«На Божьей дорожке». Часть III. Главы 6, 7 и 8-я

Версия для печати

Оглавление

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Причины истощения РПЦЗ.
 
«Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий,
и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению;
ибо они не думают, что худо делают».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 4:17).
       Почти все толкователи канонического обоснования Русской Зарубежной Церкви, как правило, ссылаются на «Постановление Святейшего патриарха Тихона (Белавина), Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 20 ноября 1920 года №362». С этого «Постановления», многие апологеты РПЦЗ и начинают своё обоснование, считая его безупречным документом, не требующим пояснений. В церковном обиходе и литературе «Постановление» обрело статус Указа.
       Так его все теперь и величают – Указом.
       При поверхностном взгляде, Указ №362 ничего особенного и не предписывает. Он лишь лишний раз напоминает правящим архиереям их права и обязанности, которые они и без этого Указа, должны знать и руководствоваться ими в текущей церковной жизни. Правда, жизнь эта часто преподносит такие неожиданности, которые не пропишешь ни в какие бумаги. Что и случилось в феврале 1917 года, задолго до выхода «Постановления» Высшей церковной власти Поместной Российской Церкви.
       Во втором пункте Указа, в частности, говорится.
       «В случае, если епархия, вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы и т. п. окажется вне всякого общения с Высшим Церковным управлением или само Высшее Церковное управление во главе со Святейшим Патриархом прекратит свою деятельность, епархиальный Архиерей немедленно входит в сношение с Архиереями соседних епархий на предмет организации высшей инстанции церковной власти для нескольких епархий, находящихся в одинаковых условиях (в виде ли Временного Высшего Церковного Правительства или митрополичьего округа или еще иначе)».
       В остальных пунктах Указа подробно расписано, что следует делать архиереям, если положение на их канонических территориях ухудшится ещё более.
       Посмотрите внимательней на дату этого Указа. Почему такой Указ не появился годом или двумя годами раньше? Разве годом или двумя годами раньше, когда по всей стране полыхала гражданская война и ещё ничего не было ясно, он не был бы актуальней? Пожалуй, так. Тогда зачем он, вообще, появился? Ведь и без всяких Указов в городе Ставрополе, ещё в 1919 году, было организовано Временное Высшее Церковное Управление епархий Юго-Востока России.
       И что же тогда получается?
       А то и получается, что правы апологеты РПЦЗ. И что Указ №362 есть, лишь слегка закамуфлированное, распоряжение Высшей церковной власти Поместной Русской Церкви о создании параллельной церковной структуры, названной потом РПЦЗ.
       Хорошо. А если бы не существовало Указа №362 (кстати, вскоре дезавуированного Указами патриарха Тихона №348 и №349 от 22 апреля/5 мая 1922 года) тогда, что, РПЦЗ вынуждена была бы пойти по неканоническому, то есть псевдоцерковному пути? Да, нет, конечно. В конце, концов, дело не в бумажных циркулярах, даже и таких важных, и всё определяющих, как Указ №362. Церковная жизнь достаточно хорошо расписана и регламентирована, и в дополнительных циркулярах она не особо нуждается. В любом случае, иерархи Русской Поместной Церкви, оказавшиеся за границей, были обязаны создать нечто подобное, так как, без единого заграничного управления (или как сказано в Указе «Временного Высшего Церковного Правительства») трудно представить себе достаточно жизнеспособную церковную среду.
       Официальной датой рождения РПЦЗ можно считать начало первого заседания Русского Всезаграничного Церковного Собора («Собрание представителей русской Православной Церкви за границей для объединения, урегулирования и оживления церковной деятельности за границей»). Церковный Собор состоялся в Сремских Карловцах (Сербия) 8/21 июня 1921 года под председателем митрополита Антония (Храповицкого) Киевского и Галичского, старейшего по хиротонии и авторитетнейшего из иерархов.
       Не в лучшее время собрался Собор и не с простыми людьми. Столько времени прошло уже после Февральской революции, а страсти всё ещё не утихли.
       «Послание» Собора к Генуэзской конференции, а также «Постановление» о монархии вызвало на Соборе разномнения и послужило своеобразным толчком к дальнейшему церковному размежеванию по, так называемым, «политическим» принципам.
       Сам владыка Антоний (Храповицкий), по этому поводу, в письме к графу Мусину-Пушкину писал следующее.
       «Нашлось у людей довольно безстыдства, чтобы, послав приветствие Ген. Врангелю и армии, осудив социализм и коммунизм, воздержаться от голосования в пользу наследственной монархии, 1) ибо она будто бы не церковная, а политическая идея (а армия и антисоциализм – церковные?) и 2) она может ухудшить положение Патриарха у большевиков (а сочувствие их активному врагу – армии и Врангелю, не может ухудшить?)» [475].
       Возмущения митрополита Антония (Храповицкого) вполне понятны и разделимы. Ибо, далеко не все русские люди в исходе одумались и прониклись тем же самым православно-монархическим духом, что и он сам. Ошибки прошлого многие и не думали признавать, не говоря уже о покаянии. Антимонархические настроения ещё долго бродили в умах зарубежной русской паствы. А для немалой её части, они так и остались незыблемыми, и непререкаемыми.
       Политическая пестрота русской иммиграции отражалась и в спектре её духовного состояния. Высотой духа обладали лишь очень и очень немногие из людей. К таким человеческим исключениям, несомненно, принадлежал и первый Первоиерарх РПЦЗ митрополит Антоний (Храповицкий). Не будет преувеличением сказать, что, во многом, благодаря его высочайшему духовному авторитету и удалось удержаться от падения, и вскоре создать то живительное православное ядро РПЦЗ, от которого, затем и пошло Её численное и духовно-авторитетное возрастание. Даже, несмотря на последующие расколы, Русская Православная Зарубежная Церковь смогла быстро стать тем самым зеркальным мерилом мирового Православия, в которое хотелось не только заглянуть, но и слиться с ним, приобщаясь к спасению.
       Конечно же и митрополит Антоний оставался человеком своего времени. И как многие его современники, он тоже не избежал серьёзных мировоззренческих ошибок. И они всем известны. Однако его роль в создании и укреплении Русской Зарубежной Церкви, восстановлении и поддержке православно-монархических взглядов, переоценить трудно.
       Каноничность Зарубежной Церкви — не вызывает сомнений. И заключена она не в букве Указа №362 [476] или, какого-нибудь, другого церковного документа, а в Духе Святом. И это главное, и всё определяющее, указывающее на благодатную, а, следовательно, и спасительную сущность Зарубежной Церкви. Можно иметь сколь угодно правильные и выверенные церковные документы и, однако же, по делам своим, выпасть за границы православно-канонического поля.
       И примеров тому несть числа.
       Чего, слава Богу, с РПЦЗ не случилось.
       Наряду с Катакомбной Церковью, Русская Православная Церковь Заграницей вошла в Русскую Поместную Церковь и, в отличие от сергианского сборища, по праву являлась духоносным Ковчегом Спасения. Благодаря РПЦЗ Евангельская проповедь разнеслась по всему миру. И все люди познали или же соприкоснулись с Православной Истиной, и Правдой Божьей.
       История РПЦЗ условно разделяется на четыре части или четыре этапа. Разделяется по времени служения Её Первоиерархов – Митрополитов. Каждому из Первоиерархов досталась невероятно трудная монашеская и архипастырская стезя. И прошли они её со смирением и честью. Хотя и прошли, не без известных человеческих колебаний и компромиссов. У кого-то их набралось больше, а у кого-то и меньше. Мировая апостасия не проходила мимо. Она затронула все церковные структуры и общественные слои. И не только затронула, но и оставила свой отпечаток, в том числе и на священно-монашеское служение Первоиерархов РПЦЗ. Что, по-человечески, понятно и не так удивительно.
       Когда на Первоиерархов Зарубежной Церкви, особо «ревнительные» люди, обрушиваются сегодня с критикой, я всегда отношусь к такой критике с некоторой долей скепсиса и порой, возмущения. А если эти «ревнители» находятся рядом, то пытаюсь их сдерживать и уводить от особой ревнительности и критичности. Потому, как критика и осуждение часто друг другу сопутствуют. По жизни идут они рядом. Их можно легко спутать, и невольно, впасть в грех осуждения.
       Это, с одной стороны.
       С другой же стороны, при оценке деятельности церковного человека в сане (и тем паче, Первоиерарха РПЦЗ), следует не забывать и свою немощность, и свою греховность. Для каждого, богобоязненного и ищущего спасения, православного человека, своя немощность и своя греховность — всегда первичны. И в первую очередь, в них — они каются и с Божьей помощью, их исправляют. Убеждён, что любой человек, критикующий Первоиерархов РПЦЗ, поставь его на их место, справился бы с первоиераршими обязанностями гораздо хуже, чем его высочайшие оппоненты.
       Эта точка зрения, в полной мере, касается и меня многогрешного. Поэтому, помолясь Богу, я и подхожу к данной теме со всей осторожностью и непредвзятостью. 
       И помоги мне в этом Христос!
       Монашеская жизнь и архипастырское служение первых двух Первоиерархов РПЦЗ между собой очень схожи. Они тесно переплетены и взаимосвязаны. Оба они — ещё царского архиерейского поставления. И оба они — являлись активными участниками Поместного Собора 1917 – 1918 годов. А затем участниками и очевидцами, всех последующих, гражданских, и церковных событий в России.
       Оказавшись в Зарубежье, и митрополит Антоний (Храповицкий), и архиепископ Анастасий (Грибановский) дальше уже шли вместе, поддерживая друг друга и находя, в этой братской поддержке и единомыслие, и духовное утешение. Из всех «заграничных» архиереев Русской Православной Церкви, пожалуй, только архиепископ Феофан (Быстров) Полтавский и Переяславский [477], по своей молитвенной и архиерейской авторитетности, мог претендовать на место рядом с митрополитом Антонием (Храповицким). Однако Богу угодно было распорядиться совсем по-иному [478].
       Учитывая и обновленчество, церковная среда, некогда единой Поместной Русской Церкви, с 1927 года [479], распалась на четыре антогонизирующие части. Однако с течением времени, с укреплением и усилением советской власти, непримиримость между ними постепенно сглаживалась и угасала, хотя и не без новых вспышек и временных усилений.
       Чем же руководствуются современные богословы и церковные историки при определении Русской Поместной Церкви? Традиционностью православного вероисповедания? Да. Но далеко не одним лишь этим условием. В гораздо большей степени, они руководствуются отношением этих церковных частей (или юрисдикций) к богоборческой советской власти.
       Полагаю такое руководство правильным.
       В противном случае, тогда и грядущее принятие антихриста следует считать непогрешимым и едва ли, не богоугодным делом. Тесное сотрудничество с Совдепией, молитва за богоборческую власть и кощунственное утверждение обновленцами и сергианами советской власти — властью от Бога, а не от сатаны, на мой взгляд, лишило сергиан [480] Божьей благодати. И Святый Дух покинул эту псевдоцерковную структуру. Кто из них не покаялся и не отошёл от митрополита Сергия (Страгородского), а заодно и от церковного отдела ГПУ-НКВД, тот сам себя вычеркнул из Книги Жизни у Бога.
       РПЦЗ и Катакомбная Церковь, наоборот, своим неприятием духа злобы и тьмы, а также, противостоянием их власти и жертвенным исповедничеством — оставили себя в границах спасительного православного поля. Эти две верные Богу православные ветви, по великой милости Творца Вседержителя и составили единую Русскую Поместную Церковь.
       И всё же, несмотря на столь различное отношение к советской власти и продолжительную борьбу между собой, у всех новых церковных образований имелось и нечто общее, объединяющее. Прежде всего, это их активное участие и нераскаянность в февральском грехе.
       В ходе мировой церковной истории, всеобщий февральский грех и послужил одной из отправных точек сближения, постепенного растворения, а затем и полного поглощения этих церковных образований в недрах Московской патриархии. Личное знакомство митрополита Антония (Храповицкого) и даже его давняя дружба с ересиархом — митрополитом Сергием (Страгородским), так же, оказала негативное влияние на принятие своевременного православного решения и к сергианской ереси, и ко всей их псевдоцерковной и просоветской структуре.
       Трудно сказать, кому из Первоиерархов было труднее всего.
       Митрополиту Антонию (Храповицкому) выпал крест начинать церковное строительство практически заново. Споры и нестроения. Политические и церковные разномнения паствы. Евлогианский и платоновский расколы [481]. Всё это не проходило для владыки безследно. Не добавляли ему оптимизма и духовные колебания, и противоречивые Указы из Москвы. За шестнадцать лет своего первоиераршества натерпелся он всякого. Но главное было сделано. И РПЦЗ не только поднялась и прочно встала на ноги, но и заняла одно из достойнейших мест во вселенском Православии.
       А сколько духовных и физических сил, монашеского терпения и смирения, человеческой любви он положил на увещевание митрополита Сергия (Страгородского). Вслушайтесь ещё раз в эти святые слова, взятые мною из знаменитейшего «Письма Блаженнейшего митрополита Антония (Храповицкого) к митрополиту Сергию (Страгородскому)» от 6 мая 1933 года.
