Участие Русской Церкви в Февральской революции

Дата публикации » Антон Кузнецов
19 июля 2007 » Антон Кузнецов

Февральская революция 1917 г привела к крушению тысячелетней русской монархической государственности. Падение христианской Империи вызвало к жизни совершенно новые формы государственной власти, с которыми русский народ и Русская Церковь никогда не сталкивались на протяжении всей своей истории. Впервые за все время существования России вопрос о взаимоотношении народа и власти, Церкви и власти, казавшийся раз и навсегда решенным, встал во всей своей остроте, глубине и трагичности.

Вопрос о взаимоотношении Церкви и государственной власти вообще оказался ключевым вопросом церковного бытия, который породил череду расколов в Русской Церкви в ХХ-ом столетии. Без преувеличения можно сказать, что без разрешения этого вопроса ни один другой вопрос церковной жизни не может быть не только правильно решен, но даже правильно поставлен.

Поэтому ввиду важности этого вопроса необходимо остановиться на нем подробнее, и изложить учение Православной Церкви о государственной власти. Без глубокого усвоения этого учения невозможна правильная оценка событий русской церковной истории ХХ века и церковное строительство в наступившем XXI веке.

Согласно этому учению человеческое естество с момента грехопадения прародителей находится в состоянии глубокого и всестороннего повреждения, от которого не может избавиться своими силами. Утратившее правильное понимание свободы падшее человечество, предоставленное само себе и лишенное всяких сдерживающих начал, неизбежно должно было быть увлечено «вслед скверных похотей плоти» (2 Пет. 2:10), окончательно развратиться, погибнуть и самоистребиться.

Для предотвращения этого, для сдерживания страстей и ослабления греховных проявлений Господь устанавливает как сам принцип власти, основанный на подчинение одних людей другим, так и различные виды властей, как то: власть мужа над женой, власть родителей над детьми, власть начальников над подчиненными, власть церковной иерархии, наконец, государственная власть. Все эти и многие другие виды властей есть божественные установления (Ин. 19:11), основная цель которых - ограничить по возможности распространение зла и не допускать крайних проявлений греха, превращающих земную жизнь человечества в ад.

Однако, по самому смыслу этих установлений они сохраняют свою силу и значение лишь постольку, поскольку соответствуют той цели (сдерживание греха), ради которой и созданы. Если власть не выполняет этого своего прямого назначения, если осуществление властных полномочий ведет не к ослаблению, а к усилению греха, то подчинение такой власти становится противоестественным и противобожественным делом. Если власть своими действиями подрывает сам принцип власти, то прямой долг человека и христианина - не подчиняться такой власти.

Особое место среди всех властей занимает власть государственная, т.к. эта власть в наибольшей степени обладает способностью воздействовать на все области человеческой жизни, а также на все прочие виды властей: семейную, родительскую и т.д. Поэтому в учении Церкви о властях вопрос об отношении христианина к государственной власти получил отдельное рассмотрение.

Государственная власть, будучи установлением божественным (Рим. 13:1), призвана имеющимися в её распоряжениями средствами препятствовать распространению зла и содействовать утверждению добра (Рим. 13:3-4). Согласно учению Церкви в такого рода деятельности государства заключается нравственный смысл существования последнего, и христианин призывается быть законопослушным исполнителем повелений такой богоугодной государственной власти. Анархия, безвластие, тем более незаконное посягательство на власть или бунт против власти, когда последняя лишается возможности осуществлять свои полномочия, признается Церковью грехом (Рим. 13:2). Более того, Церковь предписывает своим членам молиться о благоденствии существующих властей (1 Тим.2,2), если последние достойно выполняют свои обязанности, соответствуют своему предназначению сдерживать греховные начала в человеческой жизни.

Однако не так, согласно учению Церкви, обстоит дело, если власть отступает от своих истинных целей, уклоняется от противодействия злу, тем более, если она попадает в руки злонамеренных людей и начинает потворствовать злу, или даже активно его насаждать. В таком случае заповедь о повиновении Богу становится выше заповеди о повиновении властям, и прямой обязанностью христианина является уклониться от подчинения такой власти, которая принуждает ко греху или к действиям, противоречащим христианской совести. Именно в этом смысле надлежит понимать слова Апостолов Павла (Рим. 13:1-7) и Петра (1 Пет. 2:13-16) о необходимости за совесть повиноваться существующим властям и мiрским начальникам. Апостолы говорят о лояльности только такой государственной власти, у которой «начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых» и, «начальник есть Божий слуга, … отмститель в наказание делающему злое». (Рим. 13: 3-5). Если власть перестает служить Божьему делу на земле, то повиноваться такой власти - значить соучаствовать в её грехах, а если власть оказывается в руках заведомых злодеев, то христианин получает право и активно сопротивляться такой власти. Как пишет блж. Августин: «Ежели власть приказывает нечто противное Божественной воле - не слушайте власти. Нам сказано: несть власти нежели от Бога (Рим. 13:1); однако часто забывают, что следует после этого, а именно: что всё исходящее от Бога хорошо устроено, так дайте нам власть хорошо устроенную и мы не будем сопротивляться».

Такая власть, извратившая смысл своего существования, уже не есть богоустановленная, но богопротивная, существующая лишь как попущение Божие. Ученик св. Златоуста блж. Исидор Пелусиот говорит так: «Потому мы вправе сказать, что самое дело, разумею власть, сиречь начальство, и власть царская установлены Богом. Но если какой злодей беззаконно восхитит сию власть, то не утверждаем, что он поставлен Богом, но говорим, что попущено ему », а св. прп. Иосиф Волоцкий, поясняет: «Если же некий царь царствует над людьми, но над ним самим царствуют скверные страсти и грехи: сребролюбие и гнев, лукавство и неправда, гордость и ярость, злее же всего - неверие и хула, - такой царь не Божий слуга, но дьяволов, и не царь, но мучитель. Такого царя, за его лукавство, Господь наш Иисус Христос называет не царем, а лисицей: «Пойдите, - говорит Он, - скажите этой лисице» (Лк. 13, 32)… И ты не слушай царя или князя, склоняющего тебя к нечестию или лукавству, даже если он будет мучить тебя или угрожать смертью. Этому учат нас пророки, апостолы и все мученики, убиенные нечестивыми царями, но не покорившиеся их повелению».

Соответственно бессмысленны, а в иных случаях и прямо кощунственны становятся молитвы о благополучии такой власти, и в церковной истории даже известны случаи, когда Церковь молилась о смерти нечестивых властителей. Так в житие прп. Иулиана (память 18 окт.) повествуется, что во время войны Юлиана Отступника с персами, многие верующие просили преподобного молиться о низложении этого врага христиан. Св. Иулиан 10 дней молился об освобождении от злого мучителя и, наконец, услышал голос: «Нечистое и мерзкое животное погибло». Возвратившись к братии преподобный с радостью возвестил им об этом, сказав: «Братие, настоящее время есть время благодушия и радования: нечестивца не стало; возставший против Господа получил достойное поражение от преследовавшей его руки».

Государственная власть, будучи земным установлением, не имеет права вмешиваться во внутреннюю жизнь Церкви, которая имеет своей целью вечное спасение людей. В Церкви всё совершается по изволению Духа Святаго, и Ея главой может быть только Господь Иисус Христос, а не какой-либо земной правитель, в ведении которого находятся чисто земные дела. Однако, хотя Церковь и не от мiра сего (Ин.18:36), но в тоже время Ей не безразлично, в каких внешних условиях и при каких государственных порядках живут ея члены, ибо эти порядки оказывают непосредственное и существенное влияние на духовную жизнь христианина и само дело спасения его души. Поскольку спасение человеческих душ является основной задачей Церкви, то последняя заинтересована в такой государственности, которая своими мерами способствует осуществлению это задачи.

Церковь имеет свой положительный идеал государственной власти, которым является теократия, то есть власть, основанная на прямом Божественном правлении. Такое богоправление может быть либо непосредственным - через пророков Божиих (наиболее совершенная форма теократии), либо делегированным - через избранного Богом и наделенного определенными обязанностями и полномочиями Царя. Ввиду почти полной невозможности - из-за сильного распространения греховности в человеческом роде - осуществления теократии непосредственной, наилучшей исторической формой правления является власть Царская, монархия. Особое значение с этой точки зрения приобретает монархия христианская, которая в своей деятельности руководствуется христианскими идеалами и ставит своей целью воспитывать из подданных Царства земного граждан Царства Небесного и содействовать их вхождению в это Царство.

Согласно учению Церкви единственной богоустановленной формой государственной власти, которая полностью соответствует своему предназначению, является Православное Самодержавие.

С такой властью Церковь не только может, но и обязана находиться в тесной взаимосвязи, делая с ней разными средствами одно общее дело. Совокупность принципов, на которых осуществляется такое взаимодействие, получило в церковном учении название Симфонии Церкви и Царства, смысл которой наиболее четко изложен в 6-ой новелле св. Юстиниана и «Епанагоге» св. Патриарха Фотия. Согласно этому учению Священство и Царство это два великих блага, дарованных Богом человечеству и разными путями стремящимся к одной цели - служению Богу. Священство заботится о божественных делах, о спасении человеческих душ, а Царская власть создает наилучшие внешние условия для такой деятельности и получает молитвенную и духовную поддержку со стороны священства. Образно говоря, Церковь и Царство соотносятся между собой как душа и тело в живом человеке, и в их связи и согласии состоит благоденствие государственного организма.

+ + +

Русской Церкви была дана великая историческая возможность быть участником осуществления указанной симфонии, ибо Россия всегда знала только одну форму власти - власть Царскую, и русское государство с момента своего возникновения было государством православным. По-другому не могло и быть, ибо свою государственность русский народ исторически получил как итог принятия христианской веры и в неразрывной связи с этим принятием. Историческая Россия всегда стояла и держалась Православной верой и самодержавной Монархией, поэтому Русская Церковь просто не знала других форм отношения с властью, как взаимная поддержка и сотрудничество, и соответственно не имела опыта взаимодействия с государственной властью, которая имеет идеалы и цели, отличные от целей Православной Церкви. Даже в период татарской зависимости Церковь почти не имела отношений с властью ханов, тяжесть которой в основном ложилась на великих князей, а Церковью по существу не ощущалась и не доставляла серьезных неудобств. В любом случае тот опыт отношений был давно забыт, и к 1917 году Русская Церковь на протяжении пяти столетий имела дело только с такой властью, которая относится к Церкви благожелательно, её проблемы считает своими, а свои цели осуществляет совместно с ней.

Православное Самодержавие было для Русской Церкви в прямом смысле слова даром Божиим, ибо действительно было получено даром в отличие от Запада и Ближнего Востока, где Православная государственность явилась плодом трехсотлетнего мученического подвига первохристиан. Христианские мученики первых трех веков выстрадали и вымолили для своих потомков христианское Царство, т.е. такой государственный порядок, при котором всякому христианину впервые была обеспечена возможность достигнуть Царства Небесного без пролития крови, одним только аскетическим подвигом. За пролитую мученическую кровь Господь даровал возможность всем христианам спасаться без кровопролития под защитой православных Государей. Вследствие того, что Русская Церковь в отличие от Запада получила дар Православного Самодержавия без борьбы за него, понимание этого дара как плода подвига первохристиан было у нас значительно ослаблено. Промыслительно, что когда из-за пренебрежения этим даром Христианского Царства, последнее было у нас отнято, Господь поставил Русскую Церковь именно в условия первохристианской эпохи, когда спасение вновь стало возможным практически только через мученичество за Христа, дабы русские православные люди на своем личном опыте удостоверились, каким великим благом для Церкви является христианская монархическая государственность.

+ + +

Накануне Февральской революции в церковных кругах была широко распространена привнесенная масонами ложная теория, будто Симфония Церкви и Царства является не благом для Русской Церкви, а напротив - досадной помехой церковному строительству, будто опека над Церковью со стороны Самодержавного Царя есть насилие над свободой Духа, есть унижение Церкви, которая  этой опекой якобы поставлена в рабскую зависимость от светской власти. Ревнители «свободы» Церкви доходили даже до абсурдных обвинений Русских Императоров в «цезарепапизме» на том основании, что в Основных Законах Российской Империи Государь именовался «хранителем догматов веры» и «блюстителем правоверия и благочиния». У этих людей пропало понимание того, что по смыслу Симфонии права, которыми Церковь пользуется в христианском государстве, находятся в неразрывной связи с обязанностями, которые Церковь имеет перед Самодержавной Царской властью, при этом предоставление этих прав неизбежно сопряжено с контролем над их правильным употреблением с государственной точки зрения.

В качестве основного аргумента против союза Церкви с Царством использовались недостатки учрежденной Императором Петром Великим Синодальной системы управления Церковью, при этом искажение Симфонии, связанное с этой системой, сознательно или неосознанно стало выдаваться за сущность Симфонии. Либерально-масонский дух, проникший в церковную среду, извратил всю систему ценностей и подготовил почву для появления церковных революционеров («реформаторов»), которые подобно революционерам политическим существующие недостатки считали не отклонениями от нормы, а закономерным проявлением коренной порочности самой системы церковно-государственных отношений. Требования церковных реформ и «свободы» зазвучали почти одновременно с требованиями реформ и «свободы» политических, и целью этих требований было не улучшение существующих форм церковной и государственной жизни, а полное их разрушение.

