европы. Они быстро портятся. А какие бы вы фрукты хотели?
       — Что-нибудь проще и знакомей. Яблоки, груши, виноград…
       — Хорошо. Но и эти фрукты я научу вас правильно кушать. Они очень и очень полезные. Прошу вас, вы от них не отказывайтесь.
       Ничего не поделаешь, пришлось научиться кушать и экзотические фрукты. На вкус они и правда, оказались превосходными.
       Странное дело, но хлеб в Сан-Пауло не в ходу. Он выпекается только в одном месте. И выпекает его выходец из Прибалтики.
       Литовец, кажется.
       Хлеба в Сан-Пауло, незнаючи, трудно сыскать. А вот бразильское кофе, буквально, на каждом шагу. В супермаркетах он подаётся любому желающему. И подаётся совершенно бесплатно. Рынки в городе очень богатые. По-португальски они называются – «Mercado» и «Supermerkado». Чего там только и нет. Купить можно, практически, всё. С утра на них — дорого, а ближе к вечеру — дёшево. Почти вся продукция сложена красивыми горками на высоких и длинных стеллажах. Покупателю очень удобно подходить и торговаться. Многие берут кукурузу. Любят её аборигены. Едва заметная гниль или трещинка и забракованный овощ или фрукт, тут же, отправляется в бумажную коробку под стеллаж. Что лежит в коробке – можно брать даром. С голоду в Сан-Пауло и при всём желании, не умрёшь.
       Отсюда и множество нищих людей.
       Зачем же работать, когда вокруг столько еды дармовой?
       Из множества рыб — предпочитают прессованную треску. Рядом лежит сёмга, по-ихнему – salmon, на сёмгу – ноль внимания. А, увидев прессованную треску, сразу слюнки пускают и аж, трясутся от предвкушения удовольствия. Для нас треска – обыденность. А для них – «деликатес». Вот и попробуй тут поспорить о вкусах. Пробовал я этот «деликатес»…
       Лучше бы и не пробовал.
       Подрясника и креста я с себя не снимал. Смотрели на меня, как мы смотрим на африканцев в их национальной одежде.
       — Какие-то странные жилые кварталы, — указал я рукой на нагромождения незатейливых строений.
       Мы стояли с Павлом Владимировичем на холмистом возвышении. И эти жилые кварталы издали бросались в глаза.
       — Это фавелы. То, что вы видите – из самого дешёвого кирпича. Встречаются ещё фавелы из досок и материала попроще.
       — Что такое — фавелы?
       — Как? Вы ничего не знаете о фавелах? – удивился Павел Владимирович.
       — Что-то слышал или читал, но теперь уже позабыл.
       — В фавелах живут бедные и разные люди. Они занимаются наркоторговлей, проституцией, скупкой и продажей краденного. Торгуют и скупают оружие. Одним словом, фавелы, это преступные поселения. И ещё — одна из давних и неразрешимых проблем для Бразилии.
       — Давайте съездим туда.      
       — Да, вы, что, батюшка! Нас там сразу убьют!
       — Почему убьют? Мы же просто посмотрим и всё.
       — Они нас примут или за переодетых полицейских, или за торговцев наркотиками. И обязательно убьют. Ни полицейских, ни конкуренцию эти люди не терпят.
       — О, Господи! Как же вы здесь живёте?
       Бибиков промолчал и ничего не сказал.
       Больше мы к этой теме с Павлом Владимировичем не возвращались. Его ответы показались мне достаточными и вполне убедительными.
       На Страстной седмице служить мы начали с Великого четвертка. И Пасху встретили на высоком духовном подъёме. Пришли на Пасхальную службу все. В храме собралось более двадцати человек. Для Бразилии стольких православных людей — предостаточно! Утром, как и положено, сели за стол и разговелись. Чёрной икры я из России не прихватил. Всё ж таки, не по карману. Зато водки привезти не забыл. Научила меня жизни, та первая, французская суета.