       «…Что касается Вас, то с нами разделяет Вас то, что Вы в желании обеспечить безопасное существование церковному центру, постарались соединить свет с тьмой. Вы впали в искушение, сущность которого раскрыта в св. Евангелии. Некогда дух зла пытался и Самого Сына Божия увлечь картиной внешнего легкого успеха, поставив условием поклонение ему, сыну погибели.
       Вы не взяли пример со Христа, св. мучеников и исповедников, отвергших такой компромисс, а поклонились исконному врагу нашего спасения, когда, ради призрачного успеха, ради сохранения внешней организации, заявили, что радости безбожной власти — Ваши радости и что враги ее — Ваши Вы даже постарались развенчать мучеников и исповедников последних (в том числе и себя, ибо мне известно, что одно время и Вы являли твердость и были в заключении), утверждая, будто бы они терпят темничное заключение, изгнание и пытки не за имя Христово, а как контр-революционеры. Вы этим возвели на них хулу. Вы унизили их подвиг, расхолодили тех, кто может быть приобщился бы к лику мучеников за веру. Вы отлучили себя от цвета и украшения Русской Церкви. В этом ни я ни мои заграничные собратья никогда не последуем за Вами…
       «…Ничто так не возвещает и не укрепляет Церковь, как мученичество, хотя бы она таким образом лишилась и своего Предстоятеля. Для Вас крестный путь представляется теперь безумием подобно тому, как и современным Апостолам эллинам (1 Кор. 1, 23). Все силы свои направляете Вы к тому, чтобы жить в мире с хулителями Христовыми, гонителями Церкви Его и Вы даже помогаете им, добиваясь от нас изъявления лояльности и ставя клеймо контр-революцюнеров на тех, кто ничем не провинился пред советской властью кроме твердости в вере.
       Умоляю Вас, как б. ученика и друга своего: освободитесь от этого соблазна, отрекитесь во всеуслышание от всей той лжи, которую вложили в Ваши уста Тучков и др. враги Церкви, не остановитесь перед вероятными мучениями. Если сподобитесь мученического венца, то Церковь земная и Церковь небесная сольются в прославлении Вашего мужества и укрепившего Вас Господа, а если останетесь на том пространном пути, ведущем в погибель (Мф. 7, 13), на котором стоите ныне, то он бесславно приведет Вас на дно адово и Церковь до конца своего земного существования не забудет Вашего предательства…».
       После кончины митрополита Антония (Храповицкого), последовавшей 10 августа 1936 года, РПЦЗ продолжала укрепляться и возрастать под первоиераршеством его верного друга и единомышленника – митрополита Анастасия (Грибановского).
       Нас сегодня иногда упрекают в благосклонности к германскому Третьему Рейху. Упрекают в симпатизации к его известным вождям, словно это не немецкий народ, а мы их добровольно избрали. Что интересно, упрекают, как раз, те самые люди, почитающие Первоиерархов РПЦЗ не меньше нашего. Для снятия надуманных упрёков приведу короткий отрывок из письма митрополита Анастасия (Грибановского) рейхсминистру Германии по делам церкви Гансу Керлу.
       Первоиерарх РПЦЗ в своём письме к рейхсминистру писал.
        «…В то время, когда Православная Церковь на нашей Родине подвергается беспрецедентным преследованиям, нас особенно трогает внимание Германского правительства и Ваше лично, пробуждает в нас чувство глубокой благодарности германскому народу и его славному вождю Адольфу Гитлеру и побуждает нас к сердечной молитве за его и германского народа здоровье, благополучие и о Божественной Помощи во всех их делах». («Церковная жизнь». 1936 г. № 6, стр. 89).
       Это письмо написано им ещё в 1936 году. Позднее, последовали и другие письма. В том числе и самому рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. В благодарность за построенный германским правительством храм в Берлине, митрополит Анастасий, в частности, упоминал следующее.
       «…Кроме молитв, возносимых постоянно за главу государства, у нас в конце каждой Божественной Литургии произносится еще и следующая молитва: «Господи, освяти любящих благолепие дому Твоего, Ты тех воспрослави Божественною Твоею силою…».
       Сегодня мы особенно глубоко чувствуем, что и Вы включены в эту молитву. Моления о Вас будут возноситься не только в сем новопостроенном храме и в пределах Германии, но и во всех православных церквах. Ибо не один только германский народ поминает Вас с горячей любовью и преданностью перед Престолом Всевышнего: лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду…». («Церковная жизнь». 1938. №5-6).
       А следующие строки взяты мною из Пасхального Послания Первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского) 1942 года.
       «… Настал день, ожидаемый им (то есть, русским народом. Прим. М. Д.), и он ныне подлинно как бы воскресает из мертвых там, где мужественный германский меч успел рассечь его оковы… И древний Киев, и многострадальный Смоленск, и Псков светло торжествуют свое избавление как бы из самого ада преисподнего. Освобожденная часть русского народа повсюду уже запела… «Христос Воскресе!»…». («Церковная жизнь». 1942. №4).
       Однако в 1946 году, поддавшись всеобщему послевоенному настрою, митрополит Анастасий писал уже несколько по-другому и в ином духе.
       «Нельзя, конечно, скрывать того ныне общеизвестного факта, что истомленные безвыходностью своего положения, доведенные почти до отчаяния царившим в России террором русские люди, как заграницей, так и в самой России возлагали надежды на Гитлера, объявившего непримиримую борьбу коммунизму (этим, как известно, и объясняется массовая сдача русских армий в плен в начале войны), но когда стало очевидным, что он стремится на самом деле к завоеванию Украины, Крыма и Кавказа и других богатых районов России, что он не только презирает Русский народ, но стремится к его уничтожению, что по его приказанию наших пленных морили голодом, что германская армия при своем отступлении сжигала и разрушала до основания все встречающиеся ей на пути русские города и села, истребляли или уводила с собой их население, обрекала на смерть сотни тысяч евреев с женщинами и детьми, заставляя их заранее рыть для себя могилы, тогда сердца всех благоразумных людей обратились против него кроме тех, кто «хотели быть обманутыми».
       Тогда всем стало ясно, что Гитлер не только не несет миру новой эры мира и социального и хозяйственного благополучия, как он обещал в своих речах, но готовит гибель себе и своему народу и всем, кто связывал с ним свою судьбу, что и случилось на самом деле. Утвержденное на безрелигиозном и часто аморальном основании, все его дело рушилось с шумом, похоронив под его развалинами его самого и его ближайших сотрудников. Этот грозный урок нужен был для всего современного человечества, дабы все увидели, что кто хочет строить жизнь без Бога, тот строит свое здание на песке и заранее обрекает его на полное крушение». («Послание к русским православным людям…». 1946 г) [482].
       Вот, что вытворяет с нами стремительное и безвозвратное «время».
       Ещё в 1942 году: «…древний Киев, и многострадальный Смоленск, и Псков светло торжествуют свое избавление как бы из самого ада преисподнего…». А в 1946 году уже: «…всем стало ясно, что Гитлер не только не несёт миру новой эры мира и социального и хозяйственного благополучия, как он обещал в своих речах, но готовит гибель себе и своему народу и всем, кто связывал с ним свою судьбу …».
       Столь неожиданная смена взглядов митрополита Анастасия, на самом деле, выглядит не такой, уж и неожиданной. В те, первые (эйфорийные) послевоенные годы, она была присуща не только одному Первоиерарху РПЦЗ, но и многим другим зарубежным архиереям и церковным публицистам, во главе с русским православным мыслителем профессором И. А. Ильиным. Как видно из приведённой мировоззренческой двоякости митрополита Анастасия (Грибановского), Русская Зарубежная Церковь постепенно начинала подстраиваться под всеобщую мировую апостасийную шумиху, производимую слугами князя мира сего. До войны такие «подстройки» случались редко, а после войны – уже часто.
       Жить по правде Божьей всё, как-то, не совсем и не до конца получалось.
       Если же говорить шире и глубже, то, в отношении германо-советской войны, Русская Зарубежная Церковь так до конца и не определилась, и не выработала всеобщей церковной политики. Случались высказывания и послания   Первоиерарха РПЦЗ, действия и высказывания отдельных Её архипастырей и пастырей. И не более того. Когда немцы набирали силу и побеждали – говорилось и писалось одно, а когда они стали проигрывать и потом проиграли войну – писалось и говорилось — другое.
       То же самое касается и части Катакомбной Церкви. Обнадёживающая эйфория не долго витала и держалась в умах. С советскими военными успехами, появилась первая растерянность и разочарование. Стойкое сопротивление Совдепии постепенно начинало ослабевать. А вскоре оно и вовсе сменилось на апатию и безразличие. Долго такое состояние продолжаться не могло. Эти катакомбники, утратив соль исповедничества, переметнулись на сторону советской власти. А после, как и отдельные епископы Зарубежной Церкви, они уже спокойно и без зазрения совести, перешли в Московскую патриархию.
       Таковы реалии прошлого времени.
       От них никуда не денешься и не убежишь.
       Однако, клир и паства РПЦЗ, по-прежнему, всё ещё продолжали оставаться на значительной духовной высоте. Клир и паства, как до войны, так и после, состояли из подавляющего большинства православных и антикоммунистически настроенных людей. Это было так, даже, несмотря на естественную частичную потерю первой волны русской иммиграции. Исход мировой войны восполнил ряды РПЦЗ новыми противниками советского строя, а так же и теми, кто, по воле случая, оказался за пределами СССР. Правда, вера нового притока пасомых уже отличалась от веры, ушедших из земной жизни, старых иммигрантов. Что понятно и легко объяснимо. Так как и рождение, и долгая жизнь в СССР не могли не сказаться на силе веры и на их духовном, и морально-нравственном состоянии.
       Итоги мировой войны, для всего Православного мира и для РПЦЗ, в частности, оказались печальными, а то и вовсе, плачевными. «Крен» в сторону еврейского гуманизма, от Православия к интернационализму и толерантности, обозначился явно и безповоротно. Этот «крен» поспособствовал мировому масонству создать в 1948 году управленческую антихристианскую структуру, под названием – «Всемирного Совета Церквей» – прообраза будущей церкви антихриста.
       Несмотря на приток новых членов, РПЦЗ лишилась своих обширных канонических территорий. Лишилась старой и испытанной паствы. С приходом коммунистических режимов в Восточную Европу, Китай и страны Юго-Восточной Азии, члены РПЦЗ вынуждены были иммигрировать в другие сопредельные страны или перейти на нелегальное положение, то есть уйти в катакомбы. Не обошлось и без страшных трагедий. Православные русские люди Российской Духовной Миссии в Китае, далеко не все последовали за Святителем Иоанном Шанхайским. Как это часто в жизни случается, большинство из них, поверив своим епископам отступникам и лживой советской пропаганде, приняли гражданство СССР и почти в полном своём составе, тут же попали в «мясорубки» северных сталинских лагерей.
        По понятным причинам, волна новой русской иммиграции уже не имела такого антиассимиляционного иммунитета, как их предшественники. Поэтому, физическая и духовная ассимиляции стали потихоньку подтачивать РПЦЗ изнутри. И это явилось, едва ли ни основной бедой Русской Зарубежной Церкви. Апостасийные процессы усиливали давление на Церковь, а Её епископат, священство и паства уже не могли им успешно противостоять и не могли их сдерживать.
       Особенно страшным и губительным для Церкви стало постепенное духовное падение епископата. Епископат РПЦЗ мировая апостасия развращала и искушала без спешки, и с присущей ей умелостью и осторожностью. Архиереи с трудом поддавались на её бесовские искушения. И далеко не все епископы отходили от исповедничества и правильной веры. Однако находились и такие владыки, которые легко искушались и сразу же, попадали в её пагубные сети. 
       На Западе и сегодня пытаются обелить, и представить в лучшем свете, деятельность архиепископа Антония (Бартошевича). Изо всех своих сил, его верные последователи и ученики, стараются выдать своего духовного поводыря — волка в овечьей шкуре — за тихую и мирную Божью овечку. Сами погрязли в духовной слепоте и расколах, мечутся из одного бесовского угла в другой, но всё туда же, лезут в толкователи церковной истории и учителя. Страшные дела архиепископа Антония Женевского говорят сами за себя. И они не нуждаются в комментариях. Одни лишь его архиерейские рукоположения таких одиозных людей, как: Варнавы (Прокофьева), Лазаря (Журбенко), Марка (Арндта), чего только стоят.
       Выдающийся богослов и церковный писатель Зарубежной Церкви архиепископ Аверкий (Таушев) Сиракузский и Троицкий (+1976 г) в своей статье «Боже, милостив буди нам, грешным!» так писал о наступающем шествии мировой апостасии.
       «Мы уже дожили до того поистине страшного и жуткого времени, когда почти все уже капитулируют перед победно-шествующим в мiр богоборческим сатанизмом, кое-где еще так или иначе маскирующимся, ради удобнейшей подготовки царства Антихристова, когда должна будет начаться уже неприкрываемая кровавая борьба во всем мiре с истинной верой и Церковью Христовой».
       И дальше, в этой же статье, владыка Аверкий продолжает.