Либеральные критики Синодальной системы словно не замечали, что эта система не затрагивает сути церковно-государственных отношений, она не нарушает Симфонии, искажая далеко не самую главную сферу церковной жизни - сферу церковного управления, т.е. именно ту сферу, где Церковь более всего похожа на земную организацию, и потому вторжение государственной власти (и притом не просто власти, но власти Помазанника Божия, «епископа внешних дел Церкви» по слову св. Константина Великого) в эту сферу наименее болезненно для Церкви. Жизнь Церкви никогда не исчерпывалась и никогда не сводилась к деятельности органов Ея управления, и даже если бы эти органы были совсем уничтожены, то Церковь от этого не перестала бы существовать как богочеловеческий организм. Важнейшие сферы церковной жизни - богословие, богослужение и благочестие Синодальная система никак не затрагивала и не могла затронуть. Поэтому требовался не слом внешней ограды Церкви и не освобождение Её от обязанности государственного служения, а лишь починка этой ограды и более правильное распределение обязанностей.

Вмешательство самодержавной власти в церковную жизнь в условиях Симфонии в какой-то степени даже необходимо и обязательно. Право на такое вмешательство вытекает из сущности Царского служения, в обязанности которого входит охранение Церкви и обеспечение Ея внешней безопасности. Поскольку в Церкви, как и в любом живом организме, внешнее неотделимо от внутреннего и взаимосвязано с ним, то при определенных обстоятельствах  Православный Государь, не только может, но и обязан осуществить свои властные полномочия и во внутрицерковной жизни. Существует масса исторических примеров, когда именно вторжение Православных монархов в собственно церковную область оказывалось спасительным для Церкви. Достаточно вспомнить низложение митрополита Исидора Великим Князем Василием III или прославление по инициативе Государя Николая II в лике святых преподобного Серафима Саровского, чтобы лишний раз убедиться в правомерности и целесообразности вмешательства православных Государей в церковные дела. Исторически такое вмешательство далеко не всегда бывало удачным, но принципиально не отвергалось церковным сознанием никогда (см. например, 59 и 104 правила Карфагенского Собора) и, в конце концов, было закреплено в византийском и русском законодательстве.

Вообще в идеале Симфония предполагает глубокое взаимопроникновение и переплетение светского и церковного (наиболее яркий пример Царь Михаил Фёдорович Романов и его отец Патриарх Филарет), поэтому для Церкви и Царства гораздо страшнее взаимное «невмешательство»,  отделение Церкви от Царства, нежели перекос Симфонии в ту или другую сторону.

В лице же последнего русского Царя Николая Александровича мы имели Государя, радевшего о Церкви больше, чем сам Синод и большинство иерархов, поэтому вдвойне ужасны были интриги зараженных революционным духом церковных деятелей против Самодержавной власти такого Царя. Внутренний бунт церковных  реформаторов был направлен не против Анны Иоанновны или Екатерины Великой, действительно злоупотреблявших своей богоданной Царской властью и наносивших существенный ущерб Церкви, а против кроткого и благочестивого Царя, ближе всех подошедшего к идеалу христианского монарха как ктитора Православной Церкви.

Что же касается понимания Государя не просто как ктитора Церкви, но как «Удерживающего» распространение мiрового зла, то такого понимания русское духовенство в последние годы перед революцией не обнаруживало даже в лице своих лучших представителей. Догматическое значение Православного Самодержавия и соответственно необходимость церковной поддержки Царя не просто как Верховного правителя государства, но именно как «Удерживающего» было прочно забыто.

Другим объектом нападок церковных либералов стал институт Обер-прокуратуры, в котором видели воплощение и средоточие всего «зла», которого несла Синодальная система. Между тем, при всех недостатках этого института он был абсолютно необходим для Церкви как земной организации, ибо при посредстве этого института (как бы он ни назывался «обер-прокуратура», «министерство исповеданий» и т.п.)  христианское государство и обеспечивало правовую защиту и охрану Церкви и значительно облегчало Церкви выполнение собственно церковных задач. Без такого попечительского учреждения архиереи неизбежно должны были превратиться в чиновников, непосредственно занимающихся мiрскими делами, и тогда для главной задачи архипастыря, которая заключается в спасении душ пасомых, оставалось бы всё меньше и меньше места и времени. Весьма определенно о необходимости института, «посредничающего» между Царской и Церковной властями, говорит свт. Игнатий (Брянчанинов)  в своей памятной записке «О необходимости Собора для Российской Православной Церкви» (1862-1866): «Дух времени и опыты доказывают совершенную и решительную необходимость в лице светском для Церкви, которое заботилось бы о пользах ее, охраняло их, приводило их в гармонию с пользами государства, сносилось с министрами и всеми высшими инстанциями, имело непосредственный доклад у Государя. Лицо это должно стоять наравне с первейшими сановниками государства. Оно поставлено уже на это место неотразимым насилием обстоятельств и духа времени!»

Разумеется, присваивая себе часть архиерейских прав (опять же наименее важных с точки зрения собственно церковной), обер-прокуратура и консистории в определенной степени ущемляли «свободу» епископата, но для человека с монархическим, а не либерально-масонским правосознанием это не могло являться трагедией, тем более поводом для бунта, ибо в Самодержавной монархии «права» и «свободы» никогда не являлись самоцелью, а предоставлялись подданным только для более удобного исполнения ими своих обязанностей. Можно было спорить о том, удачна или неудачна Обер-прокуратура как форма церковного управления, но отрицать саму необходимость государственной опеки, когда епископ получит возможность быть епископом, священник - священником, а не чиновником (безразлично государственным или церковным), могли только люди непонимающие смысла Симфонии и не видящие в Церкви ничего кроме человеческой организации.

Вообще за самим стремлением исправить недостатки путем изменения внешних форм, с помощью эффектных церковно-политических мероприятий виделось глубокое непонимание «реформаторами» (про сознательных разрушителей мы не говорим) причин упадка церковной жизни в России перед революцией. Никакое изменение внешних форм не может само по себе исправить внутреннего содержания, наполняющего эти формы. Реформы только тогда благодетельны, когда они направлены на облегчение внутреннего духовного роста, который уже не удовлетворяется прежними формами, являющимися для него тормозом. Когда же налицо не духовный рост, а духовный упадок и даже деградация (как это наблюдалось перед революцией), то реформы не спасительны, а погибельны; напротив сохранение прежних форм позволяет ещё какое-то время (иногда достаточно долгое) сдерживать развитие разрушительных начал. Вот почему Синодальная система и обер-прокуратура (учреждения поначалу вредные для Церкви) стали накануне революции исполнять охранительную роль и были преградой на пути готовящегося разрушения Церкви омасоненными «реформаторами» в том числе в архиерейском сане.

Показательно, что в отличие от церковных либералов и реформаторов действительно духоносные и богопросвещенные мужи, а также святые Русской Церкви XIX и ХХ столетий по иному смотрели на проблему Симфонии и видели совсем другие пути исправления существующих недостатков. В трудах свтт. Филарета Московского, Иннокентия Херсонского, Игнатия (Брянчанинова), Феофана Затворника, св. прав. Иоанна Кронштадтского, в письмах оптинских старцев мы не найдем ни критики Синодальной системы, ни нападок на институт Обер-прокуратуры, ни уж тем более пропаганды идей, подрывающих авторитет Православного Царя как хранителя и защитника Церкви. Не хуже церковных либералов зная бедственное состояние Церкви, наши святые Отцы видели спасение не в реформах, проводимых к тому же чисто механически, а в возрождении аскетического христианского духа и здорового православно-монархического правосознания. Они понимали, что всякие государственные и социальные меры останутся бесплодными, если прежде не произойдет духовно-нравственного возрождения в душах пасомых.

Выступая в 1860-е годы против внешних реформ, не подготовленных внутренними духовными изменениями, митрополит Филарет отмечал, что «повреждения, накопившиеся в Церкви, превосходят все силы исправителей», что «про соборы нашим епископам известно лишь из книг, а не из жизни». Этот святитель более всех других подчеркивал охранительное значение власти православного Царя и всю свою церковно-государственную деятельность направлял на укрепление этой власти, а не на ее ослабление посредством либерального реформаторства.

Свт. Игнатий также подчеркивал, что только духоносные мужи могут принести Церкви пользу, а реформы людей самообольщенных, пропитанных лжеучениями, принесут ей смертельный вред. Он писал ещё в 1840-х годах: «Наше духовенство чрезвычайно легко поддается любым ложным мнениям не только неправославных, но даже неверующих философов и мистиков. Духовная школа, особенно академия, а также духовные журналы совершенно поражены лжеучениями Запада. Белое духовенство в огромном большинстве сдерживается в лицемерном православии только боязнью народа, еще держащегося за веру предков. У нас осталась только кое-какая внешность от Православия, но это мертвое тело без жизни. Россия находится накануне взрыва безбожного либерализма». Главную причину нестроения Церкви святитель видел в том, что «правила cвятых Апостолов, Cоборов и Отцов оставлены без внимания, даже забыты, а заменены они выдумками, чуждыми духа Церкви, заимствованными из духа враждебного Православной Церкви, уничтожающими самый дух Церкви при оставлении одного наружного благоприличия в некоторой степени и форме».

 Позже он отмечал: «Здание Церкви, колеблемое давно, может поколебаться внезапно и сильно. Некому остановить падение. Сосуды Духа иссякли окончательно. Страшно подумать, кому вверено настоятельство над душами». Подобные мысли имел и свт. Феофан Затворник: «Того и гляди, вера наша совсем испарится - епископы и попы всюду спят. Через поколение, много через два, иссякнет наше Православие».

А священномученик Митр. Иосиф Петроградский писал об этом так: «Права ли и истинна ли наша Церковь при ее современных некоторых ненормальностях, указываемых ее врагами («цезарепапизм» и т. п.)? Права и истинна. Какое мне дело до какого-то там цезарепапизма? Я в душе своей сам царь над собою, и за все сам отвечаю. Личное мое усердие, благочестивое настроение ничем не может быть связано. «Царство Божие внутри нас есть». И здесь прежде всего нам надо созидать свое спасение и отвечать за него.

Какое мне, далее, дело до предписаний регламентов - например, выдавать «тайну» исповеди? По совести своей я никогда бы ничего не выдал и ничуть бы не отвечал за это пред Богом. Между тем, другой и без регламентов выдает своего «друга» каждый день. Все это форма и внешность, содержания же и внутренней силы и действенности истины Христовой совершенно не касается» («В объятиях Отчих. Дневник инока». т. VII. c. 296-297)

Центральным пунктом своих атак церковные либералы избрали вопрос о Патриаршестве, намеренно искажая смысл Симфонии и сужая её лишь до проблемы «Царь и Патриарх», как будто вся Симфония сводилась только к симфоническим отношениям Царя и Патриарха. Между тем, симфония Царства и Церкви всегда понималась Церковью очень широко и глубоко. Эта симфония распространялась в России (и её предшественнице Византии) не только на область церковного управления, но и на все остальные области церковно-государственной жизни. Вера Церкви была верой Империи; церковные вопросы стояли едва ли не выше политических и имели государственное значение; почти все войны, которые вела Империя, имели первопричиной необходимость защиты христианства от иноверных гонителей; каноническое право Церкви имело силу государственного законодательства; православный календарь и церковное благочестие определяли порядок и ход жизни православного Царства.  Симфония только начиналась на уровне Царя и Патриарха, и даже на этом уровне не исчерпывалась вопросами церковного управления. Симфония продолжалась на уровне епархиальном и завершалась на уровне приходском. При глубокой и всесторонней воцерковленности православного Царства и симфоничности всех уровней церковно-государственной жизни, нарушения симфонии на самом верхнем уровне были, хотя и нежелательны, но не особенно опасны. Главным все-таки оставалось служение «Удерживающего», которое выполнял православный Царь в симфонии со всей Церковью, а не только лично с Патриархом. Поэтому решающего значения для существования и развития Православной Империи вопрос о Патриаршестве иметь не мог.

Не следует забывать, что сам институт Патриаршества появился значительно позже Православного Царства (в середине V века). История распространения христианства показывает, что практически везде Господь сначала воздвигал равноапостольных православных Государей и потом уже под их защитой устраивал поместную Церковь. На Руси Патриаршество появляется достаточно поздно, когда после падения Византии Москва становится Третьим Римом, а Московский Царь приобретает служение «Удерживающего», ранее принадлежавшее византийскому Императору. Московское патриаршество возникает по почину Царя и при Царе для лучшего обеспечения и увенчания Симфонии. Патриарх становится первым епископом при Царе и мыслится как его соработник.

Идея созыва Поместного Собора и восстановления Патриаршества приобрела перед революцией вследствие отравления умов либерально-масонскими лжеучениями не государственно-охранительный, а государственно-разрушительный характер, она была направлена не на укрепление Симфонии, а на подрыв, разрушение и уничтожение её. Взятая на вооружение церковными либералами эта идея превратилась в свою противоположность. Произошло нечто похожее на созыв Государственной Думы и восстановление земского самоуправления: старые формы русской жизни наполнялись революционным содержанием и играли уже совершенно противоположную роль. Если в Московской Руси, в эпоху крепко воцерковленного народа и Земские Соборы, и земское самоуправление являлись опорами Православному Самодержавию, то в условиях всеобщего отступления от веры и нарастания революции учреждения подобные Государственной Думе и земствам - стали орудием борьбы с Самодержавием, идейно и организационно подготовили Февраль и сыграли крайне разрушительную роль в самом Феврале.