       После Пасхи я попытался взять чилийскую визу в Сан-Паульском генеральном консульстве. От игуменьи Иулиании поступила тревожная   информация, что будто бы на их чилийский приход с миссионерским визитом собирается прибыть один из архимандритов Московской патриархии. Требовалось не только его опередить, но и попытаться вразумить настоятеля храма — отца Вениамина (Вознюк) о нежелательности подобных контактов. Конечно же, по своей собственной воле, я сам ничего не предпринимал. Почти каждый мой шаг был известен и благословлялся правящим архиереем Южно-Американской епархии РПЦЗ (В) – Антонием (Орловым). 
       И по этому случаю тоже, я заранее созвонился с епископом.
       — А зачем вы туда поедете? – спросил, медленно растягивая слова, владыка Антоний.
       От подобного вопроса я немного опешил. И это после моих долгих и как мне казалось, исчерпывающих объяснений.
       — Владыка, Антоний! После встречи с представителем Московской патриархии, отец Вениамин может перейти на их сторону, и мы потеряем монастырь и приход.
       В трубке долго и упорно молчали.
       — Ну, хорошо. Поезжайте, — послышалось, наконец.
       Слава Богу! Я глубже вздохнул. И на душе отлегло. Согласовывая свои действия на континенте и испрашивая на них благословение, я уже несколько раз общался с владыкой Антонием по телефону. И всякий раз у меня появлялось двойственное чувство.
       От одного телефонного звонка я окрылялся, а от другого, наоборот, руки опускались.
       Зря мы старались с Павлом Владимировичем. Взять чилийскую визу в Сан-Пауло нам так и не удалось. Вина в том выходила не наша, а российского министерства иностранных дел. Неудача лишний раз подтвердила правоту — российские граждане этому министерству не нужны. Столько накручено различных препонов! Легче попасть, куда-нибудь, на «кулички», чем в нормальную страну.
       Созвонились с Уругваем.
       — Выезжайте, батюшка, поскорее к нам. Я здесь вам без всяких проблем достану любую визу, — обнадёжил брат Виктор из Уругвая.
       У этого человека я должен был крестить мальчиков – близнецов. Мама их и благоверная супруга брата Виктора, скончалась при родах из-за врачебной ошибки [372].
       Лучшего выбора у меня не имелось.
       Уругвайская виза ещё с Москвы красовалась в паспорте. Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, мы, тотчас же, договорились с Бибиковым и братом Виктором о деталях предстоящей поездки и встречи. На автовокзале Сан-Пауло Павел Владимирович взял мне билет до уругвайской границы. Там меня должен был встретить брат Виктор и на машине отвезти к себе в Монтевидео. С Бибиковым мы тепло попрощались. Он ещё попросил водителя помочь мне ночью правильно сориентироваться. Без знания местности и языка я мог сойти не на той остановке. Автобус тронулся, и я поехал.
       От Сан-Пауло до Монтевидео более двух тысяч километров. И почти все эти километры мне предстояло проехать на комфортабельном автобусе, с севера на юг, вдоль западного побережья Атлантического океана. Раньше о таком путешествии я, не то, что мечтать, но и подумать не мог. Со мной в автобусе ехало всего двенадцать человек пассажиров. Несколько корейцев или китайцев, а все остальные – представители местных индейских племён. Позднее, от брата Виктора я узнал, что на подобную туристическую поездку может раскошелиться далеко не каждый житель южноамериканского континента. Такая поездка по карману лишь человеку среднего и более высокого жизненного уровня или достатка.
       Так же, как и я, мои попутчики радовались и наслаждались поездкой.
       С окна второго автобусного этажа открывалась картина достойная кисти художника. Слева, по ходу автобуса – голубел и плескался Атлантический океан. А справа величаво высились — холмы и горы. Покрытые непроходимыми, изумрудного цвета, джунглями, они отдалённо напоминали мне горы Якутии Что справа, что слева от дороги – невероятно красивое зрелище. Этот пейзаж долго не менялся. Глядя на такую божественную красоту, хотелось ехать и ехать…
       Мы и ехали.