       «Только одна наша русская Зарубежная Церковь пока еще стоит на пути у этого богоборческого сатанизма. Вот где и кроется причина той страшной злобы, которая в настоящее время готова со всей силой обрушиться на нее!
       Предпринимается все возможное, чтобы сломить позиции Русской Зарубежной Церкви. В самое последнее время выпущена в свет даже целая книга с целью доказать «неканоничность» ее существования. Вероятно, и сам Антихрист, когда явится, будет так же искусно орудовать канонами. Раньше у нас славились таким обращением с законами иные мастера, почему и явилась в нашем народе остроумно-ядовитая поговорка: «Закон — что дышло: куда повернешь, туда и вышло». Вот точно таким же образом теперь недобросовестные люди, продавшие свою совесть врагам Христовой веры, орудуют и церковными канонами».
       Различной «литературы», «порочащей» РПЦЗ, позднее, было выпущено много. И не только об РПЦЗ, но и обо всей Поместной Русской Церкви. Многотиражно выпускаются такие книги и в наше время. И что удивительно, часто пишутся они, как раз, теми же самыми людьми, кто получил от Русской Зарубежной Церкви священническую и архиерейскую преемственность. Такая у них получается «благодарность». Сначала преемство, а потом уже «прозрение».
       Все эти книги и статьи написаны на греховных фактах отступления зарубежных иерархов от чистоты веры и православного благочестия. К сожалению, грехи таковые случались. Но не они определяли церковную каноничность (как это теперь пытаются нам доказать слишком рьяные критики) и не они являлись критерием истины, и благодатности РПЦЗ.
       Многие оппоненты РПЦЗ в своих критических трудах, не редко, ссылаются на свидетельства катакомбного старца Епифания (Чернова). Этот старец, побывав в гостях у всё того же архиепископа Антония (Бартошевича) Женевского, вдруг, сделал вывод о падении всей Зарубежной Церкви и второпях, перебежал в одну из греческих церковных юрисдикций.
       Там он, видимо и нашёл спокойствие, и спасительное утешение.
       Многое, что написано в свидетельствах старца Епифания – правда. Однако и далеко не всё. Главная же его ошибка в том, что на одном или двух негативных примерах, он сделал безапелляционный вывод обо всей Зарубежной Церкви. Поспешность такого вывода и торопливость ухода к грекам, прямо указывают на его духовную ущербность, а то и бесовскую прелесть.
       Отступления и предательства архиереев двадцатого века (а потом и двадцать первого века) значительно пополнили ряды преисподней. Сбылись о них пророческие слова преподобного Серафима (Саровского). Архиереи и в самом деле, так онечестивились, что своим нечестием превзошли многих падших людей прошлого времени. После войны, полтора десятка архиереев Зарубежной Церкви перебежали на сторону советской власти и Московской патриархии. Они известны. Но называть их не стану. Некоторые из архиереев долго колебались. И всё бегали туда и обратно.
       Не случайно митрополит Анастасий (Грибановский) завещал не иметь со священниками Московской патриархии никакого общения, даже и на бытовом уровне. И такую строгость можно понять. Ведь, именно, в годы его первоиераршего служения исход архиереев в погибель обрёл небывалую частоту. Стойких и преданных Богу епископов оставалась не так уж и много.
       Хотя, на фоне Московской патриархии и всех остальных апостасных церквей, Русская Зарубежная Церковь, благодаря архиепископу Иоанну (Максимовичу), митрополиту Филарету (Вознесенскому), архиепископу Аверкию (Таушеву), архиепископу Нафанаилу (Львову) и архиепископу Антонию (Сенкевичу), всё ещё держалась на приемлемой духовной высоте.
       С их же уходом из земной жизни, больше уже не оставалось никаких видимых препятствий для ускоренного падения РПЦЗ и слияния Её с Московской патриархией.
       После смерти митрополита Анастасия (Грибановского), последовавшей 9/22 мая 1965 года, епископат Русской Православной Церкви Заграницей разделился на две равные половины. Вначале, он разделился по выборам третьего Первоиерарха РПЦЗ в 1964 году, а затем уже разделился и по идейно-церковным, и вероисповедным мотивам. Пропасть между этими двумя архиерейскими группами постепенно разрасталась, а количество епископов исповедников, с течением времени, уменьшалось. Изменялся в худшую сторону не только епископат РПЦЗ, но и весь Её церковный клир, и вся паства.
       До прихода к власти последнего вождя КПСС М. Горбачёва, Зарубежная Церковь прожила ещё целых два десятилетия. И назвать их спокойными, и мирными трудно. «Железный» занавес с обеих сторон продолжал ещё сдерживать еврейскую иммиграцию. Но не так уже прочно. Советские евреи, всё чаще и чаще, «просачивались» через него. А «просочившись», они нередко объявляли себя крещёными и сходу вливались в приходы РПЦЗ. Там они быстро занимали лидирующее положение. А самые настырные из них, вскоре становились священниками. Такое положение дел не могло не сказаться на духовном ослаблении РПЦЗ.
       «Перестроечные» процессы в Советском Союзе, а затем и скорая победа российской еврейской демократии, открыли «железный занавес». И поток новых иммигрантов не заставил себя долго ждать. Советские люди хлынули в «свободный мир» с радостью досрочно освобождаемых заключённых. Многие переселенцы уезжали в Европу и Америку не по идейным соображениям, а в надежде быстрого обогащения или хотя бы, частичного улучшения своей материальной жизни.
       Значительная их часть состояла из вчерашних прихожан Московской патриархии. В духовно-нравственном отношении эти люди ничего здравого и православного с собой не несли. Вскоре, они и заполонили опустевшие приходы Зарубежной Церкви, привнеся в них дух советско-еврейского интернационализма и межконфессиально-экуменической толерантности.
       В семидесятые, восьмидесятые и даже девяностые годы прошлого века, в России ещё сохранялась мощная духовная оппозиция к советской власти и Московской патриархии. Многие верующие люди в России возлагали большие надежды на Зарубежную Церковь. На Её помощь и на Её скорый и неотвратимый приход в пределы бывшей Российской Империи.
       И Зарубежная Церковь, хотя и с некоторым запозданием, в Россию пришла.
       Однако пришла Она совсем не таким ожидаемым образом. Пришла не с миссионерско-просветительскими проповедями и не с лидерско-поводырскими настроениями, а с хиротонией недостойных епископов, с непонятным отношением к Московской патриархии. Пришла с экклезиологической (киприанитской и не только) ущербностью и незнанием российских особенностей жизни. Пришла с неумелым врачеванием нашего духовного состояния. И ещё многим и многим другим, таким же неуместным и вредоносным. Что, в итоге, безвозвратно отторгло и отвернуло от Неё множество прихожан.
       И случилась такая беда по вине тогдашнего епископата РПЦЗ, во многом уже утерявшего православную ориентацию и уже шедшего не к Богу, а остановившегося в раздумьях и вскоре повернувшего свои стопы в обратную сторону.
       В девяностые годы оставались, пожалуй, лишь два духовных авторитета, в полной мере ещё не утерявших способность к борьбе и надежду на церковное возрождение. А если и не возрождение, то, хотя бы, приостановление или удержание его от столь стремительного падения. Я имею в виду протоиерея Льва Лебедева и епископа Григория (Граббе). Отец Лев, всё ещё, возлагал надежды на Зарубежную Церковь, а епископ Григорий, наоборот, надеялся лишь на духовное возрождение России. Протоиерей Лев Лебедев в своих действиях и рассуждениях опирался (как ему казалось) на полное и глубокое знание российской жизни, а епископ Григорий (Граббе) — на точно такое же знание жизни зарубежной.
       В 1994 году отец Лев, в письме к матушке Анастасии Шатиловой, родной дочери епископа Григория (Граббе), анализируя российскую церковно-приходскую жизнь и наше с вами духовное состояние, в частности и с горечью писал.
       «…Поначалу радовало всех (и меня!), что воистину «как грибы после дождя» стали возникать общины и общинки СРПЦ [483]. Но потом выяснилось, что эти грибы большей частью [484] – поганки, или мухоморы. Выяснилось, что массового перехода нет и не предвидится. Потому что, как выяснилось, нет больше вообще русского народа, а есть «русскоязычное население», в котором начисто утрачены начала совести, правды, а если некоторые останки их сохранились, то нет уже общего сознания своего духовно-национального единства. Нет и веры. Выяснилось, что не только общая жизнь России, но и церковная жизнь, в том числе и наших общинок СРПЦ – это помойная яма, где живут только крысы самолюбия, тщеславия, корыстолюбия, зависти, идолопоклонства, идиотизма, сплетничества, взаимных раздоров, ненависти, неприязни и всяческого беззакония!
       «Кругом измена, и трусость, и обман!». Кругом, то есть поголовно во всех. Ну, пусть не поголовно. Пусть ещё можно найти некие как бы островки и веры и русского национального сознания. Ведь нынче на свалках и помойках находят немало ценного, случайно туда попавшего. Есть даже коллекционеры, регулярно посещающие свалки, и находящие там подлинные произведения искусства, антиквариат, который после недорогой реставрации может ещё служить украшением жизни до конца мира!..
       В остальном же всё – мёртвый, разлагающийся труп…» [485].
       Вот так остро и безапелляционно рассуждал отец Лев.
       А владыка Григорий (Граббе), наоборот, сильно обидевшись на свою отставку от Синодально-канцелярских дел и полностью разочаровавшись в Зарубежной Церкви, не столько рассуждал, сколько действовал. И действовал совсем по-другому. Поддавшись чарам и обаянию епископа Валентина (Русанцова) Суздальского, владыка Григорий благословил его на раскол. Письмо матушке Анастасии Шатиловой, как раз и было написано отцом Львом по этому поводу.
       Что из всего этого получилось теперь хорошо видно.
       И всё же, правей (если можно так выразиться) оказался епископ Григорий. Его упрёки и даже обвинения в адрес митрополита Виталия (Устинова) и всех остальных епископов Зарубежной Церкви в том, что они не сумели вовремя поддержать, наладить, устроить в России церковное развитие, что епископат упустил исторический момент и тому подобное, далеко не безпочвенны и во многом справедливы. Благословение суздальского раскола они не оправдывали, но с достаточной ясностью указывали на утерю архиереями РПЦЗ православной ориентации. Пусть и не всех, но подавляющего большинства. Что и подтвердилось затем их дальнейшим сползанием в объятия Московской патриархии.
       Выше я уже упоминал, что только в одной Воронежской области насчитывались тысячи катакомбников, никогда ранее не признававших Московскую патриархию. Не так мало их имелось в Липецкой, Тамбовской и многих других российских областях. Протоиерей Лев Лебедев не совсем верно оценивал российский православный потенциал. В его подсчётах он ошибался. Зато давал вполне объективные характеристики российским епископам — ставленникам РПЦЗ.
       В этом же самом письме он о них прямо писал.
       «… Епископ Валентин – не из тех случайных ценностей, что попали на свалку и могут ещё быть реставрированы. Он из тех червей, которые только и могут существовать и успешно действовать в мёртвом, разлагающемся организме. Успех успеху – рознь. Если уж у вас за границей удачливый администратор, как Вы пишете, вызывает подозрения, то у нас таковой не вызывает никаких подозрений; мы просто точно знаем, что он негодяй и продажная душа, т. к. в нашей обстановке тотального беззакония успешно действовать может только бесчестный беззаконник и никто другой!… Оставьте это лишённым духовного разума и церковного правосознания Валентину, Лазарю и иже с ними. Это слепые вожди слепых…» [486].
       Столь убийственная характеристика отца Льва подошла бы не только российским преосвященным, включая и нынешних возглавителей «осколков» РПЦЗ, начиная от одессита Агафангела (Пашковского) и кончая кубанским Вениамином (Русаленко), но и их зарубежным собратьям.
       Всеобщее отступление в РПЦЗ нарастало и никто, из последующих Первоиерархов, его уже не смог удержать. Ни митрополит Филарет (Вознесенский), ни митрополит Виталий (Устинов). Митрополит Филарет пытался это сделать в большей степени, а митрополит Виталий в меньшей, но, однако ж, пытался. Последним на пути отступления оказался отец Лев Лебедев.
       Но и его они вскоре убрали.
       Несмотря на некоторые с ним несогласия, полагаю, что, оставайся отец Лев живым и до сего дня, наша церковная жизнь могла бы пойти по совершенно другому пути. Именно, такого консолидирующего и такого авторитетного человека, как отец Лев, нам сегодня всем не хватает. Отец Лев многое понимал правильно, а главное, он не закосневал в своём самомнении. Мог впитывать новое. Мог быстро учиться. И мог поменять свою точку зрения на мировоззренчески правильную.
       Такие духовные качества присущи мало кому из людей. Некоторые ему тайно завидовали. Уж, это я знаю! Ревновали к известности и таланту. Шушукались по углам. И не видя собственного «бревна» в глазу, указывали на его слабости и грехи. Всё это, если ему и мешало, то не настолько, чтобы не оставаться величественным и много значимым для Церкви и всех остальных, человеком.
       Очень мешала Московской патриархии Зарубежная Церковь. Мешала так, что она готова была идти на самые гнусные преступления, лишь бы добиться главного – падения Зарубежной Церкви.