Подобная же ситуация сложилась и в церковной области. Церковные и околоцерковные «реформаторы» домогались созыва Поместного Собора с прямой целью - отделения Церкви от государства, т.е. разрушения Симфонии. Аналогично и восстановление Патриаршества мыслилось ими не для укрепления Царя в его служении «Удерживающего», а для его ослабления. Патриарх был нужен церковным либералам не в качестве «первого епископа при Царе», как было прежде в Византии и Москве, а в качестве фигуры, противостоящей Царю и ведущей с ним борьбу за «свободу» Церкви от «цезарепапизма». Очевидно, что выдвинутый «демократической общественностью» и поддержанный «свободной прессой» Патриарх оказался бы в полной зависимости от закулисных сил и стал бы их послушным орудием.

При этом стремившиеся к уничтожению Симфонии «реформаторы» пустили в широкий оборот безстыдную клевету, будто Государь Николай II является убежденным сторонником Синодальной системы и противником Патриаршества, хотя Государь стремился к восстановлению канонического строя Церкви, но он желал именно подлинного, а не декоративного Патриаршества и не хотел повторять злосчастного опыта с учреждением Государственной Думы.

Когда в 1905 г. Государь (по свидетельству С. Нилуса) спросил членов Синода, каких кандидатов в Патриархи они наметили, чтобы согласно византийскому обычаю самому выбрать из трех одного, ему не ответили ничего. Предложение Государем в Патриархи самого себя также было отвергнуто иерархами, причем форма отказа - гробовое молчание - была весьма оскорбительна для Царя. Ещё более укрепился Государь в своем мнении о преждевременности созыва Собора и явной неподготовленности возстановления Патриаршества после ознакомления с мнениями епархиальных архиереев по поводу необходимых церковных преобразований. В представленных Царю в начале 1906 г. «Отзывах епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе» почти все архиереи требовали реформ, направленных на «освобождение» Церкви от государственной зависимости, что, по сути дела, означало отрицание православного характера Российской Империи. Аналогичные идеи развивало и собранное по повелению Царя Предсоборное присутствие, которое напрямую увязывало восстановление Патриаршества с обособлением Церкви от государственных учреждений.

Ознакомившись с этими материалами и прекрасно понимая, что в такой обстановке господства апостасийных настроений и полного извращения идей Симфонии и Патриаршества готовящийся Собор будет представлять собой обыкновенное партийное собрание под церковной вывеской, - Государь такому Собору собраться не разрешил. Учреждение Патриаршества с целью отделения Церкви от государства, означало разрушение этого государства, а затем неизбежно и самой Церкви, поэтому Государь Николай II, будучи по слову молитвы св. Коронования «известным хранителем Святыя Твоея Кафолическия Церкви догматов» не мог не воспрепятствовать этим разрушительным попыткам.

Итак, накануне Февральской революции практически всё высшее духовенство и образованные мiряне (в основном профессора духовных академий) полностью утеряли понимание смысла и значения Симфонии и непреходящей ценности Православного Самодержавия как внешней ограды Церкви. В разрыве с государством видели не трагедию, а едва ли не панацею от всех бед и болезней, поразивших церковный организм. Между тем пресловутое «отделение Церкви от государства» было для Церкви самоубийственным шагом, поскольку речь шла не об абстрактном «государстве», а о  Православной монархии, т.е. единственной из всех известных форм государственной власти, признававшей интересы Церкви своими собственными интересами. Господствующим настроением перед революцией была мысль о «свободе» Церкви от власти Царя, когда можно будет управляться «самостоятельно». Это настроение, по сути, предопределяло пассивное поведение церковной иерархии в Феврале и её равнодушное отношение к падению Престола Православных Царей. Подобно тому как слепотствующие вожди Русской армии надеялись, что государственный переворот позволит им победоносно закончить войну (тогда как он уничтожал все имеющиеся предпосылки для достижения победы), точно также и близорукие церковные руководители наивно полагали, что с уничтожением государственной опеки во внутрицерковной жизни начнется небывалый расцвет, тогда как в действительности ликвидация «цезарепапизма» явилась для Церкви началом цепи непрерывных унижений, оскорблений, издевательств, гонений, кощунств и страшного разрушения практически всех форм церковной жизни.

+ + +

В момент Февральской революции большинство русского народа оставалось глубоко православным, поэтому позиция Православной Церкви, голос Ея архипастырей и пастырей имел решающее значение для судьбы революции. В конечном итоге после всех блужданий народ пошел бы туда, куда его звала Церковь. Революция поставила Церковь перед серьезнейшим выбором:

а) либо, сохраняя верность Симфонии, встать на сторону поверженного Царя и анафематствовать революционеров, объявить совершившийся переворот богопротивным бунтом и тем самым ослабить его или даже остановить;

б) либо разорвать Симфонию, перейти на сторону победившей власти и попытаться наладить «симфонию» уже с ней;

в) либо заявить о своей «аполитичности», неучастии в политической жизни страны, тем самым молчаливо соглашаясь на масонскую программу отделения Церкви от государства.

Казалось бы, самым естественным был первый путь, ибо он означал борьбу с революцией, тогда как второй путь означал участие в революции, а третий - попустительство ей.

По особому смотрению Божию, словно для того, чтобы сделать епископат Российской Церкви безответным, всего за 4 дня до начала революции во всех кафедральных Соборах России в Неделю торжества Православия (19 февраля) ВСЕ наши архиереи возглашали: «Помышляющим, яко Православнии Государи возводятся на Престолы не по особливому о них Божию благоволению, и при помазании дарования Святаго Духа к прохождению великаго сего звания в них не изливаются: и тако дерзающым их на бунт и измену, анафема». Фактически, когда в Петрограде начался уличный бунт, это анафематствование, фигурально выражаясь, ещё должно было звучать в ушах архиереев и подтолкнуть их действовать по первому из трех вышеуказанных путей. Тем более, что перед Февралем ещё находились архиереи-монархисты, которые высказывали весьма правильные мысли и призывали к защите Царской власти.

Так епископ Макарий (Гневушев), впоследствии священномученик, выступая 11 февраля 1917 г в Кафедральном соборе Н.-Новгорода совершенно правильно говорил, что «все мы до единого чувствуем, знаем, как среди нас растет смута, как она разнообразными путями проникает повсюду, захватывает всё большее число людей» и призывал «в эти опасные дни … объединиться для надлежащей, вседушевной охраны и укрепления того государственного строя, который веками у нас создан, который веками оправдан, который теперь особенно крепок должен быть». «Стойте же, друзья, непреоборимой стеной вокруг Царского престола», - взывал епископ, - «Пусть и теперь как во времена Козьмы Минина, князя Пожарского, протопопа Саввы, архимандрита Печерского монастыря и людей всех положений и сословий соборный колокол созывает всю Русь под единый великий и святой стяг, на котором огненными словами начертано: за веру, Царя и отечество».

Однако церковную политику накануне Февраля определял не епископ Макарий, а Св. Синод, который на разворачивавшиеся в Петрограде революционные события смотрел с полным равнодушием. Синод фактически игнорировал поступавшие к нему в конце февраля 1917 г. просьбы о поддержке самодержавия со стороны верноподданных Российской Империи. Например, 22 февраля, т.е. накануне революции, Екатеринославский отдел Союза русского народа направил первоприсутствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому) телеграмму следующего содержания:

«Врата адовы не одолеют Церкви Христовой, но судьба Православия в нашем отечестве неразрывно связана с судьбою царского самодержавия. Воспоминая в Неделю Православия церковно-государственные заслуги русских святителей, сыновне дерзаем обратиться к Вашему Высокопреосвященству и другим первоиерархам Русской Церкви единодушными благословениями и советами в духе мира и любви укрепить самодержавнейшего Государя на защиту священных прав самодержавия, врученных ему Богом чрез глас народа и благословение Церкви, против которых покушаются те же крамольники, которые покушаются и против нашей святой Православной Церкви.

Вашего Высокопреосвященства духовные чада - члены Совета Екатеринославскогo отдела Союза Русского Народа.

Председатель В.А. Образцов».

(РГИА. Ф. 796. Оп. 204.1917. I отдел. V стол. Д. 54. л. 29-31.)

 

Эту и подобные телеграммы Синод оставил без рассмотрения. Никак не откликнулся Синод и на просьбу чиновников обер-прокуратуры поддержать Царя. В разгар бунта, 26 февраля, когда в городе уже лилась кровь, товарищ обер-прокурора Н.Д. Жевахов предложил председательствующему в Синоде  митрополиту Владимиру выпустить воззвание к населению - «вразумляющее, грозное предупреждение Церкви, влекущее, в случае ослушания, церковную кару» (см. «Воспоминания» Жевахова). Митрополит Владимир, имевший обиду на Государя Императора Николая II за «вмешательство» того в дела Церкви, а именно за свой перевод с петроградской кафедры на киевскую, и нашедший, по словам Жевахова, повод для сведения личных счетов, отказался помочь падающей монархии, невзирая на настоятельные просьбы товарища обер-прокурора. На следующий день 27 февраля с аналогичным предложением осудить революционное движение выступил и сам обер-прокурор Н.П. Раев, но Синод отклонил и это предложение. В момент величайшей государственной опасности наши архиереи сочли борьбу с «ненавистной» обер-прокуратурой и с пресловутым «цезарепапизмом» более важным делом, чем борьбу за монархию, от существования которой напрямую зависело бытие и внешнее благополучие Церкви.

В своих «Воспоминаниях» Жевахов также отмечал, что его призыв о поддержке монархии нашел отклик у католической церкви, которая, как известно, имеет совершенно извращенное учение о взаимоотношениях государственной и церковной властей. Однако, католики и без учения о Симфонии догадались, что происходит, и выпустили краткое, но жесткое обращение к своей пастве с угрозой отлучить от причастия каждого, кто примкнет к революционному движению. И, как пишет Жевахов, «ни один католик, как было удостоверено впоследствии, не принимал участия в процессиях с красными флагами». В данном случае Синод не возвысился даже до уровня католических прелатов, показавших в отличие от православных архиереев самую элементарную верность присяге, данной ими перед крестом и Евангелием.

Синод смотрел на процесс крушения монархии хладнокровно и безучастно, не предпринимая каких-либо попыток ее поддержать, и не сказав ничего в защиту Царя. Когда же, наконец, переворот совершился, и Царя у нас не стало, то все усилия архиереев были направлены на то, чтобы как-то оправдать и обелить совершившееся беззаконие в глазах православного народа. Чтобы заглушить голос совести, настойчиво напоминающий о тяжком грехе клятвопреступления и попрания верноподданнической присяги, было выдвинуто очень удобное «объяснение», оправдывающее этот грех и выдающее его едва ли не за добродетель.

Согласно этому объяснению Государь якобы «добровольно» отрекся от Престола и передал власть Временному правительству, а потому все верноподданные должны исполнить последнюю волю Царя и подчиниться революционному правительству. При этом утверждалось, что самим фактом отречения Императора автоматически будто бы отменяется и данная ему верноподданническая присяга.

Впервые эту точку зрения озвучил в своей проповеди 4 марта архиепископ Тамбовский и Шацкий Кирилл (Смирнов), заявивший, что отпечатанный в газетах «Акт» об отречении, это якобы тот «документ, которым Царь Сам освобождает нас от присяги, данной на верное ему служение», а посему «освобожденные Самим Государем от присяги Ему, мы имеем в лице Временного Правительства, Государственной Думой учрежденного, вполне законную власть», которой «должны теперь повиноваться, как повиновались не за страх, а за совесть Государю своему». В дальнейшем это объяснение неоднократно повторялось устно и печатно, а многими и до сих пор используется для оправдания февральского греха. Ниже мы покажем лукавство и полную неприемлемость данного объяснения, особенно для человека с монархическим правосознанием.

Уже из приведенных слов архиеп. Кирилла ясно выступает то вопиющее внутреннее противоречие, которым страдает предложенное им оправдание клятвопреступлению. Чтобы увидеть это противоречие, достаточно спросить: каким образом «учредившая» Временное правительство Государственная Дума получила право «учреждать» орган Верховной власти, когда она сама была лишь учреждением Верховной власти - Государя Императора? Очевидно, что Дума незаконно похитила прерогативы Верховной власти, иначе бы «вполне законное» Временное правительство было бы учреждено самим Государем Императором, ибо другого законного источника Верховной власти в Российской Империи не существовало. Иными словами имела место государственная измена со стороны Государственной Думы, а учреждение этой Думой «временного правительства» есть акт самого обыкновенного самозванства.

Вообще всякая революция есть беззаконие, она подготовляет почву для того предельного Беззаконника, «которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными» (2 Фес.2:8), следовательно узаконение и оправдание созданной революцией беззаконной власти есть приобщение к духу Антихриста, если не прямой переход в его лагерь.