       Азиаты и индейцы пытались со мной разговаривать. На дальнюю дорожку, для столь любознательных попутчиков, Павел Владимирович специально научил меня одной фразе. Эта фраза должна была им всё разъяснять. По-португальски она звучала, примерно, так: «Senior! No espaniol. Padre russia orthodox». Или в русском переводе: «Сеньор! Я не испанец. А русский православный священник». На португальском языке, после слова «Senior», я рукою указывал на себя и затем продолжал говорить дальше.
       Как ни странно, но некоторые люди меня хорошо понимали и вскоре оставляли в покое. Однако далеко не все. То ли произношение у меня получалось безупречным, что, впрочем, полностью исключалось, то ли еще, почему, находились более любопытные аборигены, которые часто продолжали меня расспрашивать дальше. Понятно, что кроме конфуза, ничего путного из таких упорных расспросов не выходило. С тем же успехом можно было расспрашивать и неодушевлённый предмет.
       Чем дальше на юг, тем растительность становилась беднее. Такую перемену я заметил не сразу. А спустя сотни километров пути, когда мы уже миновали большие бразильские города — Порту-Алегри и Флорианополис. Эти города мне понравились. Особенно понравился Флорианополис. Расположенный на зелёных гористых холмах, он, как огранённый алмаз, блистал своими суперсовременными высотными (и не очень) зданиями. И мне казался городом из далёкого будущего.
       После этих больших городов, стали чаще встречаться мелкие крестьянские поселения. Несколько раз, я из окна автобуса видел, как одинокие крестьяне вырубают своими мачете джунгли, наступающие на их крохотные земельные наделы.
       Автомобильная трасса казалась не слишком загруженной. Автобус двигался на приличной скорости. И нас почти не обгоняли. Навстречу катились большегрузные автомобили, доверху нагруженные кокосовыми орехами, тростником, красным лесом, скотом и ещё, Бог знает, чем.
       Ближе к уругвайской границе пошли большие озёра и рассыпанные по их побережью, рыбацкие деревушки. У озёр моё внимание привлекали не деревушки, а, почему-то, заросли незнакомого высоченного кустарника, похожие на заросли бамбука.
       Автобус несколько раз останавливался. И тогда мои попутчики с радостью «высыпались» на улицу. Выходил размять ноги и я. Несмотря на уже позднюю бразильскую осень, на улице стояла настоящая теплынь. Разминка длилась недолго. Через десять-пятнадцать минут, стюарды поторапливали пассажиров занимать свои места. Мы садились в автобус и с удовольствием продолжали путешествие. Два или три раза останавливались у придорожных ресторанов. В ресторанах нас кормили бесплатно. Питание входило в стоимость приобретённых билетов. Шведский стол изобиловал множеством блюд. Пищу я выбирал с повышенной осторожностью. Клал в тарелку салаты, фрукты и рыбу…
       Вместо хлеба предлагались крохотные белые булочки.
       И всё же, дальняя дорога меня утомила. День быстро закончился. Наступила непроглядная ночь. Чем ближе приближалась граница, тем становилось волнительней. Я опасался разминуться с братом Виктором. Один раз даже пробовал объясниться с водителем. Но он так ничего и не понял. Всё белозубо и виновато мне улыбался, разводя в стороны своими руками. Оставалось только одно – молиться и уповать на помощь Господа Бога и заступничество Царицы Небесной.
       Крест и чётки со мной.
       А всё остальное приложится.
       На границу автобус прибыл в два часа ночи. Стюарды собрали паспорта и двинулись к пограничникам. Минут через десять в салон заглянул брат Виктор.
       Слава Богу!
      — Батюшка, благослови! – увидев мою заспанную персону, громко произнёс по-русски православный человек.
       — Бог тебя благословит, братец ты мой дорогой – обрадовано поприветствовал я брата Виктора.
       — Поехали домой, батюшка.
       — Так, ведь, куда же ехать без паспорта?
       — Паспорт сейчас принесут.
       С сумкой я выбрался из автобуса и ещё раз благословил брата Виктора. На улице оказалось довольно прохладно. В ожидании документа пришлось немного замёрзнуть. А вот, наконец и стюарды. Виктор забрал у них документ и передал его мне.