       И Московская патриархия шла на эти преступления, используя всё, что ни попадётся под руку. Не один отец Лев пал при загадочных обстоятельствах. В памяти ещё осталось многое. Вспомните и канцерогенные вещества в питьевой воде монастырского Джорданвилля, захваты храмов и монастырей с помощью милицейского ОМОНа, и убийства священников, клевету, запугивание и тому подобное. Всего и не перечесть. Разве это было (и всё ещё есть) давно?
       Впрочем, Русская Зарубежная Церковь мешала не одной только Московской патриархии. Всей мировой апостасии РПЦЗ стала чужда и ненавистна. Что называется, стала поперёк горла. И мировая апостасия обрушилась на Неё всей своей мощью. Если после войны, Русская Церковь всё ещё была нужна ей, как условный духовный противовес, используемый в ходе холодной войны, то с падением коммунистического режима в СССР и воцарением еврейской власти в России, Зарубежная Церковь оказалась уже не у дел. Из временного и, в общем-то, нейтрального союзника, Она превратилась во врага. А врага, как известно, или уничтожают, или пленяют. После недолгих дебатов и консультаций, сошлись на втором варианте.
       И он устроил обе стороны.
       Как показал опыт зарубежной жизни в условиях относительного спокойствия, материального благополучия, иноверного и инородного окружения, ассимиляционные процессы православной паствы практически неизбежны. А, следовательно, неизбежно и духовное ослабление. Чуждая среда обитания, иноязычная, не имеющая православных корней, в конце концов, истощает православный дух и (за редкими исключениями) воспитывает человека по-своему, воспитывает его более склонного к грехотерпимости, толерантности и прочей масонской идеологической направленности.
       Русским людям на чужбине приходилось очень трудно. Приходилось приспосабливаться к местным условиям жизни. Многим жертвовать ради спокойствия и принятия в общество. Посещение же православного храма по воскресным дням далеко не всегда восполняло тех духовных потерь и душевных переживаний. И русский человек, всё дальше и дальше, отходил от чистоты православной веры, и становился другим, очень похожим на всех остальных людей.
       За границей я встречал представителей второго поколения послевоенных русских иммигрантов уже не владеющих русским языком. А об их детях и говорить нечего. Как правило, не знающие русского языка, имеют совсем другие интересы и в православные храмы они не ходят. С русскостью их связывает только русская бабушка или дедушка. И это в лучшем случае.
       Мы сегодня часто друг друга спрашиваем, почему же РПЦЗ так лояльно относилась к Московской патриархии? И что было бы, признай РПЦЗ Московскую патриархию безблагодатной? Не только спрашиваем, но рассуждаем и спорим.
       По разному относились к сергианам и Первоиерархи РПЦЗ.
       Митрополит Антоний (Храповицкий) всё уговаривал митрополита Сергия (Страгородского) одуматься и покаяться. Уговаривал отойти его от безбожной власти и принять мученический венец. Так и не уговорил. Митрополит Анастасий (Грибановский) относился к Московской патриархии более жёстко, но без, каких бы то ни было, церковно-соборных последствий. Митрополит Филарет (Вознесенский), будучи и сам долгое время в патриархийных структурах, тоже, не смог прямо ответить на вопрос о благодатности сергиан. Митрополит Виталий (Устинов), одно время, считал наличие благодати, не во всей Московской патриархии, а лишь, у её благочестивых и ничего не ведающих о грехах епископата, батюшек.
       А у всех остальных епископов Зарубежной Церкви разброс мнений, по этим вопросам, колебался не хуже часового маятника, от отрицания до признания. Согласно своим убеждениям они и поступали в церковной жизни. В последнее время, дело дошло даже до открытого диалога с функционерами Московской патриархии, вплоть до самого лжепатриарха.
       Бог весть, как бы оно всё повернулось, поступи РПЦЗ по примеру Катакомбной Церкви и признай таинства сергиан безблагодатными. Гадать мы не будем. И того, что уже произошло, назад не воротишь, да и церковную историю заново не перепишешь.
       Мы и не пытаемся.
       Смерть Зарубежной Церкви последовала не 2007 году, а в году 2001, сразу же после выдворения на покой Первоиерарха РПЦЗ митрополита Виталия (Устинова).
       От РПЦЗ (как и от Катакомбной Церкви) Российская Православная Церковь взяла всё самое наилучшее и спасительное. Нас сегодня пробуют заставить взять и Её многочисленные «традиционные» ошибки. На ошибках РПЦЗ следует поучиться. А если их взять с собой, то недалёк тот день, когда мы тоже окажемся под всевластным «сапогом» Московской патриархии. Пример падения РПЦЗ, всё ещё, свеж и он перед глазами. Об этом надо всегда помнить, учитывать и никогда о нём не забывать.
       Свою миссию Зарубежная Церковь исполнила. Она передала нам преемство Апостольской благодати. Это главное. И для надежды спасения предостаточно. Наша задача — не повторить Её ошибок. И не отклоняясь от православного курса, идти по исповедческому пути. В условиях нарастающей мировой апостасии, это очень сложная и трудная задача.
       Помоги нам Господь!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О чём не досказал.
 
«Лучше видеть глазами, нежели бродить душею».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 6:9).
       Скоро книга заканчивается. Если, Бог даст, допишу эту главу и ещё одну, и на этом — всё. Писалась она менее года. Многое я упустил. Ещё больше упустил специально (от греха и стыда подальше). Многое написал не так, как хотелось бы. Отдельные главы требовали более тщательного и пристального исследования. А некоторые из них могли бы претендовать даже и на отдельные книги. Вместить же книжный объём информации в одну лишь главу, не представлялось возможным. Да и не мастер я литературных сжатий. Торопился успеть и кажется, слава Богу, успеваю. Если, что, кому не понравилось в этой книжке, прошу прощения! Или кого обидел, тоже, прошу прощения! Писалось от души и от сердца. Как на душу легло, так и писалось. Теперь, вот, когда закончу, перейду к другим делам. Их много и все они требуют повышенного внимания и участия.
       Помоги мне Христос!
       Прошу и ваших молитв!
       Я обещал поговорить с вами о литературе. С удовольствием своё обещание выполняю. Как вы уже поняли, к литературе я отношусь с особым почтением и вниманием. Если бы ни Господь Бог и ни литература, моя грешная жизнь могла бы сложиться и по-иному.
       То есть, ещё грешней.
       Читать книги я начал довольно поздно. А по нынешним меркам, так и вообще, поздно. Сегодня дети кажутся умней и развитей, чем раньше. Может быть, это, просто, кажется. В моё же время, было многое по-другому. Как только я научился читать, так сразу же и начал читать детские книги. Полюбил чтение, как ничто другое. Вот, с тех пор и читаю.
       А теперь и пишу.
       У русского человека душа особенная. Детская. Русский человек больше не от мира сего, чем другие народы. Всякие люди встречаются среди нас, это верно. Но, всё же, некая наивность, романтичность, безпечность, тяга к сказочности и всё больше, к миру небесному, а не земному — нам присущи в наибольшей степени. И отрицать этого невозможно. Да и корни у нас крепкие и здоровые. Корни у нас многовековые – православные. Не поэтому ли русские святые, русская литература и искусство столь особенные и притягательные? А русская иконопись! Разве есть, где в мире, нечто подобное?
       Или я преувеличиваю?
       Наша литература стоит особняком в мировой литературной сокровищнице. Кто может сравниться по силе таланта и богатству великорусского языка с Пушкиным, Лермонтовым, Достоевским, Гоголем или теми же, Чеховым, Горьким или Толстым?
       Мало, кто из писателей и поэтов.
       Русская литература, как и многие остальные наши искусства, к сожалению, внесла свою лепту в расшатывание устоев Российской Империи. Писатели и поэты не избежали вольнодумной заразы. Многие заразились ею и потом выплеснули её на свои художественные литературные «полотна». Читайте, мол и заражайтесь тоже. Героико-патриотических произведений писалось очень и очень мало.
       На память приходят лишь «Сказки» Пушкина, «Бородино» Лермонтова, «Князь Серебряный» Алексея К. Толстого, «Фрегат Паллада» Гончарова и ещё пара или тройка подобных произведений. А всё остальное — сплошное пессимистическое нытьё и показ на всеобщее обозрение, и осмеяние (или умственную и душевную «кручинушку») «дна» Российской Империи. Взять, хотя бы, того же, «Ревизора» Гоголя или его «Мёртвые души». От их прочтений возвышенного и патриотического порыва у юношества уже не получится. Как не получится их и от прочтения «Горя от ума» Грибоедова.
       Я уж не говорю о многочисленных рассказах и пьесах Чехова. В них мастер пера уже открыто высмеивает «изъян» русской души и «пороки» православно-монархической государственности. Тонко и умело высмеивает. Даже не по-жидовски, а по-сатанински.
       Тургенев, Толстой, Некрасов, Горький, Короленко…
       Не зря, ведь, Ленин назвал Толстого «зеркалом русской революции». Правильно назвал. Зеркалом революции он был и таковым навечно остался. Впрочем, довольно критики и читательской суеты. Не для того я начал эту главу, чтобы только обрушиться с критикой на наших знаменитых писателей и поэтов. Поговорим лучше о другом и более приятном.
       Поговорим о поэзии.
       Кто из нас не пробовал себя в этом изящном литературном жанре? Редко, кто. А кое-кто и до сих пор, себя пробует. Поэзия – творчество не греховное. Если, конечно, это настоящая поэзия и дух в ней не сатанинский, а Божеский.
       Самый поэтичный из всех поэтов и самый знаменитый из них – царь Давид.
       Его «Псалмы» — вершина Божественной поэзии. И кроме царя Давида её больше никто не покорял. Несогласных прошу не спорить. Несогласие – уже грех. Ибо, сказанное мною – правда. Псалмы царя Давида прошли испытание временем и выдержали всё на свете. Святость их непреложна и непререкаема. Чтение «Псалтири» — спасительно-молитвенное удовольствие и особое наслаждение.
       Многие святые люди писали стихи. Православные. Святой Иоанн Дамаскин, например. Оптинские старцы, тоже писали. Сочиняли стихи и в древности, и в более ранние века. Я не стану останавливаться на всей мировой поэзии. Что нам до неё. Если писать о Гомере, Вергилии, Петрарке, Данте, Шекспире или Байроне – не хватит ни сил, ни времени, ни терпения.
       Да и не ахти, какой специалист я по ним.
       В русской литературе (это моя личная точка зрения и я её никому не навязываю) есть два поэтических адаманта (бриллианта) – Пушкин и Лермонтов. Все остальные поэты уже иного качества и порядка. Их много, но с Пушкиным и Лермонтовым они не конкуренты. И сияние — не то, и сила духа, и глубина мысли – не та. Кто-то ближе к ним, кто-то дальше, не в том суть.
       Весь девятнадцатый век и начало двадцатого века можно по праву считать чисто русским поэтическим явлением. Начиная с Ломоносова и со старика Державина. А потом и Давыдова, Баратынского, Кольцова, Некрасова, Фета, Блока, Есенина …
       С приходом в поэзию Маяковского, Пастернака, Мандельштама, Бродского, Самойлова… — открылась эра советско-еврейской поэзии.
       Разница не только в духе, но и в стиле письма.
       Советско-еврейская поэзия отличается особой мудрёностью. И я бы сказал ещё проще — заумностью. Виртуозность поэтического слова, в этой поэзии, соседствует, а то и предопределяет ещё и некое, поисковое начало, которое необходимо всё время искать и что называется, напрягать мозги. Кому-то такая поэзия по душе, а кому-то и нет. Я не критикую. Ради Бога! Здесь другое — эстетическое и вкусовое. А о вкусах, как известно, не спорят. Тут, уж, кому и что нравится.
       Упомянул я всё это к тому, что советско-еврейский поэтический стиль, стал с годами, всё сильнее и сильнее, навязываться и пропагандироваться. По крайней мере, в последние — 70 – 80 лет. И кто писал, и пишет стихи в классическом русском стиле — считается дальше от поэзии. А кто пишет в стиле советско-еврейском – считается к поэзии ближе.
       И дело тут не в национальной принадлежности. В классическом русском стиле писали стихи и евреи. К примеру, К. Симонов и многие другие евреи. Как и наоборот. Писали и русские поэты в советско-еврейском стиле. Дело не в национальной принадлежности, а в справедливости.
       Сам я начал писать стихи довольно давно. Но публиковался мало и всегда не очень охотно. Всё, как-то, стеснялся быть на виду, на слуху и на людях. Полагал, что поэзия – штука, скорее, сугубо личная, чем наглядно-общественная. От количества написанного материала в поэзии ничего не зависит. Поэтическая продукция – товар штучный. Можно исписать целые горы бумаги и всё без толку. А можно написать и одно малюсенькое стихотворение, зато, стоящее. Как и во многом другом по жизни, качество стихов (или поэм) — имеет определяющее значение. Это так. И Америку я не открываю.
       Пишутся стихи и поэмы по-разному. 