Поэтому попытка оправдать февральский грех «законностью» отречения неизбежно ведет к противоречию, ибо в этом случае для спасения лица приходиться либо отрицать саму Февральскую революцию, как не имевшую место, либо объявлять её не антихристовым, а христианским делом.

В самом деле, если вопреки тому факту, что Основные Законы Российской Империи никакого «отречения» Царствующего Императора от Престола не предусматривают (а стало быть, оно было полным беззаконием), начать утверждать, что Государь отрекся в пользу брата законно, и Михаил Александрович передал власть Временному правительству также законно, то тогда естественно возникает вопрос: а была ли вообще в Феврале 17-го года революция и свержение монархии или ничего такого не было никогда, а просто Государь-Император взял да и решил по своему произволу изменить образ правления и сделать Россию республикой? С чего это вдруг Царь-Мученик написал в своем дневнике слова: «кругом измена, и трусость, и обман»? Что он имел ввиду, если всё прошло «вполне законно», по его добровольному желанию в соответствии с Основными Законами Российской Империи? О каком таком «жидомасонском заговоре» можно тогда вообще вести речь, если монархия пала не в результате заговора и уличного бунта, а просто-напросто произошла законная передача власти от Государя Николая II через Михаила к Учредительному Собранию? Если Временное правительство «законное» и ему, по словам архиеп. Кирилла, надо «повиноваться не за страх, а за совесть», то как смеет кто-то называть Корнилова, Алексеева, Лукомского, Колчака, Брусилова, Рузского, Данилова и других военачальников «предателями»? Ведь тогда они лишь выполняли распоряжения «законного» правительства, подчиняться которому призвали Михаил, Синод Православной Церкви и все Ея архиереи. Все эти генералы лишь исполнили волю своих Государей и подчинились как верные чада Православной Церкви своему священноначалию. Арест Государыни Императрицы ген. Корниловым в этом случае не позор, а гражданская и воинская доблесть, пример послушания законной власти и верности присяге; напротив, ген. граф Келлер становится тогда самым настоящим изменником Родине, не подчинившимся «законному» правительству, которому призвали подчиниться Царь и Церковь.

Но абсурд на этом не заканчивается. В своем «Акте» Великий князь Михаил Александрович Царский власти не принял, а переадресовал её Учредительному Собранию, которое «на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования,  своим решением об образе правления выразит волю народа». Следовательно, признающий «Акт» об отречении Михаила законным встает на антимонархическую точку зрения, поскольку народ на Учредительном собрании должен был решать вопрос не о личности Правителя (как на Соборе 1613 года), а об образе правления(монархия или республика?). Иными словами Михаил, получивший власть от Бога, делал своим «Актом» источником власти не Бога, а народ, т.е., признавая Учредительное собрание Верховной властью, он вставал на чисто демократический (жидомасонский) принцип власти, согласно которому источником верховной власти является не Бог, а народ. Принцип народовластия абсолютно неприемлем для человека с монархическим правосознанием, поэтому признающий законность «Акта» Михаила тем самым признается в том, что он не монархист. Сторонники «законности» отречения из числа монархистов должны иметь мужество быть последовательными и выступать не под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество!», а под лозунгами кадетов и меньшевиков - «Да здравствует Временное правительство!» и «Вся власть Учредительному собранию!».

Что же касается «добровольности» отречения Государя от престола, то сейчас в свете всех имеющихся фактов совершенно очевидно, что произошло не отречение Императора Николая II, а свержение его с Престола, и не только свержение его, но и самого Престола. Но и в марте 1917 г. нельзя было не видеть прямой связи между февральским мятежом и последующим «отречением». Если отбросить лукавые отговорки, то становится предельно ясным, что так называемое «отречение» есть следствие насилия над Государем, шантажа, угроз, запугивания, наглой лжи, т.е. следствие тех самых «бунта и измены», о которых говорится в 11-ой анафематизме в Неделю Торжества Православия. Любому наблюдателю и тогда и сейчас было понятно, что если бы не петроградский мятеж, изменническая деятельность Думы (отказавшейся подчиниться Царскому указу о роспуске от 26 февраля и сформировавшей 1 марта самозванное Временное Правительство), предательство всех высших военачальников, включая начальника Штаба Верховнаго Главнокомандующаго, то никакого «отречения» не было бы никогда.

Сторонников «добровольности» отречения позволительно спросить: считают ли они нашего Государя умалишенным, раз он собственными руками стал разрушать свое Самодержавие, попирая клятву, принесенную при священном короновании, или же имело место грубое насилие над его волей и совестью? И если имело место второе (ибо первый ответ есть самая настоящая хула на Мученика), то тогда от «добровольности» и «законности» не остается и следа, ибо наделение кого-либо полномочиями или передача этих полномочий, сделанные под угрозой или под насилием, не имеют никакой юридической силы, а получившие таким насильственным образом свои полномочия являются государственными преступниками, каковыми и были члены «учрежденного» Государственной Думой Временного правительства. Таким образом, юридически Государь оставался законным правителем и после того, как подписал телеграмму, адресованную Начальнику штаба, где заявлял о сложении с себя верховной власти, и вообще все подписанные им после свержения с Престола бумаги имеют не больше значения и силы, чем полученные под пытками в НКВД «добровольные» признания и самооговоры замученных чекистами людей. 

Что же до мнимого «освобождения» верноподданных от присяги своему Царю (правильнее назвать это самоосвобождением),  то кому как не архиереям было знать, что к присяге на верность Императору перед крестом и Евангелием приводила Церковь в лице своих священнослужителей (как и на Царство помазывала Церковь, а потому отрекшийся Помазанник всё равно остается Помазанником). Принятие присяги, это не политический, а религиозный акт, поэтому никакое светское лицо, хотя бы и сам Царь, от присяги освободить не может, как не может он, например, снять с кого-то сан или сделать кого-то епископом. Это может сделать только тот, кто и приводил к присягет.е. Церковь, а она, не разрешая народ от предыдущей присяги, стала приводить к новой, тем самым полностью уничтожив в народе всякое доверие к присягам и обязательствам вообще. К слову сказать, согласно церковному каноническому праву, лишь одно обстоятельство могло освободить российских подданных от присяги на верность Государю Императору – отпадение последнего от православия.

Ложность всей этой аргументации стала ясна уже через год (а многим и гораздо ранее), так, например, епископ Селенгинский Ефрем (Кузнецов), выступая на Поместном Соборе, прямо сказал, что в марте 1917 г. народ России «ни во что вменил целование св. Креста и Евангелия». Признание еп. Ефрема весьма ценно, ибо 15 мая 1917 г. он писал обер-прокурору Вл. Львову: «я, как и все граждане, выразил своевременно свою верность Новому Временному Правительству и новому государственному строю, в своей миссионерской церкви огласил акт о передаче верховной власти, привел паству к присяге на верность Временному Правительству».

Кроме того, почему же сам Царь не заявил, что он освобождает своих верноподданных от присяги? Например, когда  в Германии случился в ноябре 1918 г. свой «Февраль», то германский Император Вильгельм II, отрекаясь от прародительского престола Императора Германского и короля Прусскаго, чтобы не вносить смуту в немецкий народ, специальным актом разрешил его от присяги на верность ему и Царскому дому. Неужели наш Государь любил Россию меньше, чем Вильгельм свою Германию и не понимал, что освободив народ от присяги отдельным актом(или хотя бы указав на это одной строчкой в Акте об отречении), он тем самым «облегчит народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы»?? (цитата из Акта об отречении).

Дополнительным доказательством ложности утверждения, что отречение автоматически освобождает от присяги, является тот факт, что, по крайней мере, одним из архиереев – епископом Омским и Павлодарским Сильвестром (Ольшевским) паства особым актом была освобождена от присяги на верноподданство Императору. 10 марта епископ призвал граждан принести присягу новой власти, а для ликвидации существующих смущений в народе о прежней верноподданнической присяге, он отменил её действие, публично прочитав особую молитву из «Требника» – «На разрешение связующих себя клятвою». Использование этого чинопоследования во время церемоний присяги было еп. Сильвестром рекомендовано для духовенства всей епархии.

Таким образом, личным примером нарушения присяги на верность Императору духовенство вовлекло в клятвопреступление и всю свою паству, среди которой было сильнейшее смущение по поводу свержения Царя и необходимости соблюдать данную ему Присягу. 

В целом священноначалие Русской Церкви по его отношению к свержению Императора и Временному Правительству можно разделить на следующие группы.

1) Сознательно поддержавших революцию, считавших необходимым заменить монархию на более совершенный республиканский строй.

Эта группа была сравнительно небольшая, около 10 % епископата. Сюда входили почти все будущие архиереи-обновленцы. Самым ярким представителем этой группы был Красноярский епископ Никон (Бессонов), который открыто объявил о своих политических убеждениях: «Я полагаю, что в России должна быть РЕСПУБЛИКА (выделено Никоном. – А.К.)». Выступая на собрании кадетской партии 12 марта он говорил, что «радуется о совершившемся перевороте», что «о монархе, даже конституционном, у нас и речи быть не может».

2) Аполитичных церковных либералов, с радостью принявших свержение Императора, обольстившись мнимой свободой.

Таковых было большинство, примерно половина епископата. Типичным представителем этой группы являлся архиепископ Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий), заявивший буквально следующее: «Двести лет Православная Церковь пребывала в рабстве. Теперь даруется ей свобода. Боже, какой простор!».

3) Поддерживавших ранее самодержавие, но смирившихся с переворотом и посчитавших, что ради порядка в стране и продолжения войны необходимо поддерживать самозванное Временное правительство.

Эта группа также была значительной, но уступала по численности второй группе. Сюда попал, например, упоминаемый выше епископ Макарий (Гневушев), до Февраля стоявший  «За Веру, Царя и Отечество», а после Февраля заявлявший, что «совершившийся переворот неизменен. Вся власть в государстве до созыва Учредительного Собрания принадлежит единственно Временному Правительству. Никакой другой власти Государственной нет и не должно быть. Возврата к прошлому нет, не будет и невозможно ему быть». Другие наиболее известные представители этой группы: архиеп. Антоний (Храповицкий), архиеп. Анастасий (Грибановский), епископ Андроник (Никольский), епископ Феофан (Быстров).

4) Непринявших новой власти. Таковых насчитывалось буквально единицы. Их можно перечислить по именам: арестованный Временным правительством Митрополит Петроградский Питирим (Окнов), архиепископ Воронежский Тихон (Никаноров), а также епископы: Екатеринославский Агапит (Вишневский), Петропавловский Мефодий (Красноперов), Тобольский Гермоген (Долганов), Елисаветградский Прокопий (Титов), Астраханский Митрофан (Краснопольский) и викарный епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский), ректор Московской духовной академии. Например, астраханский архиерей не разрешал своему духовенству совершать торжественные молебствия в честь революционных событий, не дал своей подписи под приветственными телеграммами, посланными духовенством Временному правительству. Аналогично поступил и воронежский архиерей, не дав разрешения своему священству устроить в течение дня праздничный колокольный звон по случаю свержения монархии. В приёмной Тихона (Никанорова) портреты императора Николая II, его супруги и императора Александра III висели вплоть до 9 июня, когда были сняты пришедшими из совдепа красногвардейцами. Но даже среди этой группы архиереев никто не выразил активно своего протеста и решительно не осудил переворот, хотя к этому их обязывали присяга и архипастырский долг.

Границы между указанными группами были достаточно подвижны, некоторые архиереи за время революции умудрились несколько раз сменить «ориентацию». Например, член IV Государственной Думы епископ Томский Анатолий (Каменский), сперва не разобравшись в обстановке, благословил 11 марта знамя Союза русского народа, затем 14 марта объявил смену власти актом «свершившейся воли Божией», призвал паству к послушанию Временному правительству, а уже 16 апреля принял участие в революционном празднике «Дня женского равноправия» (так по-революционному был названа Неделя свв. жен-мироносиц) и 18 апреля - в торжествах по случаю социалистического Первомая. Всё это, однако, не помогло еп. Анатолию удержаться на кафедре: на епархиальном съезде (состоявшемся в конце мая 1917 г.) со стороны томского духовенства ему было выражено недоверие за его «черносотенные взгляды в прошлом». За оставление еп. Анатолия на кафедре высказалось менее трети делегатов съезда – 34 человека (32 % присутствовавших на съезде), а против него – 73 (68 % голосов), о чем была послана телеграмма в Синод, который пошёл навстречу требованиям духовенства и предложил епископу Анатолию подать прошение об увольнении, что тот и сделал.

А вышеупомянутый еп. Митрофан (Краснопольский), не принимавший Временное правительство, на рабочем заседании Поместного Собора 20 июля (2 августа) 1918 г. рассуждал уже так: «Государь сам освободил всех от присяги в силу обнародованного манифеста (?? – никакого «манифеста» не существовало в природе - А.К.) о своем отречении, чем и разрушил (?) свою связь с народом по отношению к нему, как к Монарху. Так смотрели многие из духовенства, и если воля народная проявится в осуществлении новых форм политической жизни, то и духовенство, как носитель народной совести, будет должно дать присягу».