       Мы сели в легковую машину и сразу же, тронулись в путь по широкой и хорошей дороге. До Монтевидео оставалось проехать ещё около трёхсот километров. Перед мощными фарами BMW тьма легко расступалась. И машина неслась в одиночестве, оставляя за собой быстрые дорожные километры. Дорожная монотонность действовала усыпляюще. Чтобы не задремать, мы, всё время, о чём-то разговаривали, вспоминая Россию и интересные жизненные эпизоды.
       — А, что это не видно никого на дороге? – спросил я у Виктора.
       — Батюшка, кто же из нормальных людей, куда-то поедет в три часа ночи? – вопросом на вопрос ответил мне мой благодетель.
       «И верно» — подумалось мне. – «На такое позднее путешествие отважатся только русские. Это нам всё нипочём. Не чтим и не понимаем ни дня, ни ночи».
       — Давай остановимся, — попросил я брата своего во Христе. — Хочу посмотреть на звёздное небо. Никогда не видел Южный Крест. Хочется на него посмотреть.
       Виктор остановил машину.
       Открыв дверцу и выбравшись на обочину, я задрал голову кверху. Незнакомое звёздное небо показалось мне бедноватым. Звёзды мерцают не так ярко и густо. Наше небо гораздо богаче. Ни тебе Полярной Звезды, ни Медведицы.
       — А где же Южный Крест?
       — А, вон, там, батюшка, — и брат Виктор указал рукой в небесную вышину.
       Потребовалось чуть дольше времени, чтобы созвездие хорошо рассмотреть. И на крест-то не очень похоже. Прохлада нас поторапливала. Ночное небо, хотя и не очень яркое, но, всё же, достаточно освещало слегка холмистую степь. Лёгкий ветерок приносил незнакомые запахи. Никаких звуков уши мои не улавливали. Вокруг стояла мёртвая и чужая тишина.
       — Уругвай напоминает нашу Прибалтику, — уже в машине стал рассказывать братец Виктор. – Страна небольшая и экологически чистая. За экологией в Уругвае очень строго следят. Здесь нет ни заводов, ни фабрик. Поэтому нет и работы. Многие молодые уругвайцы выехали в США и Канаду. Там они трудятся и зарабатывают себе на жизнь. В отличие от Бразилии, в Уругвае мало преступности. К примеру, в Монтевидео за год совершается не более десятка убийств. И это в полутора миллионном городе. С климатом тоже — несколько проще. Русскому человеку он лучше подходит.
       — Русских здесь много?
       — Не так, чтобы много, но есть. В Монтевидео имеется и зарубежный храм. Раз в два месяца из Аргентины прилетает туда священник. Службу отслужит и вновь улетает. Нашу диаспору такое редкое служение не устраивает. Оставайтесь с нами, батюшка! В течение десяти дней я вам сделаю вид на жительство. А через пять лет, вы получите уругвайский паспорт. Храм мы легко отберём. Это не проблема. И вы станете нашим священником. Оставайтесь, батюшка!
       Предложение брата Виктора оказалось для меня столь неожиданным, что я обеими руками «схватился» за голову. В общем-то, думать тут было не о чём. Известно, что, кроме России, жизнь за границами – мне в великую тягость. Во Франции это многократно проверено. По большому и малому счёту, Америка Южная мне не слишком-то нравилась. Будто блестящая вещь у старьёвщика. Сегодня она новая и притягательная. А завтра не знаешь, как от неё избавиться. И куда её деть. Если здесь задержаться, то можно запросто спиться. А то и не ровен час, деградировать и отупеть. Да и местный народец здесь, всё больше, пустой и зомбированный. С ним очень быстро соскучишься и не сегодня — завтра, помрёшь.
       Однако на пламенный призыв брата Виктора, я ответил долгим молчанием. Пусть думает о чём угодно и понимает меня, как хочет.