       Я, например, пишу, когда они пишутся. Не выдавливаю из себя их по строчке. И не мучусь по ночам в поисках рифмы или нужного слова. Хуже всего, когда человек старается что-то написать. Стихи и поэмы не пишутся мыслью. Они пишутся сердцем и душой. И такое утверждение верно. Оно чуждо пафосу или чему-то такому ещё. Если пишется – пиши.
       А если не пишется – лучше забросить это дело и оставить его на потом.
       Немного ниже я приведу на ваш суд несколько своих стихотворений, написанных за последние полтора-два месяца. Большинство и поэм, и стихов, я сжёг. Некоторые опубликовал. Часть из них раздарил. Семь или восемь стихов вошли в песенный диск.
       Вот и всё моё поэтическое творчество. А, поточнее сказать, так и вовсе, не творчество, а пустая трата времени или никчменное увлечение. Знаю людей очень болезненных к критике. Для них критика собственных стихов, едва ли, не смерти подобна. Казалось бы, если плохо написано – значит плохо. И о чём тут спорить? Бог даст, напишешь и лучше. Ан, нет. Эти люди требуют отзывов о своих поэтических произведениях, как о покойниках — или ничего плохого, или только хорошее.
       Раньше я поэзию не очень любил. А если точнее, то и вообще, не любил. Разве что, за исключением — «Сказок» Пушкина» и «Конька Горбунка» Ершова [487]. В детстве и отрочестве предпочтение было отдано прозе. Стихи заучивал нехотя, из-под палки. И учил их, что называется, через пень колоду. А потом тихо сидел на уроке и молился Богу, чтобы, не дай Бог, не вызвали отвечать.
       Заучивание стихов предполагало наличие свободного времени. А откуда его взять, когда оно, всё без остатка, уходило на футбол-хоккей или другие мальчишеские игры и увлечения. Поэтому стихи не любили все мои приятели одноклассники.
       Умение читать стихи и поэмы наизусть, в царское время считалось признаком утончённой образованности и входило в правила хорошего тона. Сейчас многое поменялось. На поверхность бытия вышли другие ценности и из других правил.
       И всё же, приятно общаться с человеком, знающим поэзию и способным что-то вспомнить, и прочитать без книжной подсказки.
                +                                     +                                         +
       Много в России             Поезд на всех                  Может случиться
       Троп.                               Парах.                              С тобой.
       Что ни тропа –               В каждом неясный          То, что достанешь
       То гроб.                          Страх.                                Киркой,
       Что ни верста –              Видно, надев                    Дочь твоя там,      
       То крест.                         Браслет,                            Вдалеке,
       До енисейских мест       Гонят на много                Будет на левой
       Шесть тысяч один          Лет.                                   Руке
       Сугроб.                            Золото рыть                    Перстень носить
               +                               В горах.                            Золотой.
+                                          +
       Эти отрывки из поэмы Сергея Есенина «Поэма о 36» [488], а потом и всю поэму целиком, прочитал мне в горах Якутии авторитетный старатель-рецидивист — дядя Коля. Так я его тогда называл. Имя и прозвище — помню, а фамилию – нет. Прочитал без бумажки и наизусть. И прочитал так, что слёзы навернулись на глаза. Какой, там, навернулись! Плакал я от всей души, никого, не стесняясь и как малое дитя! Поэма Сергея Есенина и дядя Коля, запомнились на всю жизнь. Уж больно всё к месту сошлось. И безкрайние горы. И каторжный советский труд, пусть и без браслетов.
       И золото.
       Вот вам и утончённая образованность с признаками хорошего тона. Как видно, уголовное прошлое глубокому знанию поэм и стихов Есенина нисколько не помешало. По мирской жизни встречались мне и другие люди, прилично знающие не только творчество, но и личную жизнь поэтов. Чаще всего, наизусть читались стихи Пушкина, Лермонтова, Есенина, Блока…
       Очень много имелось в обиходе магнитофонных кассет с песнями Высоцкого. В советское время он считался запрещённым поэтом, поэтому к нему и тянулись люди с особенной теплотой. Из усиленно рекламирующихся советскими властями поэтов не любили никого. Ни евреев, ни русских. Жирная и славная жизнь поэту (как и монаху) не подходит.
       Томительна она и губительна…
       Настоящие поэты, как и настоящие монахи, люди не от мира сего. И такое сравнение, пожалуй, уместно. Мы часто смотрим и на тех, и на других не глазами понимания, не глазами братской любви и сострадания, а глазами своего же порока и осуждения. Поэтому духовный мир поэта (или монаха) остаётся за «кадром», остаётся неведомым и скрытым. На поверхность земного бытия выходят совсем другие человеческие качества. И чаще всего, мы их и видим.
       То есть, видим не духовное и возвышенное, а то, что «торчит» на виду. Видим сенсационное и человека порочащее явление.
       Дурная слава и до сей поры, тянется за многими известными поэтами. При жизни они от неё редко бегали. А, иной раз, сами же и подогревали. Бывало, что такая слава складывалась не без оснований. Грехов у известных поэтов хватало.
       И кто-то в них каялся, а кто-то грехи воспевал.
       Беззащитность поэта, от сильных мира сего, известна и даже немного изучена. Редко кто из поэтов доживал в богатстве и славе до старости. За правду и смелость их бросали в узилища. Возводили на эшафот. Подвергали гонениям, публичным казням и осмеяниям. А за лесть и угодничество осыпали почестями и золотом. И почти всегда их приветствовали, и узнавали люди на улицах.
       И почти всегда им завидовали.
       Пушкина убили по приказу масонов. Теперь это многим известно. Десятки поэтов убила советская власть. Лермонтова лишил жизни Мартынов. Но здесь не всё так гладко и однозначно. Михаил Юрьевич слыл человеком вспыльчивым и горделивым. По природе и воспитанию, он и был таковым. Его высокомерие и пренебрежение к провинциальным людям каждому бросались в глаза. Эти характерные качества и переполнили чашу терпения простого русского офицера Мартынова.
      Мартынов долго терпел. Но, однажды, не выдержал публичных насмешек и издевательств поэта. Вызвал поручика Лермонтова на дуэль и там его застрелил. И ничего не поделаешь. Нравы дворянские тогда были такими. К учению Церкви уже мало кто и прислушивался. И всё же, не монархия извела гениального поэта с белого света, как нам всё время вбивали в голову на уроках литературы, а сам поэт извёл себя из этой жизни. Почему? Да, потому, что жизнь ему опостылела и надоела. Поэт давно искал собственной смерти. И дуэль с Мартыновым не была первой. Лермонтов сам сделал свой безповоротный и окончательный выбор.
       Дай нам Бог смотреть на поэтическое творчество человека без излишних предвзятостей и учёта его личных качеств. Пусть и качеств греховных, и далеко нелицеприятных. Грехи и пороки поэта – удел не нашего с вами стороннего разбирательства и ума, а удел личного духовника и Господа Бога. От того, что у Лермонтова имелся столь скверный и заносчивый характер, его парус одинокий и со временем, не потускнел и не почернел в тумане неба голубом.
       Да и другие произведения тоже не стали от этого хуже.
       Можно долго и довольно интересно рассказывать о крутых жизненных поворотах, и перипетиях известных русских поэтов. Есть люди, сделавшие на их биографии карьеру. И не в одной литературе. Написано уже столько книг, научных трактатов и монографий, что и голова может кругом пойти. Только мне, как-то, неинтересно было копаться в личной жизни русских поэтов. Я и не особо копался. А если и остались о ней какие-то крупицы информации, то пришли они не от моих собственных желаний или потугов, а пришли, как бы, случайно и совсем с другой стороны.
       Что-то я слышал от друзей и знакомых.
       А что-то перепало и досталось от газет, радио и телевидения.
       Прошу прощения, немного отвлёкся и заговорился. Настало время, и для моих скудных творений. Написаны стихи в короткий срок. По этой же теме, хотелось написать и больше, но время распорядилось по-своему. Так получилось, что пришлось заниматься другими делами.
         ДРУГУ                                                                                     ЕЩЁ РАЗ О БЛАЖЕНСТВЕ
Порыв весенних наваждений,                                                  Блажен, кто верует в Христа,
Через распахнутую дверь,                                                       И на Голгофу правды ради,            
Прошёл без тяжких осложнений,                                              Шагает с чистого листа,
Уж, ты поверь.                                                                            Без сожаленья и награды.
Писать стихи не перестану,                                                       Кто духом нищ – блаженный тоже,
Перо, бумага на столе,                                                              Кто плачет, отмывая грех,
Пусть я пишу и не по сану,                                                       И утешает его Боже
Зато, тебе.                                                                                   За нас за всех.
Судить не надо меня строго,                                                     Кто кроток, милостив и чист,
Слова не впрок, но ты пойми,                                                   Кто миротворец и сын Божий,
Осталось жить не очень много,                                                Кто по латыни не речист,
Не осуди.                                                                                     И на святошу непохожий.
Я виноват и грешен, знаю,                                                        Блажен, кто изгнан за Любовь,
Бедняк, убогий, не в чести,                                                       Кто милость дарит оппонентам,
За свой позор, я мир прощаю,                                                   Кто отдаёт за други кровь,
И ты прости.                                                                               И неподвержен сантиментам.
Не от Денницы совершенство,                                                 Кто жизнь готов свою отдать,
Цветочный запах не от тли,                                                      Без предварительной оплаты
И не от зла моё блаженство,                                                     За Русь – поруганную мать,
А от Любви.                                                                                За православные пенаты.
Господь простит. И я прощаю,                                                 Блаженны мы! Мы со Христом!
Прощаюсь до Небесных мест,                                                  Нам не нужна в парче одежда,
Крестом священным осеняю,                                                    Мы русская – святая голь,
На то и крест.                                                                              Земли последняя надежда,
                                                                                                      И не обуянная соль.
И ухожу без сожалений,                                                                               +++
Без слёз, упрёков, суеты,
В мечты божественных явлений,
И простоты.
                 +++
                      +
Суета сует явилась не от Бога.
О, Екклесиаст! Ты правду говорил.
Завела в тупик лукавая дорога,
И путь иной искать нам не хватает сил.
Осталось лишь одно – упасть на косогоре,
И суету сует, как грех, похоронить,
И может быть, тогда притихнет наше горе,
И заповедь Христа научит нас любить.
                       +
       НА РАССВЕТЕ                                                                                В АЛТАРЕ
По узенькой стёжке иду не спеша,                                               В любви томленья или страха
По Божьей дорожке струится душа,                                             Молитву Господу творя,
Ногами ступаю босыми в росу,                                                     Я в облачении монаха
К любимому Богу себя   я несу.                                                    Вхожу под своды Алтаря.
Последние ночи, последние дни,                                                 Здесь мир иной. И воздух тоже. 
Я с Русью прощаюсь и мы не одни,                                             Душа рыдает и поёт,
Пусть ветер – бродяга шумит в вышине,                                    Когда не я, а Ангел Божий,
И Русь – бедолага со мной и во мне.                                            Свой возглас миру подаёт.
В молитве покаюсь, отмою грехи,                                                Здесь и иконы. И лампады.
Вино не вливают в худые мехи,                                                    Особый, не земной уют.
Слезинками очи свои омочу,                                                         Здесь очи сами без преграды,
«Прости меня, Отче» — в дороге шепчу.                                       Слезинки покаяний льют.
Прости меня, Отче, Владыка всего,                                              Здесь Бог живёт. Душа стремится
Прости меня, Отче, за грех и за всё,                                             Упасть в объятия Его,
За Русь под жидами, за смерть и за стон,                                     И эта вечность длится, длится…
За то, что годами разносится он.                                                   И нет прекрасней ничего.
За то, что годами ношу я парчу,                                                    Престол. Известные святыни.
И в страхе жидовском о правде молчу.                                        Поодаль Жертвенник в углу.
Прости меня, Господи, знаю и сам,                                              Нет у меня уже гордыни,
Что скоро закончится весь этот срам.                                           Здесь я иной уже живу.
Поднимется витязь с землицы святой,                                         Здесь я иной. И время трачу
Царь Православный, желанный, родной,                                     Совсем не так, как в том миру,
И вся эта нечисть глистом изойдёт,                                              Служу. Пою. Всё время плачу,
И солнце над Русью такое взойдёт.                                              И Бога, и людей люблю.
                                                                                                                       + + +
Что очи ослепнут у наших врагов,
Весь мир удивится на веки веков,
И слава над Русью волнами пойдёт…
Меня, уж, не будет, но будет мой род.
Мне много не надо, о том не пекусь,
Помру, когда Бог даст, за матушку — Русь,
И если кто вспомнит вот эти стихи,
Дай Бог, чтоб и вспомнил с винами мехи.
                          
 + + +      
       Вот такими вышли стихи.
       Есть и ещё, но они уже не для этой книги. Поэзия меня никак не прельщает и ничуть не пьянит. Могу писать. Могу и не писать. И чаще всего, не пишу. По духовности проза уступает поэзии. Поэтическое слово имеет особенную силу и вес. А само слово ещё совсем не изучено. Несёт оно особый и часто мистический смысл. В странах Востока встречались адепты, которые могли одним словом убить человека. Оно и понятно — убивать и разрушать гораздо проще, чем созидать.