Что же касается рядового духовенства (как белого, так и черного) и церковнослужителей, то в этой среде отношение к перевороту было ещё более восторженным. Большинство священно- и особенно церковнослужителей попали в первые две из четырех вышеперечисленных групп.

Таким образом, Февральская революция рассматривалась иерархией и клириками Русской Церкви не как общенациональная трагедия, а как простая смена одного государственного строя другим. Наше тогдашнее священноначалие обнаружило полное забвение учения Церкви о государственной власти, о Симфонии Церкви и Царства, клятвы на верность дому Романовых 1613 года и верноподданнической присяги лично Государю Императору Николаю II, а также утратило само понимание того, что любая революция есть сатанинское дело, ибо первым революционером был сам сатана, поэтому даже пассивная поддержка революции, простое непротивление ей уже является грехом для православного христианина, а особенно для пастыря и архипастыря.

+++

Однако, Высшая Церковная власть - Святейший Синод оказалась не просто пассивным наблюдателем событий и непротивленцем, но она приняла активное участие в революции.

2 марта синодальные архиереи возложили управление столичной епархией на епископа Гдовского Вениамина (Казанского), фактически признав законным арест революционерами своего собрата митрополита Петроградского Питирима. Через 4 дня митрополит Питирим был отправлен Синодом «на покой» якобы по его собственному прошению, т.е. в отношении митр. Питирима был разыгран тот же спектакль, что и в отношении «добровольного» отречения Императора Николая II. В этот же день 2 марта члены Синода в нарушение царского Указа от 26 февраля о роспуске Государственной Думы вошли в сношение с Исполнительным комитетом Думы, признав его и созданное им накануне Временное правительство законной властью. Важно подчеркнуть, что признание Синодом Временного правительства произошло еще до отречения Государя от престола.

4 марта на первом послереволюционном официально-торжественном заседании Синод принял назначенного Временным правительством обер-прокурора В.Н. Львова. Члены Синода выразили радость по поводу наступления «новой эры» в жизни Православной Церкви, и тогда же из зала заседаний Синода было торжественно вынесено царское кресло, - «символ цезарепапизма в Церкви Русской». Согласно «Воспоминаниям» Жевахова помогал Львову выносить кресло один из виднейших иерархов Русской Церкви, а член Синода архиеп. Арсений (Стадницкий) сопроводил вынос «символа» патетической речью, в которой благодарил масона Львова за совершенную революцию, которая «дала нам свободу от цезарепапизма».

5 марта Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие Царствующему дому «отныне не провозглашалось», хотя до Учредительного Собрания вопрос о форме правления оставался открытым.

На следующий день 6 марта первенствующий член Синода митрополит Владимир (Богоявленский) разослал во все епархии телеграмму о необходимости возносить за богослужениями моления за «Богохранимую Державу Российскую и за Благоверное Временное Правительство ея», т.е. за масонов и жидо-масонов.

7 марта вышло Определение Синода № 1226 «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома», исключавшее из богослужений всякое упоминание от Царе. Особенно кощунственно стал звучать богородичен в начале утрени: «Предстательство страшное и непостыдное спаси благоверное Временное Правительство наше, ему же повелела еси правити ... », т.е. согласно Синоду масоны правят Россией по повелению самой Богородицы (!!). Синод, по сути дела, провозгласил тезис о божественном происхождении власти Временного правительства, т.е. здесь уже в зачатке содержалась сергианская мысль о том, что всякая власть, а не только Православное самодержавие, является властью «от Бога». Фактически этим постановлением Российский императорский дом уже был провозглашен «царствовавшим», «бывшим», хотя даже с формальной точки зрения, признающей законность «Акта» Михаила об отречении, только Учредительное собрание могло решить, будет ли в России продолжать царствовать Императорский Дом или он станет «бывшим». Синод, в буквальном смысле слова опережал революцию, ибо даже кадеты, стоявшие до Февральской революции на платформе конституционной монархии, внесли изменения в программу своей партии и объявили себя сторонниками республиканской демократии только после VII съезда партии, состоявшегося 25–28 марта 1917 г.

По роковому стечению обстоятельств (?) именно в день выхода постановления Синода № 1226 Временное правительство постановило арестовать отрекшегося Императора Николая II и его супругу, что было исполнено 8 марта. Последняя мера не встретила никакого сопротивления в церковной среде и показала, насколько глубокий надлом произошел в церковном сознании русского народа. Синод никак не отозвался на беззаконный арест Государя и его Семьи, Царь был покинут всеми, по сути, Церковь от него отступилась.

В тот же день 7 марта постановлением Синода № 1223 была создана синодальная Комиссия по исправлению богослужебных книг под председательством Сергия (Страгородского), которой поручалось «произвести изменения в богослужебных чинах и молитвословиях соответственно с происшедшей переменой в государственном управлении». Любопытно, что это постановление толкует падение Монархии, крушение Третьего Рима всего-навсего как «перемену в государственном управлении», иными словами Самодержавный Государь в понимании членов Синода не более как верховный правитель государства, ничем не отличающийся от какого-нибудь американского президента. Комиссия закончила работу 18 марта, полностью вычистив упоминание о Царе из всех молитвенных книг, вплоть до молитвословов, заменяя молитвы о царской власти молитвами о «Благоверном Временном правительстве» и «богохранимей державе Российстей». Своим определением № 1599 Синод утвердил предложенные комиссией Сергия (Страгородского) изменения в богослужебных и молитвенных книгах.

Это определение интересно также тем, что подписавшие его архиереи даже не предусматривали такой ситуации, что Учредительное собрание может высказаться в пользу монархии. Ведь если бы это произошло, то Синод оказался бы в нелепейшем положении: ему пришлось бы заново создавать комиссию и начинать обратное исправление и перепечатку книг, возвращая в богослужебный и молитвенный оборот Царское имя. Элементарные технические и финансовые соображения должны были побудить Синод повременить с исправлением книг до Учредительного Собрания, чтобы не сесть в лужу, но внутренняя неприязнь к монархии - «угнетательнице» Церкви была столь велика, что родились на свет эти абсурднейшие постановление № 1226 и определение № 1599. Почти анекдотически звучало решение Синода петь многолетие временной власти, словно он желал увековечить эту самозванную власть.

20 марта появилось постановление Синода об изменении надписей на антиминсах. Теперь надпись на антиминсе кроме даты его освящения вместо слов «в царствование такого-то императора (имярек) освящен» содержала текст «По благословению Святейшего Правительствующего Синода, при Временном Правительстве всея России священнодействован», т.е. опять масонское правительство в сакральном, мистическом смысле откровенно приравнивалось к Самодержавному Государю и становилось на его место.

Серией этих постановлений перечеркивалось  церковное учение о государственной власти, и упразднялась формула «За Веру, Царя и Отечество». Смысл произведенных изменений состоял в том, что произошло «богословское оправдание» революции. Синод выработал богослужебную формулировку тезиса о том, что «всякая власть от Бога»: царская власть и демократическая власть признавались перед Богом равноправными. Власть помазанника Божия фактически была сакрально, богослужебно уравнена с властью самозванцев-революционеров, которая также нуждается в молитвах Церкви за неё, как и богоустановленная Царская власть. В свете этих постановлений и смена Царской власти на масонскую - революция  - признавалась происшедшей «от Бога», а не от дьявола. Ведь если государственный переворот создал столь же богоугодную власть (или даже более богоугодную), что была и до переворота, то, очевидно, что этот революционный переворот был, по меньшей мере, непреступен, а фактически благодетелен.

Этот логичный вывод нашел официальное отражение в последовавшем 9 марта Послании Синода «К верным чадам Православной Российской Церкви», в котором масонский переворот открыто был объявлен «свершившейся волей Божией», содержался призыв довериться и помогать Временному Правительству, на антихристианские «труды и начинания» которого призывалось Божие благословение.

Этим постановлением 9 марта формально завершился процесс перехода Церковной иерархии на сторону Временного правительства и признания  революции. Кроме того, Синод фактически закрепил установившийся после Февраля республиканский образ правления: революционные события были официально объявлены безальтернативными и бесповоротными.  Если Керенским Россия была провозглашена республикой через шесть месяцев после революционных событий февраля-марта 1917 г., то Синодом «богословски» и «богослужебно» - уже через шесть дней. Как это не прискорбно признавать, но побудительные причины этого решения, как в том, так и в другом случае были одинаковыми: закрепить «завоевания» революции, в том числе главное из них - свержение монархии, не дожидаясь решений Учредительного Собрания, дабы поставить последнее, что называется, перед фактом и не позволить ему возвратить страну на монархический путь.

Если пассивное попустительство революции и подобострастное приветствие её, имевшие место со стороны Синода, ещё и можно объяснить боязнью репрессий, то активное участие Синода в революционном процессе ничем не может быть объяснено, кроме богоотступнического апостасийного духа, во власти которого оказался Синод, ибо не требовалось никакого особого мужества начать молиться не за «Благовременное Временное правительство», а о «возстановлении Престола Православных Царей», как мы молимся сейчас.

+ + +

Особое, если не решающее значение в углублении февральского греха и развитии «тайны беззакония» явилось вовлечение Синодом и архиереями всего православного русского народа в грех клятвопреступления. Священнослужители Русской Церкви несут основную вину за попрание прежней верноподданнической присяги и в принятии народом России новой антимонархической государственной присяги.

7 марта 1917 г возникшее в результате клятвопреступного бунта Временное правительство изготовило свою форму присяги на «верность службы Российскому государству» с клятвенным обещанием повиноваться Временному правительству. Клятвопреступники желали запечатлеть свое клятвопреступление особым актом и повязать этим актом в своем грехе весь народ.

9 марта Синод, получив от правительства текст присяги, постановил объявить эту присягу по духовному ведомству «для исполнения», о чем по всем епархиям были разосланы соответствующие указы. При этом духовенством, приводившем народ к присяге жидомасонскому правительству,  в обязательном порядке подписывались так называемые присяжные листы, которые затем направлялись в духовные консистории. Месяц спустя комиссия Сергия (Страгородского) услужливо изменила и тексты присяг перед посвящением в стихарь псаломщика и перед поставлением в сан диакона и священника. Отныне эти присяги вместо слов клятвенной верности Императору, стали содержать слова обещания: «быть верным подданным Богохранимой Державы Российской и во всем по закону послушным Временному Правительству ея».

Синод стал по новой форме приводить войска и народ к присяге Временному правительству, не разрешив его от предыдущей присяги Государю-Императору. С церковных амвонов объясняли эту нелепицу тем, что своим отречением Государь якобы сам освободил нас от присяги. Ложность этой аргументации мы уже разъясняли выше. Подобно тому, как развести может только тот, кто венчал, лишить сана - только тот, кто его давал, так и освободить от присяги может только тот, кто к ней приводил. Разрешить от присяги на верность себе Государь не мог, да если бы он это и сделал, то непременно известил бы об этом своих подданных, чего, как известно, сделано не было.

Но Синод не просто узаконил клятвопреступление, не отменив предыдущую присягу и начав приводить к новой. С церковной точки зрения даже свергнутый с Престола Государь оставался Помазанником Божиим. Члены Петроградского религиозно-философского общества, обсуждая на своих заседаниях 11-12 марта церковно-государственные отношения, оказались гораздо последовательнее Синода,  когда постановили довести до сведения Временного правительства следующее: «Принятие Синодом акта отречения царя от престола по обычной канцелярской форме "к сведению и исполнению" совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности факту, которым Церковь признала Царя в священнодействии коронования помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответственный акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу таинства царского мvропомазания, по аналогии с церковными актами, упраздняющими силу таинств брака и священства».

Масонско-философское общество разсуждало гораздо логичнее Синода: в своем отношении к событиям и явлением общественной и государственной жизни Церковь, если она сознает себя Церковью, а не гражданским институтом, должна руководствоваться церковными, а не общественно-политическими соображениями. Если Государь остается Помазанником Божиим, то, как же можно попрать присягу не верность ему и начать приводить народ к новой присяге, не подвергнув при этом кощунственному поруганию таинство Помазания на Царство? Если непременно возникла нужда в новой присяге, то во избежание греха клятвопреступления необходимо не только разрешить народ от гражданской присяги, но и упразднить действие Таинства. А если действительность Таинства и принесенной на Евангелии присяги Государю сохраняют свою силу, то как же можно признавать свержение Царя, революцию и созданное ею правительство? Действия Синода были абсолютно нелогичны, подтверждая, впрочем, известный закон, что совершенный грех (в данном случае грех признания революции и «законности» самозванной революционной власти) неизбежно влечет за собой целую цепочку грехов и преступлений.

В итоге, не издав просимого масонами «акта» о снятии мvропомазания,  не освободив народ от присяги не верность Государю Императору, но одновременно не выразив никакого протеста по поводу его ареста и, вообще, не пожелав его защищать, Синод тем самым оказался одним из главных виновников того, что 4/17 июля 1918 г. в г. Екатеринбурге произошло не простое массовое убийство, а сакральное мистическое действие - уничтожение Помазанника Божия, Православного Царя. 