       К нему домой мы приехали, когда уже совсем рассвело. Проживал Виктор, в только что построенном коттеджном посёлке, не так далеко от уругвайской столицы. После знакомства с его семьёй [373], лёгкого завтрака и короткого отдыха, мы направились с ним дальше. В Монтевидео. Виктор хорошо знал этот город и прекрасно в нём ориентировался. Он показал столицу Уругвая такой, какая она есть. Сам город мне не понравился. Монтевидео показался, скорее, вымирающим и провинциальным, чем просто столичным. Если что и понравилось, так это его набережная.
       Вторая южноамериканская река Парана [374] впадает в Атлантический океан у самого Монтевидео, отделяя город и весь Уругвай от соседствующей Аргентины. На набережной я увидел редких удильщиков и активно разминающихся людей.
       Рыба, на моё удивление, оказалась невероятно дешёвой. Если в Бразилии её стоимость такая же, как и у нас, то в Уругвае она намного дешевле.
       — Почему так? – спросил я у Виктора.
       — А они её почти не едят.
       — И что же едят?
       — В основном — говядину, баранину и свинину. Правда и птицей не брезгуют. А рыбу не очень-то жалуют. Оттого и такая дешевизна.
       На улицах Монтевидео довольно много и нищих. Но с бразильскими нищими их не сравнить. Эти живей и гораздо настырней. Свиду уругвайцы – народ неказистый и низкорослый. С моим ростом и комплекцией, находиться среди них не очень-то и удобно.
       Коренных уругвайцев брат Виктор не хвалит. Судя по его рассказу, своим поведением и образом жизни, они здорово смахивают на наших цыган или же северокавказцев. Белого человека эти люди часто норовят обмануть или же поставить в глупое и неудобное положение. Когда такое у них получается, то это доставляет им огромное удовольствие. Как же, можно тогда вволю похвастаться перед своими соплеменниками. Мол: «смотрите все и завидуйте, мне удалось обмануть белого человека» [375].
       Прямо детский сад какой-то.
       Крещение детей состоялось в храме Вселенского патриархата. Я испросил у своего архиерея благословение, а брат Виктор легко договорился о предстоящем Таинстве с настоятелем этого храма. На крещение младенцев пришло очень много людей. И русских и испано-говорящих. Люди пришли по приглашению брата Виктора. Им хотелось посмотреть, как же будет крестить младенцев батюшка-иеромонах из далёкой России. Что-то они слышали о полном погружении, но никогда его не видели наяву. Храм заполнился полностью. Люди сидели на скамейках и даже плотно стояли в проходе. Присутствовало несколько человек из крупного бизнеса и муж с женой из первой волны иммиграции.
       Когда я трижды погружал в купель младенцев, то, при каждом погружении, в храме раздавался громкий эмоциональный вздох. От такого крещения все были в неописуемом восторге. Младенцев нарекли именами – Николай и Геннадий. После крещения пришлось сказать короткую проповедь. Переводил мои слова высокий русский дворянин.
       В Уругвае я долго не задержался. Следовало поторапливаться в Чили. Освятил ещё две квартиры. И по приглашению, побывал в гостях у предпринимателя. При освящении квартир познакомился с одной русской семьёй – пожилой женщиной и её дочерью. Они не так давно вернулись из СССР. Весьма интересную и поучительную историю рассказала мне мать.
       Война её забросила в Уругвай. Муж вскоре умер. И оставшись с малым дитём на руках, она не знала, как дальше и жить. Помогла Русская Православная Церковь Заграницей. С Божьей помощью, выучила испанский язык и по протекции православных людей, смогла устроиться на хорошую работу. Так бы и жила. Ан, нет. Соблазнил её дьявол, в лице советского посольства, вернуться в СССР. В посольстве женщине наобещали «молочные реки с кисельными берегами».
       А на самом деле её и дочку отправили на советскую каторгу.
       Вернувшихся на родину «уругвайцев», отвезли прямиком на хлопковые поля Узбекистана. Где они и проработали несколько тяжеленных лет. Только с большим трудом и не иначе, как по милости Божьей, удалось вырваться в Уругвай обратно. Теперь, так вот, здесь и живут. Дочь работает медсестрой, а она получает уругвайскую пенсию по старости.