       Созидает же – Бог Слово.
       «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» [489].
       Так нам вещает в Святом Евангелии Апостол Иоанн Богослов.
       Человеческое слово есть дар Божий. Оно отпечаток и образ нашего духа. Святые старцы советовали меньше говорить (пустословить), а всё больше, про себя, молиться и безмолвствовать. Можно согрешить и мысленно, и чувственно. Речь не о том, а о человеческом слове. Без языка слова не скажешь. А язык мой – враг мой. Распустишь его, так и скажешь, что-нибудь, обидное и непотребное. Скажешь и сам того не заметишь, как согрешишь и обидишь человека. Пусть и ненароком, но согрешишь и обидишь. Не зря же монахи брали на себя обет молчания. Их люди так и называли – «молчальниками».
       Святой Апостол Иаков так пишет о слове: «Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать все тело» [490]. 
       И Сам Спаситель сказал: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» [491].
       «Господи и Владыко Живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми» [492].       
       На земле мы прожили много лет. Не считая даже и времени рая. Как же, взросло Человечество! А толку-то? Куда мы продвинулись? Да и продвинулись ли? Наши сердца и души, как и прежде, черствеют в грехе. Внутри их витает теплохладность и маловерие. И до сей поры, мы не смогли увидеть в каждом человеке образ Божий. Не научились, по примеру святых старцев, считать себя последними из людей. Мы не живём, исходя из их спасительного христианского опыта. Только пытаемся полюбить и врагов. И у нас это так плохо выходит. Говорю не обо всех, а о тех, кто находится в Церкви Божьей.
       Грех гордости и себялюбия сегодня искушает нас с особенной силой и страстью. И тому есть множество объяснений и подтверждений. Но дело не в них. Мыслю об истощении духа и веры, как о непреложном факте нашего предантихристова времени. Мир сошёл с ума и всё быстрее катится в пропасть погибели. Всё чаще и чаще, приходят в голову мысли — не скатиться бы вслед за миром самим. По немощи человеческой, хочется отойти, куда-нибудь, в сторону, ухватиться за «столп» Православия, закрыть глаза и уши, и смиренно молиться, ожидая Второго Пришествия.
       Надеяться на свои слабые силы — греховно. Без помощи Божьей мы — в этом мире — никто. Потому и молимся, и уповаем на Его милость, и помощь Его.      
       Ложь и клевета за церковной оградой пытаются проникнуть и внутрь её. Самомнения, надуманности, вкупе со всей пестротой человеческой фантазии, часто затуманивают православное сознание верующего человека. Князь мира сего знает, как искушать немощных и маловерных людей. И он прекрасно видит все наши слабые стороны. Не получается в одном месте, заходит с другой стороны. И, в конце концов, добивается своего. Трудно бороться с искушениями и соблазнами. Но и без них нам нельзя. Ибо, с Божьей помощью, побеждая их, мы возрастаем духовно и поднимаемся выше.
       С каждым годом жизнь становится тяжелее. Но и это время нам покажется великим благом в сравнении со временем антихриста. Вместе со всем миром нам ещё предстоит пережить трагедии Апокалипсиса. Лишь во времена прихода антихриста Господь укроет Церковь Свою.
       «А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней» [493].
       «И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в свое место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времен и полвремени. И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою. Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей. И рассвирепел дракон на жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа» [494].
       До прихода антихриста остаётся мало времени. Он уже догоняет и дышит нам в спину. И его дыхание нельзя не почувствовать, и нельзя не заметить. Бояться не надо. Что будет, то сбудется. И будущего нам не миновать. А вот отодвинуть, с Божьей помощью, можно. Пост, молитва, всеобщее покаяние, праведные и Богоугодные дела, и любовь. Любовь к Богу и людям. Любовь не поддельная — фарисейская, а настоящая – мытарская. Если всё это станется, то Бог нас помилует и отодвинет приход антихриста. И быть может, замедлит всеобщий конец. Не как я хочу, а по воле Твоей, Господи!
       Душа человеческая по природе своей христианка. Об этом грешно забывать. И трижды грешно кичиться своей праведной исключительностью, глядя на погибающих людей с циническими усмешками и равнодушием. Господь не оставляет нас всех Своей милостью. Он ещё дарит надежду на спасение падшим, заблудшим и иноверным людям. Солнце в небе восходит, всё ещё, на востоке. И оно ещё светит, и греет не для одних только нас — православных. И земля, по-прежнему, плодоносит ещё во многих и многих местах. И вода утоляет жажду каждого жаждущего человека.
       И соль ещё солонит, и воздух для всех, и красоты земные…
       Истина Божья не под семью замками хранится. Вера Православная видна и для зрячих, и для слепых. И затенять Её – смерти подобно. Да и не затенишь Её. Хотя и пытаются некоторые из не очень разумных, и особенно ревнивых и горделивых людей.
       Один из виднейших церковных писателей и богословов двадцатого века – архиепископ РПЦЗ Аверкий (Таушев), в статье «Святая ревность», так писал по этому поводу.
       «Но есть также и фальшивая, лживая ревность, под маской которой скрываются кипящие человеческие страсти – чаще всего гордость, любовь к власти и к почестям и интересы партийной политики подобные тем, которые играют ведущую роль в политической борьбе и которой не может быть места в духовной жизни, в общественной жизни Церкви, но которые, к несчастью, можно часто встретить в наше время и которые являются главными возбудителями всевозможных ссор и нестроений в Церкви. Сами те, кто их разжигает и руководит «политикой», часто притворяются борцами «за идею», но в действительности стремятся добиться лишь своих личных целей, стремятся угодить не Богу, но своему самодовольству и ревнуют не о славе Божией, но о своей славе и о славе своих сподвижников и членов своей партии. Все это, конечно, глубоко чуждо подлинной святой ревности, все это ей враждебно и является греховным и преступным, потому что компрометируют нашу святую веру и Церковь!».
       Мы уповаем не на свои малые силы и не на свою немощность, а на Господа Бога нашего Иисуса Христа и на грядущего (если Бог даст) Русского Православного Царя. Многие наши сегодняшние церковно-исторические споры, большие и малые нестроения, с Божьей помощью, разрешит Православный Государь. И пророчества о том говорят. Российская Православная Церковь взяла на Себя ровно столько, сколько смогла понести. Всё остальное довершит Поместный Собор Российской Православной Церкви или Церковно-Земской Собор. И довершит уже при ином строе и времени.
       Государь Собор соберёт и на этом Соборе всё и решится, и прояснится.
       Дай, Бог, нам только дожить до этого времени! А не доживём — так и не беда. Доживут те, кто за нами последует. Смерть, сама по себе, не страшна. И бояться её нечего. Не мы первые уходим из земной жизни. Таков наш удел и такова воля Божья. Плоть из праха земного взята, в прах земной и вернётся. Бояться надо не кончины земной, а дел своих греховных и Страшного Суда за них.
       Для Церкви Христовой одинаково опасны и неприемлемы крайние стороны жизни — как сектантская самоизоляция, так и широкий «христианствующий» либерализм [495]. Сектантской самоизоляции я вдоволь насмотрелся у русских «греков». Там её хватает с избытком. А о «христианствующем» либерализме или о, так называемом, объединении всех христиан в духе христианской любви, предельно ясно и чётко сказано архиепископом Аверкием (Таушевым), в статье «Церковь перед лицом отступления».
       В ней  владыка Аверкий нам поясняет.
       «О каком подлинном единении всех христиан в духе христианской любви можно сейчас говорить, когда Истина почти всеми отвергается, когда ложь почти повсюду господствует, когда подлинная духовная жизнь среди людей, именующих себя христианами, иссякла и заменена жизнью плотской, жизнью животною, возводимой к тому же на пьедестал и прикрываемой идеей мнимой благотворительности; всякое духовное безчинство, всякую нравственную разнузданность лицемерно оправдывающей».
       И всё же, эту книгу хочется закончить на оптимистической ноте.
      Не пристало нам — православным христианам — унывать и посыпать голову пеплом. Да и само уныние есть уже смертный грех. Жизнь во Христе и со Христом изначально предопределяет высочайшие требования к человеку. При разрастающейся мировой апостасии, остаться до конца верным Богу трудно. Это так. Но у нас нет иного выбора и иного пути. Его не следует даже искать. Ибо, все остальные пути ведут не к Богу, а к дьяволу. Ведут не к спасению, а к погибели. Невзирая на трудности и искушения последнего времени, изобретать нечто жизненно новое нам не потребуется. Жить надо по Святоотеческому преданию или опыту – просто и со Христом. Если будем так жить, да ещё и помнить, что с Богом мы всегда победим, а без Бога всегда проиграем – то всё остальное, по милости Божьей, приложится.
       Не верьте тем, кто сегодня много говорит о потерянной Родине, или, что Родины у нас уже нет. Есть у нас Родина! Как есть и родители. Вкладывать политическую подоплёку в эти два понятия и ставить её во главу угла, до безобразности пошло и глупо. Мы любим и почитаем своих родителей не за их политические пристрастия или убеждения, а по заповеди Божьей.
       «Ибо Бог заповедал: почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертью да умрет» [496].
       Они нас родили, вскормили и воспитали, дали «путёвку» во взрослую жизнь. И помимо нашей сыновней любви, и нашего почитания у нас ещё остаются и сыновни обязанности перед ними. И их не так мало. Мы им обязаны помогать, защищать, ограждать от болезней и тому подобное. Если ваш отец коммунист, а ваша мать баптистка, а сами вы православный христианин, вы же не оставите своих родителей беззащитными от нападения хулиганов или без куска насущного хлеба.
       Точно также и с Родиной. Родина – мать. А от родной матери не отказываются. Если она вот такая, то, кто же в этом виноват, если не мы с вами.
       Я родился и вырос на хуторе. С раннего детства полюбил речку, луг, поля и свой родной хутор. Полюбил вместе с простыми и трудолюбивыми людьми – хуторянами. На речке я купался и ловил рыбу. На лугу пас коров. А поля вспахивал, сеял и убирал. Каждый хуторянин мне близок и дорог, и келейно я по всем им молюсь. Молюсь за здравие и больше за упокой.
       Это моя речка, луг, поля. Мой хутор и мои хуторяне. Это моя родина. В миру я долгое время жил и работал в Якутии. И это тоже моя родина. Побывал во многих местах бывшей Российской Империи. И там тоже я не чувствовал себя чужаком или изгоем. Во всей совокупности перечисленных (и не перечисленных) мест и земель, это моя Родина. Родина без всякой циничной политики и без всего остального. Господь дал нашим предкам много землицы и всю её ещё не забрал.
       Другое дело, что нам не нравится общественно-политическая надстройка над Родиной. Не нравится Её духовная составляющая. И мы денно, и нощно молимся и желаем, чтобы порушенная справедливость в феврале 1917 года, наконец-то, восторжествовала. Если у нас нет Родины, то над чем же тогда порушенная справедливость будет торжествовать? Без Родины не существует понятия нации и национальности. Как не существует и понятия народа или народности. И Родина, и нация теснейшим образом связаны воедино. С высоты своего положения акцентировать внимание на политическом аспекте и без учёта церковно-православного толкования — очень опасно. Можно быстро скатиться на плоскость отрицания очевидных православных реалий и впасть в область циники и губительного нигилизма.
+++
       За малые годы Российская Православная Церковь приняла целый ряд важнейших и основополагающих Соборных документов. Мы полно и православно сказали о Февральском грехе русского народа, о церковных отступлениях, о Богоустановленности православно-монархической государственности и её значимости для Церкви. Настанет время, когда Российская Православная Церковь призовёт русских людей к Покаянию и помажет на Российский Престол Православного Государя.
       Время это приближается.
       Никакие силы не столкнут Церковь с православного пути, как бы им этого не хотелось. Бог с нами, а всё остальное приложится.
       «Итак смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время. Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печется о вас. Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. Противостойте ему твердою верою, зная, что такие же страдания случаются и с братьями вашими в мире. Бог же всякой благодати, призвавший нас в вечную славу Свою во Христе Иисусе, Сам, по кратковременном страдании вашем, да совершит вас, да утвердит, да укрепит, да соделает непоколебимыми. Ему слава и держава во веки веков. Аминь» [497].
       Мы не одни в этом греховном мире. Святые Угодники Божьи предстоят пред Престолом Господним и возносят молитвы за нас многогрешных. Заступница Усердная – Пресвятая Богородица — покрывает нас Своим Покровом. Господь Бог наш Иисус Христос стоит во главе Церкви Своей. Правда и духовная сила за нами великая. Но и нам, по слову Апостола Петра, надо не спать и лениться, а трезвиться и бодрствовать, противостоять дьяволу своею твёрдою верою.
       «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте. Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими. Будьте единомысленны между собою; не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе; никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» [498].
       Впереди у нас ещё много радостей и разочарований. Много дел и свершений. Земная жизнь ещё далеко не закончилась, а всё ещё длится и продолжается. И пусть наша жизнь не легче и слаще, а дорожка к Богу становится всё трудней и тернистей, но, слава Богу за всё! Чем тяжелей, тем спасительней! Не ищите награду в этом миру! «… ибо велика ваша награда на небесах…». [499]
       В последние времена человеческий мир уподобится водному потоку. «Потечёт» в разные стороны и часто, не понимая, куда и зачем. На пути этого потока станем мы с вами – Церковь Христова. Поток схлынет, а Церковь останется на веки вечные «…и врата ада не одолеют ее» [500].