Совершая свое беззаконие, Синод не мог не знать, что по церковным канонам клятвопреступники подвергаются весьма суровым наказаниям: священно- и церковнослужители  извергаются из сана (25 апостольское правило); миряне – отлучаются от Причастия на 10 лет (65 правило св. Василия Великого); а нарушившие клятву невольно или по принуждению – отлучаются на 6 лет (82 правило Вас. Вел.). Однако, Синод и епископат знали,  что сами на себя и на народ они взысканий за клятвопреступление накладывать не будут, а светская революционная власть делать этого тем более не собирается, да и не имеет права. Единственный, кто мог бы, руководствуясь церковным законодательством и в соответствии с принципами Симфонии, применить к нарушителям присяги меры прещения – это «епископ внешних дел» Церкви, «хранитель догматов веры, блюститель правоверия и церковного благочиния», т.е. Государь Император, а он был «предусмотрительно» свергнут с Престола.

Сама обстановка присяги Временному Правительству носила оскорбительный для монархического православного сознания характер. Дело в том, что 15 марта члены Временного правительства принесли  в Правительствующем сенате присягу (она называлась «Торжественным обещанием»), при этом они клялись «пред Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу Державы Российской, ... и всеми предоставленными мне мерами подавлять всякие попытки, прямо или косвенно направленные к восстановлению старого строя...» (т.е. монархии). Таким образом, Синод, приводя церковный народ к присяге, требовал от присягающих повиноваться «Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство», члены которого поклялись «всеми мерами подавлять попытки, направленные к восстановлению старого строя...», т.е. фактически Синод заставлял русских людей присягать антимонархическому Правительству, заставлял их клятвенно отрекаться от монархии, т.е. по сути дела проклинать клятву 1613 года.

В результате подобных действий Синода в марте 1917 г. среди православной паствы возникли  замешательство, смущение и растерянность. Простой человек из народа искренно не понимал, как можно приносить две взаимоисключающие присяги, не впадая в грех клятвопреступления. Так в одном письме членам Синода, написанном в марте 1917 г., его авторы, подписавшиеся как «православные христиане», «усерднейше» просили разъяснить Синод, «что означает в предстательстве пред Господом Богом присяга, данная нами на верность Царю Николаю Александровичу? У нас идут разговоры, что ежели эта присяга ничего не стоит, то ничего не будет стоить и новая присяга новому Царю. Так ли это, и как надобно все это понимать? … Жиды говорят, что присяга ерунда и обман, что можна и без присяги, попы молчат, а мiряне каждый по-своему, а это не годится. … Потрудитесь нам СВЯТЕЙШИЕ ОТЦЫ НАШИ разъяснить для всех одинаково, как быть со старой присягой и с той, которую принимать заставляют? Которая присяга должна быть милее Богy первая аль вторая? Потому как Царь не помер, а живой в заточении, находится …». Из этого письма ярко выступает постыдная роль Синода, как совратителя простодушных людей, искренне не желавших участвовать в грехе клятвопреступления. Показательно, что Синод оставил это письмо без ответа.

Такие случаи смущения и недоумения были не единичными. Так священник Василий Беляев в своем докладе Поместному Собору отмечал, что в первой половине марта месяца  1917 г. к нему «обратилась одна из учительниц земских школ с требованием категорического ответа на вопрос, свободна ли она от присяги, данной Императору Николаю II. Если не свободна, то просит освободить с тем, чтобы ей была дана возможность со спокойной совестью работать в новой России». Позднее в мае месяце о. Василий имел разговор с одним из старообрядцев, «который всех православных называл клятвопреступниками за то, что они, не будучи освобождены от присяги императору Николаю II, признали Временное правительство». Наконец, в сентябре месяце автору доклада поступило от одного из священников следующее письмо: «Смею обратиться к вам, как делегату нашей епархии, нельзя ли Вам возбудить вопрос пред членами Собора об освобождении православных верующих от присяги, данной Николаю II при вступлении его на престол, так как истинно верующие в сомнении относительно этого вопроса».

Любопытно, что позднее Собор, начав обсуждать вопрос о клятвопреступлении в IV (!!) подотделе Соборного Отдела «О церковной дисциплине» (!), так и не пришел ни к какому выводу, потопив вопрос в бесконечных теоретических рассуждениях о сущности и природе клятвы вообще и присяги в частности. Причиной этого была очевидная невозможность успокоительного для христианской совести ответа на следующие вопросы, которые сформулировал на заседании 21 марта (3 апреля) 1918 г. тот же священник Василий Беляев:

«1) Акт отречения императора Николая II-го - достаточный ли повод для православных считать себя свободными от данной присяги?

2) Сами ли православные, каждый в отдельности, в известных случаях считают себя свободными от присяги, или же требуется авторитет Церкви?

3) Если требуется авторитет Церкви, то не являемся ли мы клятвопреступниками, как сами себя освободившие от обязательств присяги?

4) И если на нас лежит грех клятвопреступничества, то не должно ли Собору освободить совесть верующих?»

Очевидно, что «освободить совесть верующих» не представлялось возможным никакими казуистическими ухищрениями, ибо, как отмечал другой докладчик, профессор Московской духовной академии С.С. Глаголев: «при обсуждении вопроса о нарушении присяги бывшему государю Императору Николаю II нужно иметь в виду, что произошло не отречение Николая II, а свержение его с Престола», почему Собор и похоронил этот вопрос, не придя ни к какому решению. Совесть верующих могла быть освобождена одним единственным способом - признанием февральского греха, всенародным покаянием в нем и призванием к борьбе за возстановление Царского Престола, а этого ни Синод, ни Собор сделать не пожелали.

Клятвопреступление довершило определение, выпущенное Синодом 28 апреля 1917 г. Согласно ему, всем священнослужителям, лишенным при Царской власти священного сана за свои политические убеждения (т.е. за фактически за измену), предлагалось обращаться в Синод с ходатайством о пересмотре своих дел и о восстановлении в священном сане. Этим определением Синод подчеркнул свой отказ от монархической официальной церковной политики, принятой при самодержавном строе. По сути дела Синод объявлял, что не только нынешнее нарушение присяги в условиях фактически существующего республиканского строя не является преступлением, но даже и в прошлом, когда политическим строем России была монархия, изменническая деятельность священников-революционеров была оправданной и, во всяком случае, негреховной.

Таким образом, документы и факты свидетельствуют, что Высшая церковная власть не только никак не пыталась противодействовать Февральской революции, но наоборот ей принадлежит одна из ведущих и определяющих ролей в свержении монархии в России, и в поддержании власти масонского правительства.

+ + +

Этот антимонархический, либеральный «дух Февраля», полностью овладевший в то время церковный сознанием, наложил печать и на все решения Поместного Собора 1917-1918 гг.

Собор был детищем Февраля и проходил под знаком отвержения идей Православного Самодержавия. Он был созван вопреки ясно выраженной воле Государя Императора, находившего созыв этого Собора несвоевременным, и открылся не речью Православного Царя, а выступлением министра исповеданий Временного Правительства известного масона А. В. Карташева, товарища председателя того самого религиозно-философского общества, которое требовало размvропомазать Царя. Показательно, что Собор, большинство участников которого до революции почти открыто возмущалось пресловутым «цезарепапизмом», безмолвно и безропотно принял требование Временного правительства, чтобы все решения Собора прежде приведения их в действие подлежали обязательному утверждению правительством. Только под таким условием Временное правительство соглашалось на открытие Собора, и столь смелые перед Государем архиереи здесь скромно промолчали.

Фактически Собор проходил в условиях запрета «монархической пропаганды» со стороны властей. Под угрозой расправы участники Собора постановили не касаться «политики», т.е. молчать о свергнутой монархии и сохранять строгую «лояльность» в отношении Временного правительства. В таких условиях Собор получился именно политизированным, ибо иерархи, сохранившие верность православной монархии (митрополит Макарий Невский, Митрополит Питирим) - на Собор допущены не были. Зато на Соборе были широко представлены не только члены кадетской и эсеровской партий, но и явные масоны (напр. бывший обер-прокурор Вл. Львов). В товарищи председательствующего на Соборе митр. Московского Тихона (Белавина) попали такие известные февралисты как бывш. председатель Государственной Думы М. Родзянко и протопресв. Армии и Флота о. Г. Щавельский. Неудивительно поэтому, что Собор полностью одобрил Февральский переворот, узаконил свободу политической ориентации и деятельности для членов Церкви, реабилитировал церковных революционеров (таких как о. Г. Петров), ни слова не сказал в защиту заключенного Государя, а позднее никак не выразил своего отношения к его злодейскому убийству. Собор ограничился лишь решением о служении панихиды по убиенному Царю-Мученику (при этом 28 голосов было подано против (!) этого решения и трое оказалось воздержавшихся) и отверг предложение включить Слово Патриарха об убиении Государя в Деяния Собора. Выступление некоторых членов Собора по поводу убийства Государя ныне просто стыдно читать. Об этих выступлениях миссионер Василий Зеленцов (в будущем священномученик еп. Василий) с возмущением говорил:

«Конечно, существование нашего Собора дороже личного подвига. Но есть вещь дороже самого Собора - это правда Божия. Самый Собор должен существовать ради этой правды. [ ... ] Убиенный бывший Царь для Церкви есть Помазанник Божий, и я буду говорить только с этой церковной точки зрения, совершенно забывая о всякой политике. Отставной бывший Царь есть Помазанник Божий и так он останется и после своего отречения от власти, ибо помазание с него не снято. Мы должны судить о нем как о Помазаннике. Мы служили панихиду, когда убивали священников или архиереев -- этих помазанников на иерархическое служение. Но вот убивается Великий Помазанник другого рода благодати, убивается беззаконно, и мы теперь решаем, нужно ли служить по нем панихиду. Двух мнений здесь быть не может».

Рассмотрений деяний Собора заслуживает отдельной темы, но в целом можно констатировать, что Собор признал устранение Удерживающего и разрушение монархической государственности малозначащими, чтобы не сказать ничего не значащими для Церкви событиями. Наиболее ярко отступнический дух, господствовавший на Соборе, проявился именно в преступно-равнодушном отношении его участников к судьбе арестованного Временным правительством Государя. Например, известный монархист митр. Антоний (Храповицкий), который в начале революции (5 марта) говорил, что «если бы царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него», в своих выступлениях на Соборе ни стоять, ни тем более умирать за арестованного Царя уже не призывал. Да и упомянутый Василий Зеленцов в своем смелом слове о Помазаннике не преминул отметить, что говорит, «забывая о всякой политике» (т.е. о монархии, эта тема запретная) и называет свергнутого Государя «бывшим».

Логическим концом либерально-антимонархической линии Собора стало принятие им на заседании 26 февраля 1918 года (годовщина революции) решения об исключении из чина анафемы в Неделю торжества Православия 11-го анафематствования о возстающих на Царскую власть. Т.е. вместо покаяния в грехе, исключили его из списка грехов. Московская патриархия до сих пор строго держится этого постановления, показывая этим, что корни сергианства следует искать именно в Феврале 1917 г.

То, что Собор 1917-1918 гг, не разогнанный даже большевиками (разгонявшими съезды кадетской партии, профсоюзные съезды и Учредилку, которые считали более опасными), не выражал голоса всей полноты Русской Церкви, доказывают решения двух других Соборов того времени: I-го Всезарубежного (Карловацкого) 1921 г. и Владивостокского 1922 года.

На Карловацком Соборе, наконец, вспомнили об исторической Симфонии - благословении преп. Сергием христианского Государя Димитрия Донского на битву с врагами Церкви и отечества, и о борьбе свт. Ермогена Московского за возстановление престола Православных Царей. Поднимался вопрос и о «грехе февраля», но из-за личной причастности к нему некоторых видных деятелей Собора, вопрос был оставлен без подробного рассмотрения. Владивостокский Земско-церковный Собор, высказался еще более определенно, признав единственно законной властью в России Православное Самодержавие

В дальнейшем положения этих Соборов были развиты в трудах выдающихся мыслителей Зарубежья  - свт. Иоанна Шанхайского, архимандрита Константина (Зайцева), архиеп. Серафима (Соболева), написавшего по поручению II Всезарубежного Собора книгу «Русская идеология», и других; было восстановлено 11-е анафематствование, но в целом вопрос о февральском грехе должного рассмотрения не получил, и он остается актуальным до сих пор.

+ + +

Наиболее удручающим было то, что всё революционное творчество Синода и Собора было не вынужденным, «страха ради иудейска», а свободным и добровольным, оно находило полную поддержку как в среде иерархии, так и в среде рядового духовенства и мiрян, отражая всеобщее революционное умопомрачение. Лишь во вторую очередь такое поведение было связано со страхом перед революционной властью, которая в ответ на объявление иерархом своей «реакционной» позиции немедленно ставила вопрос (как правило, при поддержке более радикально настроенного рядового духовенства) – о смещении архиерея с его кафедры.

Наиболее четко официальная позиция рядовых священнослужителей в отношении к Февральской революции и к новому политическому строю была выражена на созванном по благословению Синода Всероссийском съезде православного духовенства и мiрян, открывшемся в Москве 1 июня 1917 года. Среди более 1200 его делегатов практически отсутствовали представители епископата, чтобы не придавать этому представительному собранию статус Поместного собора. Декларация съезда, практически единогласно принятая на его заключительном заседании 12 июня, являлась обобщением резолюций предшествовавших ему епархиальных съездов. В резолюции падение монархии признавалось закономерным, и «народоправие» объявлялось лучшей формой государственного устройства. В частности, декларация гласила: «Приветствуем совершившийся политический переворот, давший церкви свободу самоуправления. ... Чтим, как граждане, память самоотверженно страдавших и умиравших в борьбе за права народа и благословляем имена живых, ставших во главе народного движения к свержению прежней, потерявшей общее доверие власти».