       Уругвай запомнился интересными людьми. Эвкалиптовыми и мандариновыми рощами. Местным, сероватым кирпичом и уличными печками у домов.
       Как и обещал, брат Виктор легко достал мне чилийскую и аргентинскую визы. Чилийское министерство иностранных дел в день обращения за визой бастовало (!) и какую-то нужную мне бумагу не могло дать. Однако посол Чили в Уругвае – сеньор Рикардо — позвонил своей знакомой прямо в министерство и через несколько минут необходимый для визы документ пришёл из Сантьяго по факсу. А с аргентинской визой, вообще, никаких проблем не возникло.
       Простота и любезность дипломатов приятно меня удивила.
       На самолёте в Сантьяго лететь мне не захотелось. Желание посмотреть в дороге Аргентину пересилило время и скорость. И я снова выбираю автобус. Брат Виктор накупил мне в дорогу разных продуктов. Расстаёмся мы с ним на автовокзале Монтевидео.
       Прощаемся уже, как старые и добрые друзья.
       В автобусе собралось много разноплемённых людей. И туристов, и иммигрантов. Путь нам предстоит долгий. Сначала по Уругваю. Потом через всю пампасную Аргентину до города Мендоса. И дальше, перевалив андский перевал, уже до ворот чилийской столицы. Брат Виктор, спаси его Христос, специально купил мне билет на самое видное и обзорное место. Я сижу один, впереди всех и в широченное автобусное окно, любуюсь открывающимися придорожными видами.
       Проезжаем по мосту широченной реки Параны. Вода в Паране мутная. С высоты моста по руслу открывается вид на многие километры. Людей река кормит. Помимо проходящих судов, портовых кранов и редких рыбацких лодок, по обоим берегам вижу прибрежные постройки жилого назначения. Но особого оживления на реке незаметно. Оно и понятно – Уругвай – не индустриальная страна. Развито только сельское хозяйство. Отчасти, бумагоделательная промышленность [376].  
       И ещё сфера обслуживания.
       Пограничный город на границе Уругвая и Аргентины разделён почти пополам. Деньги здесь входу у населения, как уругвайские, так и аргентинские. Все пограничные формальности выполняются нашими стюардами. Пассажирам остаётся лишь спокойно сидеть и наблюдать. Пограничникам мы не особо нужны. Они на нас не смотрят и ничего не проверяют.
       Стюарды долго у них не задерживаются и вскоре заходят в автобус. Раздают удостоверения [377] и отмеченные штампами, паспорта. Всё в порядке. Можно трогаться в путь.
       Дальше дорога идёт уже по Аргентине. Аргентина заметно беднее Уругвая и гораздо беднее Бразилии. Вдоль дороги полно плакатов. Их информация даже мне понятна. На плакатах написано и нарисовано, что Фолклендские острова, это не английская, а аргентинская территория. Спорить трудно. Да и не с кем. Может, оно и так. По мне, так, всё равно.
       Пампасы – что наша степь, только в несколько раз беднее и непригляднее. На многие сотни километров виден лишь один бурьян, да чахлые кустики незнакомых кустарников. Вот и все тебе пампасы. Слово – известное. А на деле оно, куда прозаичнее. И смотреть не на что. Скоро мы въезжаем в тёмную ночь. Я медленно засыпаю. И просыпаюсь, когда уже рассвело.
       Примерно, за триста километров до Мендосы, на горизонте появляется знакомая горная дымка. Это Анды. Слева и справа от дороги, тянутся сплошные фруктовые сады и виноградники. И ни конца, ни края им не видать. Кое-где работают люди.
       Павел Владимирович Бибиков мне, как-то, рассказывал, что в Мендосе находятся самые большие в мире винные погреба. А город сам миллионный. Вместе с Андами показался и он. Город меня не притягивает. Смотрю только на Анды.
       Зрелище величавое.