       В чём нас Господь застанет, в том и будет судить. Не забывайте и всегда помните об этом. Со вторым Пришествием Господа нашего Иисуса Христа мир изменится. Изменимся и мы с вами. И дай нам, Господи, милость стать по правую сторону от Тебя!
       Меня простите!
       А Богу слава навеки!
       Аминь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вместо эпилога.
«И возвратится прах в землю, чем он и был;
а дух возвратился к Богу, Который дал его».
(Книга Екклесиаста или Проповедника. 12:7).
       В начале этого века (году, этак, в 2000-м или 2001-м) сподобил меня Господь отправиться к Свято-Пантелеимонову источнику, что в верстах семи от моего родного хутора. Я и раньше туда хаживал, правда, не так часто, как хотелось бы. То крестьянские дела и заботы, то чтение Псалтири по усопшим, а то и матушка-лень надолго отрывали меня от его целебной по вере воды. И всё же, я источник не забывал. Раз, а то и два раза в год испивал его чистой и прохладной водицы. Ходил к источнику не по праздникам, а всё больше, в будние дни, когда у ключа собиралось мало народа. В праздники собиралось много. А на девятое августа, в день памяти Святого Великомученика и целителя Пантелеимона, приходило и съезжалось столько людей, что и яблоку негде упасть. Многие и многие тысячи. Оно и понятно. Болеть-то никому не хочется. А слава у Святого Великомученика и целителя Пантелеимона превеликая. Вот и шёл, и ехал к Святому Великомученику и целителю люд со всей необъятной России. Кто за надеждой на излечение, а кто и просто так, лишь бы приобщиться, хотя и к местной, но уже далеко известной святыни.
       Сам источник находился в обширной дубраве, в полуверсте или версте от большого села — Вязовое. В самом начале книги я уже упоминал о нём. Дубраву мы называли «Вязовской лес». И отроду этому лесу лет триста или Бог знает сколько. В советские времена в дубраве проводились ярмарки и ставились пионерские лагеря. А при нынешней власти, Московская патриархия облагородила источник, вырыла рядом пруд и поставила небольшую часовенку. В день памяти Святого Великомученика и целителя Пантелеимона патриархийные «батюшки» с усердием окупали (и всё ещё, окупают) затраты.
       Раньше на источнике хорошо было от природной естественности. Теперь же не так плохо стало и от патриархийной комфортности. Приходил я сюда не ради вкусной водицы, а, ради особого лесного воздуха и той Божьей благодати и упокоения, исходящей и царившей вокруг. Приятно и полезно испить с дороги холодной водицы. Приятно и полезно посидеть в дубравном тенёчке и подумать не о земном и постылом, а о чудесном, Небесном. Не один я такой слонялся по белому свету «без дела». Всякий раз, заставал у источника себе подобных людей. И это тоже наводило на приятные мысли и размышления.
       Самое моё любимое время в лесу, когда зацветают ландыши и начинают петь соловьи. То есть — начало мая месяца. К этому времени, с посевами на хуторе уже управляются. Да и погодка начинает выравниваться и благоприятствовать путешествию.
       Вот и в тот раз, собрался я в дорогу с вечера. Утром встал рано. На востоке ещё только, только начинало сереть. Связал нехитрый узелок со съестными припасами. Просунул в него крепкую дубовую палку. Палку положил на плечо. И отправился в путь-дорогу. Семь вёрст для меня не ходьба. На Северах хаживал и по сотне. Огородами и лугом не стал выходить на шоссе. Росы побоялся. Прошёлся по хуторской грунтовке. И дальше уже пошёл на восток по асфальту.
       Забравшись на кряж Средне-Русской возвышенности, я, по горно-таёжной привычке, остановился. Затем, перевёл дух и внимательно осмотрелся. За полчаса ходьбы, горизонт на востоке заметно раздвинулся и просветлел. Прикинул, что, при таком темпе, восход солнца я встречу, где-то, на половине пути. Спешить мне особо и не к чему. Поэтому, поубавив прыти, дальше я уже двинулся размеренным и неторопливым шагом. Лёгкий утренний ветерок приятно холодил и освежал лицо. Но день обещал быть жарким. Точно такая же погода начиналась вчера. А потом целый день жарило и пекло.
       Подумалось, что если ничего не изменится, то вчерашний день повторится.
       Пройдя с версту, я свернул на едва заметную полевую дорогу. Она укорачивала путь в половину, хотя и шла по сильно пересечённой местности. Дорога шла через поле, потом глубокий овраг и дальше уже, до самой дубравы, снова по полю.
       Спустившись в овраг, я опять попал в тёмное царство. Даже немного постоял, давая глазам попривыкнуть. У небольшой овражной запруды спугнул двух диких уток. Кряквы. Чирки, те, будут пошустрей и поменьше. Утки не столько сами испугались, сколько своим шумом и неожиданностью испугали меня. Они медленно поднялись над оврагом. Сделали большой круг. И когда я вышел из оврага на чистое поле, подались опять на своё место. Запруду эту воздвигли давно. Для коровьего колхозного стада. Чтобы коровушки пили водичку в знойное лето. Стада того давно и в помине нет. А запруда осталась. Она заросла густым камышом и стала пристанищем для диких уток, а зимой для зайцев и кабанов.
       И то, слава Богу.
       По грунтовой дорожке идти намного легче, чем по асфальту. Ноги землицу приветствуют. А вот и солнце. Здравствуй, солнышко! Какое же оно огромное и притягательное! По Божьей милости и светит, и греет, и форма у него глазу приятная. Тепло. Свет. Форма. По солнцу некоторые Святые Отцы объясняли Пресвятую Троицу. Как Святой Патрик по трилистнику клевера. По солнцу тоже понятно. Вон, оно, какое огромное и живительное. Всё для нас, для людей.
       И ещё для всего живого на нашей земле.
       Дубрава уже на виду. С запада её обсадили берёзовыми посадками. А с юго-западной стороны, вдоль оврага, насадили сосёнок. Давно обсадили. Берёзки и сосенки выросли. И теперь они своими размерами не уступают вековым дубам. Я выхожу, в аккурат, на пёстрые берёзки. Дорога моя у них и кончается. Дальше уже надо идти по узкой тропинке. Заблудится здесь и захочешь, так не заблудишься. Все лесные тропинки ведут к одному и тому же месту – к источнику.
       Солнце уже поднялось выше. И его лучики пробиваются и просвечивают сквозь молодую листву. Чудно пахнет ландышами. Лесные птахи летают с ветки на ветку и поют наперебой. Где-то в чаще кукует кукушка. И повсюду трельчат соловьи. Господи! Благодать-то, какая! Чем глубже в лес, тем меньше мокрой травы. И всё же, ноги я намочил.
       Такая рань, а у источника я не один. Большой, средних лет, человек, набирая воду, представился. Ничего себе. Заместитель главы администрации соседнего района. Говорит, что постоянно приезжает сюда за водой. Ездить часто не имеет возможности, потому и набирает сорокалитровый бидон. Воды мне не жалко. Её пока хватает на всех. Я помогаю ему поставить бидон в дорогую машину. И вскоре остаюсь один на один. И с Богом. И лесом с целебным источником.
       И сказочной красотой.
       Я с удовольствием умываю лицо и руки. Набираю водицы в рот. Вода такая холодная, что, аж, зубы ломит. Наливаю полную баклажку. И притомлённо присаживаюсь на толстое сухое бревно у пруда. А лягушек-то сколько! Да, все такие огромные и зелёные. Меня они не слишком боятся. Прямо глядя на меня, занимаются своими лягушачьими делами.
       И даже почти не кричат.
       Бревно, на котором сижу, не одно. Их специально тут положили вместо скамеек. С одной стороны пруда берег крутой, а со стороны источника – пологий. Сидеть очень удобно. Пожалуй, что эти толстые и сухие брёвна ничуть не хуже настоящих скамеек.
       Кушать в такую рань себя не заставишь. Узелок с продуктами с палки я снял и положил с собой рядом, на широкое ложе бревна. А свою походную палку упёр в землю и облокотился на неё ладонями. Думать ни о чём не хотелось. Вся мирская суета осталась по ту сторону от дубравы. Я прислушался к пению птиц и шороху дубовой листвы.
       Время замерло или остановилось.
       Бог весть, сколько я так просидел. Может быть, час или меньше. Когда же поднял голову, то на соседнем бревне увидел намного старше себя человека. Он сидел ко мне боком и черёмушной хворостинкой ковырялся в отсыревшем своём башмаке. Кого-то он мне здорово напоминал. Только, вот, кого? Худощавый и довольно сухого телосложения. С узловатыми руками и небольшой бородкой. Обличье и одёжка нежданно-негаданного соседа напоминала мне, что-то очень и очень далёкое и почти совсем забытое. Человек сидел на соседнем бревне и с увлечением занимался чисткой башмака. А я всё напрягал свои мозги и вспоминал, где же я его мог видеть. На память ничего толкового не приходило.
       Наконец, он оторвался от грязного башмака и с блаженной улыбкой глянул в мою сторону. И в этот самый момент я его и узнал. Вспомнил, где и когда повстречал этого человека. Ну, конечно же, в Якутии. На Брендакитском перевале. Двадцать лет прошло с того времени. Я вспомнил ту встречу и возблагодарил Бога за крепкую память. Поднимались мы тогда на тяжёлом «Мазе» — наливнике. Начальник старательского участка послал нас за соляркой. В кабине, кроме водителя, нас двое старателей. Работа предстояла нелёгкая. Надо было ручной помпой закачать в наливник двадцать тонн дизельного топлива.
       Только мы свернули с поселковой дороги и начали подниматься на перевал, как, из-за поворота, показался идущий в гору мужик. У него-то я и перенял манеру ходить с палочкой и узелком на плечах. До ближайшего якутского посёлка сорок вёрст, да ещё по горам, а мужику всё равно. Идёт себе и идёт. И даже руку не поднимает. Мы остановились и предложили его подвезти.
       — Езжайте с Богом. Я сам потихоньку дойду, — ответствовал нам пешеход.
       Уговаривать на Северах, как-то, не принято. Мы удивлённо пожали плечами и поехали себе дальше. А потом всё это забылось и кануло в лету. И вот теперь, узнаю того человека. К нему я тогда не очень присматривался, хотя и разговаривал с ним лично. Сидел-то я с краю, у самой двери. Странно, что за двадцать лет время его так мало изменило. 
       — Вы вспомнили меня? – если у меня ещё и оставались сомнения, то, этим вопросом, их развеял сосед.
       — Вспомнил, — подтвердил я и так очевидное.
       — Вас удивляет наша встреча?
       — Немного удивляет.
       — В жизни случается много удивительных или странных вещей. А я вас сразу узнал. Хотя вы и очень сильно изменились. Сам-то я чуевский [501]. На Северах оказался давно и не по собственной воле. И потом ещё прожил много там лет. Вас не тянет на Севера?
       — Тянет. И ещё как тянет.
       — Вот и меня они затянули. Лучшего места не видел на белом свете. Вы похожи на батюшку. Или ещё только идёте по этой дороге?
       — Скорее, по Божьей, чем по иной.     
       Земляк мой притих и о чём-то серьёзно задумался. Потянулся, было, опять за черёмушной хворостинкой, но потом рука его дёрнулась и остановилась на половине пути. Какая-то мысль не давала покоя. Минуты две или три прошли в ожидании и томлении духа. Наконец, он медленно оторвал голову от башмаков и пристальней посмотрел в мою сторону.
       — Хочу вам поведать об одном случае, произошедшем в лагере в 1952 году. Да только, вот, сомневаюсь надо это вам или нет.
       — А вам надо? – спросил я с участием.
       — Пожалуй, что надо, — после длительной паузы ответил старый знакомый.
       — Тогда не мучайтесь.
       Однако не сразу я услышал желанный рассказ. Человек ещё долго собирался с мыслями. И время ни его, ни меня не подгоняло.
       — Если вы долго прожили в Якутии, то вам, вероятно, известно, что почти все геологические изыскания на Северах, выполнены ещё в сталинские времена, — начал земляк издалека, выискивая в моём лице реакцию на эти слова.
       Я кивнул ему головой в подтверждение и рассказчик продолжил.
       «В Ыныкчанском лагере всегда было трудно зэчарить [502]. И тому есть много причин. Среди всех северных лагерей он слыл одним из самых тяжёлых и неудобных. Но не о том речь. Срок потянул [503] я недавно. И в лагере очутился в свои неполные девятнадцать лет. Там и познакомился, а после и ближе сошёлся, с одним человеком, по прозвищу «Ваня – одуванчик». Наши нары располагались рядом. Кайлили [504] мы в одной бригаде. Нас звали Иванами. Ему, как и мне — девятнадцать. Когда у людей столько схожестей – простыми случайностями их не назовёшь. И всё же мы были разными людьми. Я от сохи и Совдепии. А он от книг и молитв — из Харбина. После войны много русских «китайцев» попали в места не столь отдалённые. И семья Вани – одуванчика исключения не составила. Отец его служил в Харбине священником, да ещё и из белых офицеров. Священство — ещё бы, куда ни шло. Священство – простительно. А вот офицерского прошлого власть ему не простила. Вот и загремел батюшка со всем своим семейством в советские лагеря.