Всероссийский съезд военного и морского духовенства, большинство епархиальных, широкий ряд городских съездов и съездов благочинных выносили аналогичные резолюции, открыто и официально приветствовавшие свержение монархии в России. Анализ этих резолюций позволяет сделать вывод, что в 1917 г. российское духовенство в целом относилось к Царской власти не как к Богоустановленной власти Помазанника Божьего, а как к переходной форме политического правления, соответствующей определенному историческому этапу развития России.

Именно поэтому с такой легкостью российское духовенство весной 1917 г. признало демократию как новую форму государственного правления и выразило ему всецелую лояльность. «Власть верховная возвратилась к народу», «власть принята народом в свои руки и до Учредительного Собрания передана Временному правительству» — вот типичные формулировки в церковных документах весной и летом 1917 года. Самозванное Временное правительство рассматривалось как «вышедшее из среды народных избранников», состоящее из «народных представителей» и обладающее «всей полнотой народной власти», которая, выражаясь словами резолюции Московского епархиального съезда, «вверена ему Богом и народом». Повторялась уже знакомая ситуация: вместо покаяния в грехе исключали его из списка грехов, т.е. вместо объявления Временного правительства, как и всякого революционного правительства, самозванным, стали просто отрицать божественное происхождение Царской власти и объявили источником верховной власти взбунтовавшийся революционный народ, который, якобы, вправе установить такую власть, какую пожелает. Поэтому священнослужители не оспаривали, не ставили под сомнение легитимность власти Временного правительства, а полностью признавали ее, ибо в противном случае они оказывались виновными перед Богом в грехе клятвопреступления.

Более того, Высшая Церковная власть, большинство епископата и подавляющее большинство клириков не ограничились простым признанием масонского Временного правительства, а выражали ему свою активную и безоговорочную поддержку. Так сменивший на Петроградской кафедре арестованного митр. Питирима архиепископ Гдовский Вениамин (будущий священномученик) в письме, посланном 5 мая на имя председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова, говорил о «патриотических чувствах и полнейшем доверии» к новой власти среди  подведомственного ему духовенства. При этом письмо Львову заканчивалось достаточно раболепно: «Молитвенно призывая на Вас Божие благопоспешествующее благословение, с истинным к Вам почтением и искреннею преданностию честь имею быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга Вениамин, епископ Гдовский, временно управляющий Петроградской епархией».

Публичные выступления священнослужителей в первые 4-5 месяцев революции все сводились к одобрению переворота и осуждению монархии и персонально Государя Николая II. Вместо анафемы Временному масонскому Правительству, самозванному Учредительному Собранию и   разбойничье-уголовным Советам рабочих и солдатских депутатов с амвонов раздавалась «осанна». Обладавший тогда еще значительным церковным авторитетом епископат Российской Церкви мог остановить революцию в зародыше, объявив её богопротивным бунтом и призвав паству к сопротивлению, а он открыл ей ворота, лишая народ всяких морально-нравственных оснований для борьбы за Царя (особенно это сказалось в деревнях, где священник нередко был единственным авторитетом, а он, как и революционная интеллигенция, по приказу Синода агитировал за масонское правительство и "Заём Свободы" для еврейских банкиров).

Характерно в этом отношении «Поучение с церковного амвона»,  напечатанное в мартовском 1917 г. номере журнала «Церковные ведомости», которое Синод рекомендовал как руководство для проповедей: «Всё в нашей жизни совершается по воле Божией. Великие дни переживает наша Родина. Старое правительство довело Россию до края гибели. […] И вот народ восстал за правду, за Россию, свергнул старую власть, которую Бог через народ покарал за все её тяжкие и великие грехи. Теперь народ хочет сам устроить свою жизнь так, чтобы всем жилось хорошо, легко, по правде Божией. Учредительное Собрание, которое изберёт весь народ, установит новую форму правления, при которой будут решены все важные задачи, устранено всё то зло, которое ещё осталось у нас от старого строя. Для крестьян будет разрешён вопрос о земле, что так тревожит и волнует крестьянство; для рабочих – о правильной оплате их труда, словом, будет сделано всё, чтобы всем обездоленным, угнетённым жилось на Божием свете легко и радостно. Не будет у нас больше неправды, насилия, обмана и продажности, но сам народ решит всё по полной справедливости. Дай Бог, чтобы скорее настало это благословенное, долгожданное и желанное счастливое время. […] Новое Временное Правительство, которое стоит теперь у власти, избрал сам народ, тот самый народ, который завоевал себе свободу и свергнул поработителей этой свободы». (Церковные ведомости. – Пг., 1917. Вкладыш к № 9-15. с. 2–3). Это «Поучение», мало чем отличающееся от революционных агиток социал-демократических партий, Синод рекомендовал священникам не только огласить по всем церквам России, но и расклеить его на дверях храмов.

С Февраля 1917 г характер почти всех церковных проповедей был таков, что слушателям прививалась мысль о чужеродности царской власти по отношению к власти церковной,  почему Церкви и незачем поддерживать и защищать рушащийся институт монархической государственности, а следует лишь воспользоваться сложившейся ситуацией с наибольшей пользой для Церкви. Ни в одном из известных официальных церковных документов выпущенных с марта по ноябрь 1917 г, ни Государь Николай II, ни кто-либо из других российских императоров не именовались как Помазанники Божии, носители особой благодати. Представители Дома Романовых поминались просто в качестве правителей России, уступившими, в силу известных обстоятельств, своё место новой светской власти.

В качестве основных причин, которые привели Россию к Февральской революции и перемене государственного строя, иерархи выдвигали не масонский заговор или клятвопреступный бунт, а «неисповедимый Промысел Божий», проявление «Божественной воли» или свершившийся «суд Божий», последовавший по причине «порабощения» Церкви императорской властью и препятствия со стороны последней восстановлению Патриаршества, что было полной ложью.

Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий (Кириллов) в обращении к своей пастве сказал, что свершившиеся события «есть воля Божия – святая и благая»; а епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский) со страниц епархиального издания заявил, что «суд Божий» постиг Николая II за то, что за время своего правления Император не прислушивался к голосу народа. Похожую точку зрения высказал викарий Полоцкой епархии епископ Двинский Пантелеймон (Рожновский). Он заявил, что «грех против Церкви это есть самый главный грех старой власти и, пожалуй, он больше всего и привёл прежнее правительство к погибели». Этот грех, по мнению Пантелеймона, заключался в «господстве» Императора над высшим духовенством, в отказе Царя созывать архиерейские соборы и в участии светских чиновников в церковном управлении. Желая полностью отмежеваться от царского прошлого, Пантелеймон назвал врагами православия всех тех, кто продолжал бы утверждать, что старые порядки и старая власть были благоприятны для Церкви и для духовенства: «Но это не верно, они никогда не были благоприятны», – заявил в послании к пастве полоцкий викарий. Почти все архиереи высказывались в похожем ключе, а епископ Витебский Кирион (Садзегелли) в первой половине марта даже составил особую молитву, в которой Временному правительству испрашивались «укрепление, умудрение и благословение», армии – победа над врагом, а всем гражданам страны – единение, любовь, мир, всепрощение и послушание новой власти «не токмо за страх, но и за совесть».

В результате таких проповедей в сознание православных людей внедрялась мысль о прямом или косвенном «участии» Господа Бога в революционном процессе и прививалось  положительное отношение к самому государственному перевороту, поддержка его представлялась не только патриотическим, но и религиозным долгом. Именно о таком понимании церковного и гражданского долга перед Родиной говорилось в обращённых к народу проповедях десятков российских архиереев. Приходится только удивляться, как в церковной среде при таком положении дел ещё находились люди, твердо стоявшие на православно-монархической позиции. Например, в письме православных христиан, датированном 7 июня 1917 г. и обращенном к упоминаемому выше Всероссийскому церковному съезду духовенства и мiрян (проходил в Москве с 1 по 12 июня), авторы просили съезд поддержать «православно-русские устои» и настаивать на том, «чтобы у нас было опять царское правление» и прямо призывали участников съезда: «боритесь с революционерами, а не шлите им свои приветствия». Естественно, съезд проигнорировал это письмо.

Ложный страх, ложная боязнь покаяться в февральском грехе цареотступничества и клятвопреступления толкнула наше духовенство на путь полной лояльности Временному правительству до самых последних дней его существования, несмотря на то, что церковная политика этого «благоверного» правительства прояснилась очень быстро и была направлена на разрушение консервативных начал церковной жизни. Повсеместно вводился выборный порядок замещения духовных должностей, шла широкая «демократизация» приходской жизни с привлечением к управлению даже женщин, власть не только не препятствовала, но и поощряла деятельность разных внутрицерковных группировок, стремившихся политизировать жизнь Церкви и через это полностью её дезорганизовать. Все эти группировки наряду с требованиями внутрицерковных реформ, «церковной революции», активно занимались политической борьбой и вносили всюду невероятную смуту. Основанный в Петрограде «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мiрян» при содействии В.Н. Львова завладел официальным изданием Синода «Церковно-Общественный Вестник» и превратил его в орган политической пропаганды, проводя социалистические идеи под лозунгом «Христианство на стороне труда, а не на стороне насилия и эксплуатации».

Церковное законодательство Временного правительства по своему духу было совершенно антихристианским, вдохновлялось либеральными и масонскими идеями. Закон от 20 июня 1917 г. предусматривал передачу церковно-приходских школ в ведомство Министерства народного просвещения, другой аналогичный закон об исключении Закона Божия из числа обязательных предметов находился в стадии разработки и был введен в действие уже большевиками. Своими постановлениями «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20 марта 1917 г.) и «О свободе совести» (14 июля 1917 г.) Временное Правительство уравняло Православную Церковь со всеми другими вероисповеданиями вплоть до изуверских сект, но в то же время Церковь единственная из всех религиозных сообществ не получила юридической свободы. Если католики, старообрядцы, баптисты и т. д. получили право самостоятельно устраивать свою внутреннюю жизнь, то в преддверии намечавшего Всероссийского Поместного Собора правительство приняло постановление о том, что порядок самоуправления Русской Церкви подлежит обязательному утверждению правительством. Временное правительство, используя «демократические» процедуры, а иногда даже не прибегая к ним, снимало с кафедр неугодных ему архиереев (было снято свыше 10 епископов), причем делало это с такой безцеремонностью, до какой никогда не доходила Императорская власть, столь нелюбимая этими архиереями.

Но общность в февральском грехе оказалась сильнее расхождений в церковной и кадровой политике, поэтому в среде епископата и духовенства, если и выражалось недовольство церковными мероприятиями Временного правительства, то делалось это прикровенно, подспудно, в частной переписке и никогда публично.  Восстать против Временного правительства означало признать ложность и крах того тезиса, на котором базировалось оправдание совершенного февральского греха, а именно, что Церковь, якобы, не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя.

Лишь позднее, в июле-августе 1917 г., когда сделалась очевидной неспособность Временного правительства управлять страной и удержать её от нарастающей анархии и хаоса, когда начался  экономический кризис, развал армии, обострилась партийная борьба за власть, в проповедях епархиальных архиереев зазвучали тревожные ноты о грядущих судьбах России, её народа и Православной Церкви. Синод и Собор стали один за другим выпускать постановления и определения: «Ввиду чрезвычайных обстоятельств  переживаемого времени» (12 июля), «Ко всему православному русскому народу» (24 августа), «По поводу угрожающей Родине братоубийственной войны» (1 сентября), «Ввиду переживаемых нашим Отечеством грозных событий» (14 сентября), «Всероссийским христолюбивым воинству и флоту» (21 сентября), «По поводу убийств и грабежей» (20 октября 1917), призывающие к миру, спокойствию, созидательному труду, патриотизму  и т.д.

«Хищения, грабежи, разбои, насилия и обострившаяся партийная политическая борьба стали достоянием нашей новой жизни и поселили в народе озлобление и рознь, повлекшие за собой внутреннюю братоубийственную войну, неоднократное кровопролитие. И в результате - с одной стороны - приостановка блестяще начатого наступления на врага, с другой, вместо свободы - новое взаимное угнетение, вместо братства - охлаждение любви, упадок добрых, мирных, братских общественных отношений» (из Послания Св. Синода от 12.7.1917). Характерно в этом Послании то, что Синод продолжает оперировать прежними масонскими категориями: «свобода», «братство», забыл только о «равенстве».

«Ныне в рядах нашего воинства, рядом с доблестными защитниками родины, находится немало людей, забывших и Бога и совесть, и Отечество.  Несмотря на совершившийся переворот, призывающий всех к обновлению и усовершенствованию народной жизни, разложение проникло далеко вглубь России, и по всей земле водворилась смута. Совершающиеся ежедневно в разных местах нашего Отечества события порождают мысль, что близится гибель России, раздираемой и внешними и внутренними врагами» (из Определения Св. Синода 2.8.1917 г.). Опять показательна в этом Определении замена «Бога, Царя и Отечества» на «Бога, СОВЕСТЬ и Отечество».