       Однако места в Мендосе хватает. Между домами огромные пустые пространства. На автовокзале нам меняют автобус. Я боюсь потеряться. Поэтому, всё время держусь рядом с попутчиками. Но разве за ними удержишься. Как ни старался, всё ж таки затерялся среди незнакомых людей. И едва не остался в Мендосе. Увидел своих попутчиков уже садящихся в автобус.
       Начинается предгорье Анд. От Мендосы автобус всё медленней и медленней ползёт вверх. Шоссе забито легковыми и грузовыми машинами. Грузовых машин больше. Шофера сбиваются в кучу и на примитивных костерках готовят себе простенькую еду. Наш автобус двигается упорно вперёд. Его, почему-то, все беспрепятственно пропускают.
       В горах дорога становится покатней и уже. А, следовательно, становится и опасней. Анды мне нравятся. Но с горами Якутии их не сравнить. Здесь и красок меньше, и размах не тот. А хребет, как ты его не вытяни, он и есть хребет. Пусть и довольно широкий. Ещё выше, виднеются остатки железной дороги. Прямо, как из ковбойского боевика. Ржавая узкоколейка то появляется, то обрывается снова. Теперь она проходит рядом с шоссе. Как они по такой утлой железной дороге и ездили? Со всех сторон крутизна – пропасти и обвалы. А сама железная дорога выглядит просто пародией.
       Впрочем и шоссе это, тоже, не лучше. Из-за покатости, можно легко свалиться в пропасть. Хотя разбитых машин там не вижу. Едем мы всё ещё по Аргентине. Начали попадаться снежные места и горнолыжные курорты. Везде, где только возможно, полощутся аргентинские национальные флаги. Из истории мне известно, что Чили и Аргентина много воевали за спорные пограничные территории. Всё никак не могли провести границу по Андам. Наконец, провели и успокоились.
       Надолго ли?
       Чем ближе к границе, тем ещё больше машин. Автобус стал чаще останавливаться. На снегу отчётливо виднеются заячьи следы. Неужто и здесь живут косолапые? На одной из длительных остановок пассажиры не выдерживают и выскакивают из автобуса прямо к снежным сугробам. Блистают вспышками фотоаппараты, трещат кинокамеры. Люди впервые увидели снег и радуются ему словно дети. Зовут и меня к себе. Наверное, думают, что снег для человека с крестом тоже экзотика. 
       Пока они радуются, я знакомлюсь с индусом. С помощью пальцев и мимики, а так же и отдельных знакомых слов – объясняемся. Если смотреть по географической карте, мы с индусом почти что соседи. Он едет в Чили к родственникам. Хочет открыть в Сантьяго индийский ресторан. По этому случаю везёт с собой большущий чемодан, битком набитый национальными индийскими специями. Опасается, как бы его, с этими специями, не тормознули на чилийской границе. Без них индийская кухня — не кухня. В Чили нельзя провозить сельскохозяйственные продукты. А насчёт специй, он не уверен.
       Потому и опасается.
       Подходит ко мне знакомиться и пожилой католический пастор. Пастор указывает на мой крест. А после тычет в себя узкой ладошкой и говорит.
       — Pastor catholica.
       — А где же твой крест? – спрашиваю, его я по-русски и для сущей понятности показываю на свой священнический крест.
       Католический пастор меня хорошо понимает. И тут же, в смущении, опускает долу глаза. Будто нашкодивший школьник. Никак ему стыдно, что он всего лишь католик, а не православный человек. Всё они хорошо понимают. И ересь, тоже, свою понимают прекрасно. Давнюю ересь. На автовокзале в Сан-Пауло, увидели меня с Павлом Владимировичем Бибиковым, сидящие в зале ожидания молодые католические монашки. Точно не знаю, какого ордена. С такими высокими и ослепительно белыми головными уборами. Увидели, так ещё издали, встали и поклонами поприветствовали.
       И здесь, в автобусе, подошёл и смущённо представился. Правда, без низких поклонов. Благодатность и православную чистоту от верующего человека не спрячешь. Пусть и католика. О, Господи! Бедные, бедные люди. Из-за неуёмного модернизма, некоторые из ортодоксальных католиков переходят в православие. Одного такого молодого человека мне довелось видеть в Бразилии.