       Батюшка раньше, а все остальные попозже.
       Ваня-одуванчик всё время молился. Ростом высокий и с благородными чертами лица, он не сильно от нас отличался. Обличье его, хотя и привлекательное, в глаза не особо бросалось. А вот постоянная молитва и жизнь не от мира сего, его от нас здорово отличала. Потому и прозвище подобрал соответствующее. Прозвище — Ваня-одуванчик, как никому из нас, ему подходило. Казалось, дунь на него посильнее и разлетится он в разные стороны, не хуже того одуванчика. Но это только свиду казалось. На самом же деле, Иван был очень крепким и выносливым человеком. Мы с ним кайлили в забое рядом.
       И я знаю, о чём говорю.
       В Харбине он учился на учителя географии. А по мне так, уж, лучше бы учился на батюшку. Когда он в молитве, с ним не столь интересно. По природе и я не слишком общителен. Вот и сошлись мы с ним по нашим характерам. Он всё время молится про себя, а я всё о чём-то мечтаю. Вокруг холод, голод, увечья и смерти, кипят человеческие страсти вовсю. А мы оба с ним неприкаянные. Два Ивана. Один – Иван-одуванчик. А другой — «Полтора – Ивана», то есть я.
       Летом 1952 года вышло нам послабление. Вот, как раз, и связанное с геологией. Нас с Иваном отправили на расконвойку [505]. И на цельное лето, а то и на всю осень прикомандировали к вольному геологу Тимошенко. Потом мы узнали, что Тимошенко, хотя и слыл в геологической экспедиции человеком суровым, но геологом считался непревзойдённым. От того начальство ему всячески и потакало. На нашу же пользу и потакало. Всё, что требовал для себя и своих людей Тимошенко, на складах выдавалось ему сразу и без проволочек. При такой его славе, затарились мы вольными харчишками под самую, что ни на есть, завязку. А потом вместе с ним, якутом-каюром Семёном и его парой монголо-породных лошадок, отправились в горы на геологические изыскания.
       Апрель и май выдались тёплыми, но на вершинах сопок лежал ещё снег.
       Чего искать – не нашего ума дело. Наше дело – слушаться геолога Тимошенко. Таскать, с поднятыми и отбитыми его геологическим молотком камнями, увесистые рюкзаки. Дышать полной грудью воздухом мнимой свободы. И от всего пуза питаться пшённой кашей, нежалеючи сдобренной Сеней-якутом американской тушёнкой. Питаться не просто так, от нечего делать и по привычке, а плотно усваивая калории и помаленьку набираясь жиров и силёнок. Иной участи от этой жизни нам с Иваном не надо. Для советского зэка о лучшей доле можно только мечтать. И то, если и мечтать, то не в этом месте, а другом. Не в таком, значитца, вольном и сытном.Жизнь — она не кино, а вот такие сплошные реалии.
       От Ыныкчана мы отошли вёрст на двести.
       На Аллах-Юне [506] разбили свои палатки. И приступили к работе. Каюр Сеня оставался за повара и рыболова. А мы с Ваней-одуванчиком, за носильщиков и следом за Тимошенко. Конец мая и начало июня – самое лучшее время в Якутии. Вы это знаете. Ещё нет комаров и так донимающих оводов. Понимая это, Тимошенко и старался сделать, как можно больше, выжимая из себя и из нас последние силы и соки. Уходили мы ещё затемно, а возвращались, когда уже солнце клонилось к закату. Геолог раскладывал камни по ящикам из нашенских рюкзаков. А мы с Иваном купались в холодной и прозрачной воде Аллах-Юня, с удовольствием смывая солёный пот и походную грязь. После купания, плотно ужинали каюрской стряпнёй. И без раскачек, ложились спать. Утром надо было очень рано вставать. А время ценить мы давно научились.
       Дни бежали за днями. Недели проходили за неделями. Так мы с Иваном работали и постепенно крепчали. Свежая и калорийная пища, вкупе с нашей молодостью, делали и сделали своё благородное дело. Мы превратились в настоящих, по внешнему виду, людей. Тимошенко всё хорошо понимал и не требовал чего-то особенного или сверхнеобычного.
       Наши геологические маршруты проходили по горам и многочисленным притокам Аллах-Юня. Но дальше двадцати вёрст от нашей стоянки мы не отходили. Помимо маршрутной ходьбы, геолог отрывался частенько на записи. И тогда мы с Иваном блажили. Ставили петли на зайцев и вместе с каюром Семёном, ловили хариусов и ленков в прозрачной горной реке.
       Погодка нас жаловала. Июнь и июль в небе стояла такая жара, что вода в Аллах-Юне прогрелась почти до самого дна. Семён насушил рыбы и накоптил много вкусной зайчатины. О возвращении на каторгу в лагерь не хотелось и думать.
       Однако же, думалось.
       Ваня-одуванчик с лица ещё более просветлел. И всё неустанно благодарил Бога за такие деньки. И так он молился не переставая, а тут и вовсе впал во блаженство. Я заметил, что Тимошенко не очень-то его моления нравятся. Несколько раз геолог позволил себе даже накричать на Ивана. Но тому всё, как с гуся вода. Кричи, ни кричи. Знай, себе работает, молится и всё улыбается. Тимошенко махнул на блаженного Ваню загорелой рукой и с головой ушёл в свою геологию.
       Не зря он считался лучшим геологом в экспедиции.
       В начале августа пошли сплошные дожди. Духота спала. Повсюду высыпались грибы-маслята. Но осенью в воздухе ещё и не пахло. Через неделю дожди прекратились. И всё опять стало на своё прежнее место. Духота. Комары с оводами.
       И всё та же работа.
       В тот день мы наткнулись на горное озеро. На очень красивое озеро. Словно невиданный бриллиант в скальном обрамлении. На его берегу мы сложили пожитки и терпеливо стали дожидаться геолога Тимошенко. Тому вздумалось в этом озере искупаться. Что ж, вольному воля. Мы с Иваном привыкли купаться в реке. И свято следовали этой привычке.
       Как оказалось, не зря следовали.
       На середине озера Тимошенко, вдруг, начал тонуть. Сначала мы услышали его громкие всхлипы. А потом он неуклюже замахал руками и ушёл под воду. То ли судорга его за ногу схватила, то ли ещё что. Голова его на миг показалась и снова исчезла в воде. До него метров двести. И кто же нам поверит, что он, вот так запросто, прямо на наших глазах утонул? Утонет, нового срока ни мне, ни Ивану не избежать. Да и жалко же человека. Плохого-то он нам ничего не сделал. Наоборот, по его милости, так сытно и вольно живём. Короче, ступор на меня навалился конкретный.
       Пока я тяжело и с натугой ворочал мозгами, мой Божий «одуванчик» вскочил мигом с камней и прямо по воде побежал к утопающему Тимошенко. Вначале я не осознавал происходящего. Ну, бежит себе человек и бежит. Эка, невидаль. Опомнился только тогда, когда Иван ухватил геолога за руку и стал подтаскивать к берегу. Кто бы увидел, не поверил бы в жизнь. Тимошенко — по шейку в воде, а Ваня-одуванчик – по воде, яко по суху. До сих пор, та картина перед глазами.
       Геолог так нахлебался воды, что ничего и не помнил. Как очутился на берегу и кто его из воды вытаскивал? Откачали мы его погодя. Ивану я то ж ничего не сказал. Но не померещилось же мне!? Тонул-то геолог, не я. Вот такая приключилась инверсия».
       Иван замолчал и начал опять ковыряться в своём башмаке. Сдался же ему этот башмак! Меня распирало от вопросов, а ему, хоть бы, хны.
       — Ну, а дальше-то, что!? – чуть не прокричал я, не выдержав его хладнокровия.
       — Дальше? А, ничего. Отработали мы с Тимошенко до октября месяца и возвратились в Ыныкчанский лагерь на свою каторгу и на худые харчи. Потом умер Сталин. И приключилась амнистия. Я вышел на волю. А Ваня-одуванчик не вышел. Ваня-одуванчик остался в лагере. На веки вечные. Прирезал его один урка [507] ни за понюх табаку. Потому и вопрос у меня к вам, мил человек. Может, ответите. Почему же так вышло? В озере — ходьба по воде и спасение человека, а от заточенной железяки – такая глупая и нелепая смерть. Почему так? Вот вопрос, который меня всё время мучает и не даёт мне покоя.
       Я приуныл и призадумался. Стало до слёз жалко Ивана. И этого, что рядом. А всё больше того, что остался там, в далёкой Якутии. В голове всё перевернулось. Хотелось плакать, а не отвечать. Да и что тут ответишь? На всё Божья воля.
       Господу бы эти вопросы, а не мне окаянному.
— А вы сами-то, человек верующий? – спросил я для успокоения.
       — Теперь уже точно не знаю. Скорее, да, чем – нет. Но в загробный мир, верю твёрдо.
       — Хорошо. Как вы думаете, с теми качествами, которые вы наблюдали у своего товарища по несчастью, Господь уготовит ему плохое место в загробном миру?
       — Думаю, что уготовит самое наилучшее! – сразу пылко ответил Иван.
       — Я тоже так думаю. Тогда давайте от этого и исходить. Иван уже, видимо, в Царстве Небесном. А мы с вами всё ещё здесь. И будет ли нам даровано Царство Небесное – ещё неизвестно. Иван, видимо, спасся. А мы с вами ещё только на этом пути. И хорошо, если это так.
       Мы оба задумались. И больше уже ни о чём не говорили. Посидели. Помолчали. Потом, кивнули друг другу на прощание головой. И разошлись в разные стороны. Иван из Чуева на восток. А я, следом за солнцем, на запад. Птички почти угомонились. Солнце всё сильней и сильней припекало. В воздухе всё так же пахло ландышами и травой. День обещал быть жарким.
       В берёзовом тенёчке я перекусил. И в раздумьях направил свои стопы домой. После обеда меня ожидала крестьянская работа.
       А дальше уже, как Бог даст.
       На всё Его воля, а не моя.
+ + + + + + +

 


475 Митрополит Антоний (Храповицкий) «Жизнеописание, письма к разным лицам 1919 – 1939 годов». Письмо №10 от 10/23 января 1922 г.
476 Как на этом часто зацикливаются и акцентируют своё внимание некоторые апологеты РПЦЗ.
477 Архиепископ Феофан (Быстров). (1873-1940). Бывший духовник Царской Семьи.
478 Из-за богословских разногласий с митрополитом Антонием (Храповицким) и по другим причинам, архиепископ Феофан Полтавский и Переяславский отстранился от Синодальных и архипастырских дел, уйдя в затвор. Скончался о Господе во Франции в 1940 году.
479 Со времени принятия Декларации митрополита Сергия (Страгородского).
480 У обновленцев благодати никогда и не было.
481 Названы расколы по имени их родоначальников. Митрополит Евлогий (Георгиевский). (1868 – 1946). И митрополит Платон (Рождественский). (1866 – 2934).
482 Для лучшего восприятия текста, я специально не стал выносить в сноски первоисточники публикаций писем и посланий Первоиерарха РПЦЗ.
483 Свободная Российская Православная Церковь. (М. Д).
484 Выделения по отрывку текста о. Льва Лебедева.
485 Письмо о. Льва было написано 6 мая 1994 года.
486 В этом же самом письме.
487 Ходят упорные слухи, будто бы, А. С. Пушкин подарил авторство «Конька Горбунка» Ершову. От щедрой души и по дружбе, взял и подарил. Пусть будет и так. На саму сказку такая щедрость Поэта нисколько не повлияла. Да и читатели не проиграли.
488 Поэма написана в 1924 году.
489 Ин. 1:5.
490 Иак. 3, 2.
491 Мф. 12:36.
492 Из молитвы Св. Ефрема Сирина.
493 Откр. 12:6.
494 Откр. 12. 14:17.
495 Пишу об этом не ради «красного словца», а ввиду того, что сегодня и мне, как Первоиерарху и всему нашему епископату, приходится сдерживать особо ретивых людей от впадения в эти две крайности.
496 Мф. 15:4.
497 Пет. 5. 6:11.
498 Рим. 12. 14:18.
499 Мф. 5:12.
500 Мф. 16:18.
501 То есть, из села Чуево.
502 Жаргонное слово. Зэчарить — означает – отбывать лагерный или тюремный срок заключения по приговору тройки или суда.
503 Потянул, в смысле, начал отбывать наказание.
504 Северное жаргонное слово. Кайлить, то есть, работать. Кайлить, от слова – кайло. Есть такой инструмент для работы в скальном грунте.
505 Освободили от конвоя.
506 Есть такая горная речка в Якутии. Аллах-Юнь – правый приток Алдана.
507 Урка – уголовный преступник.