«Совесть народная затуманена противными христианству учениями. Совершаются неслыханные кощунства и святотатства; местами пастыри изгоняются из храмов. [ ... ] Изо дня в день возрастает дерзость грабителей. Люди, живущие честным трудом, становятся предметом глумления и хулы. Забывшие присягу воины и целые воинские части позорно бегут с поля сражения, грабя мирных жителей и спасая собственную жизнь. [ ... ] Наша Родина стала притчей во языцех, предметом поношения среди иноземцев из-за алчности, трусости и предательства ее сынов» (из Обращения Поместного Собора ко всему православному русскому народу 24.8.1917 г.)

«Русское войско перед лицом внешнего врага готово распасться на два враждующих стана. […] За последние месяцы от руки своих же братьев солдат погибло великое множество офицеров, переданных долгу Родины» (из Постановления Собора 1.9.1917 г.)

«Bнутри страны - разруха, на фронте - измена. Сбитиые с толку предателями и шпионами, злостно обманываемые врагом, целые полки оставляют позиции, бросают оружие, предают товарищей, сдают города, дарят врагу огромную добычу, над мирными жителями чинят гнусные насилия. [ ... ] Обманутые врагами и предателями, изменой долгу и присяге, убийствами своих же братий, грабежами и насилиями запятнавшие свое высокое священное звание воина, - молим вас, опомнитесь!» (из Обращения Собора к армии и флоту от 24.8.1917 г., обнародовано 21.9.1917)

«Печальные вести доходят до Церковного Собора с разных мест земли русской. То и дело слышим об ограблениях церквей, монастырей, землевладельцев, а нередко и об убийствах служителей Божиих и мирных обывателей мирского звания […] Опомнитесь, православные христиане! стыдитесь хотя бы тех иноверцев, живущих на нашей земле …» (из Послания Собора 20.10. 1917 г.)

Никакого воздействия эти воззвания не оказали, ибо призывы к порядку раздались не накануне Февральского переворота, и не в его дни, а лишь после его осуществления, при этом правильность и законность самого переворота под вопрос не ставилась. С церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий, народ призывали к повиновению самозванной и незаконной власти Временного правительства, как власти законной и богоустановленной. Эти призывы, таким образом, косвенно способствовали формированию у народа положительного отношения к свержению династии Романовых, и парадоксальным образом узаконивали и оправдывали Февральскую революцию, хотя и обличали её последствия.

В обращениях говорились правильные слова о необходимости всемерно поддерживать фронт, строго соблюдать гражданскую и воинскую дисциплину, говорилось о необходимости сплочения всего общества вокруг правительства с целью доведения войны до победы. Однако, отстаивание рубежей России отождествлялось с защитой гражданских свобод и нового строя государственной жизни, а поражение на фронте – с возвратом к прежнему старому порядку. То есть в своих главных положениях обращения Церковной власти к народу носили вполне революционный характер, почему они никак и не могли воспрепятствовать развалу, который возник именно вследствие революции, а не вследствие «искажения» её «светлых» идеалов.

«Страна пошла по пути гибели», - говорилось в синодальном Послании от 12 июля 1917, а о том, когда она стала на этот путь и с чего всё началось - ни в одном послании, ни в одном определении мы не найдем ни слова. Взывая к бегущим с фронта  дезертирам и большевистским агитаторам, Собор в Послании от 21 сентября 1917 г. грозно обличал «забывших Бога и совесть, растлителей в воинах чистой веры, убийц их духа, разрушителей устоев, на которых доселе крепла и развивалась воинская мощь и сила» и предрекал: «Горе тому, кто соблазнит одного из малых сих (Мф. XVIII, 6), а вашим ядом отравлены целые полки; может быть на всю жизнь развращены у многих сердца», как будто серия Определений, принятых Синодом в начале марта 1917 г., не была типичным «соблазнением малых сих», не была тем ядом, которым были «отравлены целые полки; может быть на всю жизнь развращены у многих сердца»!! Страшным самообличением звучат слова из этого же Определения, обращенные к дезертирам и … к самому Синоду: «Придет пора, что преданный вами народ, прозревший, наученный великим страданием, поймет и жестоко осудит вас».

Все вышеизложенное позволяет сделать следующие выводы:

1) Российское духовенство спокойно и достаточно легко пошло на изменение монархического государственного строя, который согласно учению Церкви являлся единственным богоустановленным строем, почему и получал благословение и молитвенную поддержку Церкви.   Церковная власть, а за ней почти весь епископат и клир признали полное духовное равноправие этой власти с самозванной богопротивной демократической властью, за которую также стали возносить молитвы, по сути, солидаризуясь с сергианской формулой: «Всякая власть от Бога». Все наше духовенство за малыми исключениями пошло на нарушение предыдущей своей присяги на верноподданство Государю, по сути - на клятвопреступление. Личным примером нарушения присяги на верность Императору духовенство спровоцировало и остальных подданных Российской Империи на клятвопреступление. Утверждать это позволяет тот факт, что присяга на верноподданство Императору носила ярко выраженный религиозный характер, приносилась перед Крестом и евангелием, и духовенство в церемониях принятия присяги играло главную роль. Более того, согласно «Своду законов Российской империи» повиновение Царю воспринималось скорее как обязанность веры, нежели как гражданский долг. Поэтому мнение Синода о присяге было решающим: его достаточно легковесное отношение к присяге на верность Императору обусловило такое же отношение к ней и со стороны простых граждан.

Глубоко непорядочным было и то, что Церковная власть, объявившая Временное правительство властью «от Бога» и приведшая народ к присяге этому правительству, никак не стала защищать это «богоустановленное» правительство в момент его свержения большевиками. Повторился малый Февраль, а анафема большевикам, если и раздалась позднее, то по причине начатого ими наступления на Церковь, а не потому, что они восстали на «богоустановленную» власть и попрали присягу на верность ей. В Октябре российское духовенство действительно оказалось в весьма щекотливом положении: признавая все типы власти равноправными, «от Бога» данными, оно не могло найти убедительных аргументов, почему свержение власти Временного правительства большевиками - преступление, а свержение Царской власти Временным правительством - нет.

2) Причиной молчаливого одобрения февральского переворота и отступничества от Царя явилось усвоение ложного масонского учения о государственной власти и отход от Православного учения о Самодержавии как единственной богоустановленной форме правления и о Симфонии Царства и Церкви. Умами и сердцами владела ложная теория, будто Церковь выше Царства, власть Царя преходяща и относительна, а власть священства, первосвященника вечна, надмирна и абсолютна. Связь Царства и Церкви будто бы искусственная, опека Царя вредна для Церкви, сковывает её «свободу», напротив, демократическая власть, не вмешивающаяся в дела внутреннего управления Церкви, дающая ей свободу действий и тем самым являющая свою благосклонность к религии,  якобы является более благоприятной для церковного развития формой власти, чем Самодержавие.

При этом священнослужители, разорвав с той единственной формой власти, которая считала интересы Церкви своими, парадоксальным образом хотели, чтобы демократическое государство по-прежнему (как и в царской России) выполняло перед Церковью все политические, финансовые, правовые, охранительные и другие обязательства, продолжало признавать церковный календарь - государственным и т.д., то есть, чтобы всё было как при Царе, но без Царя. В отсутствие Православного Самодержца духовенство рассчитывало получить от светских властей увеличение своих прав, а также полное самоуправление во внутрицерковной жизни. Духовенство  требовало всех своих привычных привилегий и не хотело нести перед государством никаких обязанностей, забыв о неразрывной связи первых с последними. Такое положение дел было невозможно в принципе, и никакое государство будь оно хоть монархическим, хоть демократическим никогда ничего не даст в Церкви, не потребовав что-либо взамен. Вот только в случае Симфонии эти требования государства находят своё обоснование в богоустановленности Царской власти и потому не должны вызывать протеста, тогда как при безбожной, богопротивной или тем более богоборческой власти права и привилегии могут быть даны Церкви только под условием тайного или явного отступничества от Христа.

Разорвав с Царем, Церковь впоследствии так и не сумела найти достойного способа взаимодействия со сменившей Царя безбожной властью, то, настаивая на полном отделении Церкви от государства, на «аполитичности», то, наоборот, пытаясь наладить лже-симфонию с властями, доходя в этом отношении даже до признания богоборческой власти большевиков властью «от Бога» (обновленцы, Сергий). «Аполитичность» по своей сути означает невмешательство Церкви в ту политику обезбоживания и расцерковления народа, которую неизбежно проводит всякая светская власть, поэтому путь аполитичности есть путь скрытого отступничества от Христа. Образно говоря, «аполитичная» Церковь равнодушными глазами взирает на то, как безбожное государство развращает и растлевает своих подданных. На поверку «аполитичность» оказывается скрытой политикой - политикой одобрения и молчаливого признания всего того, что творит существующая в государстве власть.

Но и попытки наладить лже-симфонию со светским государством  по сергианской формуле «ваши радости - наши радости»  также ведет к отступничеству от Христа, только на этот раз уже не к тайному, а к явному, ибо Церковь открыто ставит себя на службу безбожной власти, степень антихристианства которой может, конечно, быть различной, но само антихристианство у неё обязательно присутствует. Поэтому Церковь не может быть аполитичной, она обязана елико возможно защищать богоустановленную власть Царя, признавая её радости своими и получая в ответ взаимное признание, и противодействовать всеми силами самозванной и богоборческой власти предтеч антихриста. Можно сказать и так, пресловутая формула «ваши радости - наши радости», работает только в монархическом государстве, во всех иных случаях она ведет к отречению от Христа.

3) Необходимо покончить с мифом о Патриаршестве, как якобы каноничном способе управления Церковью независимо от условий Ея существования. Патриаршество невозможно без Царя и вне православной монархической государственности, т.к. Патриаршество своим возникновением обязано исключительно покровительству Православных государей, Патриарх - это первый епископ при Царе, а не сам по себе. Невозможно, отвергнув Православное царство, этот источник внешнего церковного благополучия и благоустройства, пользоваться его плодом - Патриаршеством. Сама жизнь показала безплодность попыток возродить Патриаршество без Царя. Патриаршество не имеет оснований в канонах (хотя и не противоречит им) и в самом себе - оно есть следствие существования Церкви в рамках Православного Государства. Вне рамок такого государства Патриаршество превращается в фикцию или вырождается в свою противоположность - лже-патриаршество.

То, что сохранение формального патриаршества в отсутствие Царя-«Удерживающего» может быть безсмысленным, видно уже из истории восточных Церквей в период магометанского ига. Константинопольский Патриарх был сохранен врагами христианства - магометанами в качестве «ответственного» за всех христиан турецкой империи, или «первого епископа при султане». Централизованное патриаршее управление позволяло гонителям Церкви держать под контролем всю церковную жизнь и постоянно ее душить. В XX веке еще меньше пользы принесло такое патриаршество Русской Церкви, а также Церквам балканских стран. Идея управления Церковью «первым епископом» сразу же была взята на вооружение антихристианской властью большевиков и стала использоваться для разложения Церкви изнутри. Централизованное управление Церковью через одного человека упростило победившей богоборческой власти борьбу с Ней, т.к. все удары по Церкви эта власть могла сосредоточить на личности Патриарха. Он  стал мишенью, в которую большевики стали бить всегда, когда желали нанести удар по Церкви. В конце концов, власти удалось подобрать послушного «первого епископа», сделать из него лже-патриарха и уже его руками начать уничтожать Церковь, пользуясь страхом прочих иерархов и клириков, находившихся в плену мысли об обязательности единоличного возглавления и централизованного управления Церковью и боявшихся выступить против своего «первого епископа» как «каноничного главы». Можно прямо сказать, что преувеличенное внимание к вопросам управления, выпячивание этих вопросов в ущерб духовно-религиозным (что и создало перед революцией благоприятную почву для масонской агитации в Церкви против «цезарепапизма») не было изжито и после революции, почему и страх выйти из подчинения «первого епископа» и возглавляемого им «центрального управления» зачастую оказывался сильнее страха потерять духовную свободу во Христе.

В условиях разрушения Симфонии Церковь, не имеющего личного главы и централизованного управления, была бы, конечно, менее уязвима для репрессий со стороны светской власти, но для понимания этого требовалось ощущение Церкви именно как мистического Тела Христова, а не как земной организации с соответствующим бюрократическим аппаратом управления. Такого понимания в должной степени нет и до сих пор, почему февральско-сергианские рецидивы продолжают оставаться реальной угрозой для церковного организма.

4) Необходимо общецерковное покаяние в февральском грехе нашей иерархии, духовенства и мiрян. Без этого покаяния невозможно никакое возрождение России, в особенности же возстановление Престола православных Царей, ибо отступники от последнего Царя,  не будут иметь никакого нравственного права на Царя грядущего, поскольку ранее они уже отдали своего Помазанника на смерть и не покаялись.  Призвав к такому покаянию, Церковь продолжит линию I-го и II-го Всезарубежных Соборов, и довершит начатое ими дело.

(статья была подготовлена в виде доклада Архиерейскому Собору РосПЦ, проходившему в г. Славянске-на-Кубани в июне 2007 г.)