       Вынужденная остановка заканчивается. Промёрзшие, но довольные люди садятся на свои места. Автобус трогается. И медленно двигается дальше.
       Аргентинские пограничники пропускают нас без проблем. А чилийцы задерживают на целых восемь часов. Не успевают они досматривать длинные грузовые фуры и багаж пассажиров. Проверяют на совесть, потому и не успевают. К ним выстроилась длинная, многокилометровая очередь. Очередь продвигается медленно. Но, всё же, продвигается.
       Телефона у меня нет. А, как-то, надо позвонить в Сантьяго и предупредить о непредвиденной задержке. В противном случае, меня могут и не встретить. Выручает немецкая супружеская чета. С их мобильного телефона, я и сообщаю отцу Вениамину (Вознюк) о возникших неприятностях. Отец Вениамин передаёт мои слова матушке Иулиании.
       Наконец, подходит и наша очередь.
       Главная здесь молодая женщина – офицер. Сразу выделив меня из общей очереди и кивнув на крест, она спрашивает.
       — Pastor catholica?
       Я отрицательно верчу головой и отвечаю ей заученной фразой.
       — Seniora! No espaniol. Padre russia orthodox.
       Женщина удивлённо на меня смотрит. И белозубо улыбается. А после, приглашает пройти в офис. Там она ставит отметки в паспорте, а заодно и в своём толстом казённом журнале. Я её осеняю крестом и от всей души, и по-русски, благодарю. Теперь можно направляться и в тёплый автобус. Но в тёплый автобус я не спешу. Автобус ещё успеется.
       Остаюсь в холодном помещении и наблюдаю за индусом.
       Он, бедный, страшно волнуется. Когда подходит его очередь, то, еле-еле открывает свой переполненный чемодан. Вижу сплошные кулёчки, цветные пакетики. Офицер начинает рыться в чемодане и о чём-то спрашивает хозяина по-английски. Индус робко ему отвечает. По офицеру видно, что ответом он не очень удовлетворён. Проверка надолго затягивается.
       Кажется, мой попутчик попадает в критическое положение. «Как же ему помочь?». После трудных мысленных поисков, нахожу только один приемлемый выход. Подхожу к женщине-офицеру и пытаюсь ей прояснить ситуацию с соседом-индусом. На толковое объяснение, ни слов, ни мимики у меня не хватает. Но женщина старается, всё же, понять. Чудом, но это ей удаётся. Она направляется к своему офицеру-коллеге. Они мило беседуют. После чего, отпускают индуса…
       В Сантьяго мы приехали ночью.

 


 

360 Отец Сергий (Чурбаков). Тот самый, что пришёл к нам от Рафаила (Прокопьева).
361 И не только молитвенной.
362 Или, скорее, благодаря.
363 За точность имени не ручаюсь.
364 Пишу об этом с его же слов.
365 25-е Апостольское правило.
366 В Бразилии в это время года осень.
367 И в воздухе!
368 По количеству населения город Сан-Пауло в два раза превосходит Москву.
369 Для меня – чужбина, а для них уже давно – нет.
370 Каждая семья проживала в своих отдельных апартаментах.
371 Здесь они исполинских размеров.
372 Об упокоении, рабы Божьей Фотинии, в селении праведных, я и до сей поры, молюсь еженощно. Спаси её, Господи!
373 Помимо его деток-близняшек, у брата Виктора проживали ещё тёща и сестра покойной жены. Они и ухаживали за двумя малыми детками.
374 После Амазонки.
375 «Смотрите и завидуйте», в том смысле, что, значит, он (она) умнее и удачливее белого человека. Так, что ли, понимать?
376 Эвкалипты выращивают для бумагоделательной промышленности. Но саму бумагу, если не ошибаюсь, производят не в самом Уругвае.
377 Южноамериканцы пользуются пластиковыми удостоверениями наподобие водительских прав. Для проезда через границы их вполне достаточно.