Морозный Туман

Страница из книги

Узникам сталинских лагерей посвящаю: и живым, и мёртвым
Д. Святотроицкий

От автора

Так уж сложилось в жизни, что дважды мне приходилось уничтожать эти записи. Годы просто так не проходят. Многое стёрлось из памяти и навсегда потерялось. Надо ли вспоминать и писать заново? Не могу сказать утвердительно. Сегодня не такие нравы, как прежде. Иная жизнь. И совсем другие запросы.  Я не ностальгирую. Боже, упаси! Пытаюсь констатировать факты, сравнивая дела и поступки людей. Ничего более.

В советское время лагерная тема редко «всплывала» на литературных просторах социалистического реализма. А если, когда и всплывала, то не долго плавала рядом с насквозь идейной печатью. Быстро «тонула» под взглядом ортодоксальной тяжести партидеологов Старой площади. В кукурузно-шестидесятых мелькнули произведения Солженицына, Шелеста… Ещё можно вспомнить пару-тройку известных и малоизвестных фамилий. И всё.  Затихло до времени. Да и писалось-то не так много на лагерную  тему. Кто зон не топтал и пайку не кушал, тому писать затруднительно. А кто зону топтал и пайкой не брезговал, у того память и душа перо не всегда принимали. Ещё боль от  обид не прошла. Ещё руки от кайла и лома дрожали. Не говоря уже о талантах. Писалось, конечно. Но писалось в стол. И реже писалось на Запад.

Во времена поздней перестройки и сразу за нею, появилось гораздо больше литературных «свидетельств», призывающих читателей окунуться в омуты сталинских или ежово-бериевских лагерей.  Довелось и мне той «воды» нахлебаться. Читал для сравнения. Много чего прочитал. Скажу откровенно. А вы уж сами судите. Кроме В. Т. Шаламова и Ю. Марголина, ну и «Одного дня Ивана Денисовича» А. И Солженицына,  всё остальное - брак или банальная информационная второсортица. «Архипелаг ГУЛАГ» (если брать по счёту большому, отметая предвзятость, обиду, запашок ангажированности и приёмы политики) тоже, увы - второсортица.

А вот «Колымские рассказы» Варлама Шаламова и «Путешествие в страну Зе – Ка» Юлия Марголина – вещи, во всех отношениях, ценные. Вернее – бесценные. С разным они наполнением. В разное время написаны.   Однако лагерная истина, а вместе с ней мир и страдания заключённого человека – одинаково-общие. И тот, и другой автор не погрешили перед Богом, людьми и историей. В этой праведности и вся соль заключается.
При чём тут  пишущий эти строки? Спросите вы. Есть некая связь и если угодно,  причастность. О ней поведаю ниже.

1 января 1980 года я очутился в Якутии. И не со случайной оказией или  длинным этапом, но и не совсем добровольно. Впрочем, речь не об этом. Климат, люди, горы, озёра, реки, горная тайга и ещё многое другое, меня поразили, заставили глубже дышать и шире раскрывать глаза. Сердце, мысли, душа сами потянулись к доселе неведанному.

В старательской артели, куда я сразу попал, работали бывшие уголовные рецидивисты. Тем артель от всех остальных и отличалась. Процентов девяносто пять, а то и больше, старателей имели за своими плечами по две, три и до семи судимостей. Некоторые из них отбывали срока с конца минувшей войны и позднее. Многое они рассказали.

С той самой артельской поры лагерная тема меня и захватила, и уже после не отпускала. Долго не отпускала. На протяжении десяти с лишним лет я мотался по Крайнему Северу, собирая скупые рассказы бывших сидельцев и боясь чего важного упустить, скрупулёзно и сразу же, записывал их на бумагу. Далеко не всегда и так быстро, как хотелось мне - собирателю,  «кололись» ветераны лагерных кайла и баланды. К тому времени их оставалось мало в посёлках. Можно сказать, оставались считанные единицы. На откровенность шли они неохотно. Только узрев мой пофиговый размах и чистосердечное любопытство, сдобренное вожделенными талонами на алкоголь,  развязывали старики языки. Я не оговорился. Выглядели они стариками.

Из носителей чисто уголовных статей не встретилось человека большого. В двух словах их описать невозможно. Разве что выделю общее. Низкого роста. Сложения хлипкого. Во взгляде нечто крысиное. Такие вот остались от тех людей впечатления. Исключения составляли бывшие власовцы и бандеровцы. Те казались повыше ростом и немного плотнее. И скрытнее. Из политических не встретилось ни одного человека.  С липовыми статьями два раза на глаза и они попадались. А по  настоящему и громкому делу - ни  одного. Что интересно, не ведая тогда о В. Т. Шаламове, я прошёлся его этапами и путями. Хотя, далеко и не всеми. Совпадения в жизни случаются. Как же без них. В моём же случае, совпадение заставляет задуматься.

За десять лет упорного собирательства насобиралось с сотню зэковских историй, рассказов и баек. Их достоверность местами сомнительна, но, в общем и целом, она подтверждается. Многое сходится и с Варламом Шаламовым, и с Юлием Марголиным, и с «Иваном Денисовичем» Солженицына. Свои умозаключения со счетов  тоже не сбрасываю. Десять лет опыта Крайних Северов зачастую стоят и всей человеческой жизни.
Смотря как жить.

Не вижу особого смысла анонсировать книжку полностью. В этом она не нуждается. Упомяну только о первом рассказе. Он называется - «Крик одинокой кедровки». Рассказ далеко не первый из мною услышанных. Однако поставил я его в начало совсем не случайно. Рассказчик - дядя Костя - так я его тогда называл, по пьяной лавочке замёрз в своей ветхой избушке в трёхстах шагах от моего зимовья. И узнал я об этом, спустя две недели. Похоронили его без музыки и отпеваний, как бродячую собаку или бича. Впрочем, тело усопшего и при жизни почёта не требовало. А уж после смерти и подавно. Да и не имелось в посёлке ни музыки, ни попа. После к нему на могилку приезжала сестра из Иркутска. Говорили ещё, что полы в его избушке лихие люди взломали.
Искали золото.

Звали «дядю Костю» - Шадриным Константином Ивановичем. Познакомился я с ним в конце декабря 1980 года на пробивке шурфов. Били мы шурфы  по острой старательской надобности на ручье Джабка, что примерно в десяти километрах от горной красавицы Юдомы, центральной базы артели и посёлка шахтёров. Наши артельские полигоны начинались  почти от  самого водораздела и тянулись дальше по узкому горному распадку километра на три или даже четыре, выпадая в широкую марь с небольшою речушкой и двумя лесистыми островами.

Дядя Костя жил в распадке отшельником. Его покосившаяся избушка сиротливо приютилась чуть ниже серпантина сильно разбитой горной дороги, едва не сползая в насквозь промёрзший ручей. Свой же балок мы поставили рядом с зарослями талька, сгустившегося у пологого подножия сопки, в полукилометре  от пылящей дороги. Сверху посмотришь – идиллия. Жаль не художник. Прямо хоть картину пиши. Если бы не эта дорога.

По ней, с утра и до вечера, громыхают «Белазы» с золотою рудой в кузовах. Они вывозят её со штольни на обогатительную фабрику. Несмотря на снежную зиму и крепкий якутский мороз колёса многотонных машин поднимают тучи белесой кварцевой пыли, медленно оседающей на узкий распадок и избушку отшельника.

На шурфовке меня поставили за старшого. Но недолго я бугровал. В один из дней приехал начальник участка и забрал всех шурфовщиков для аврала. Что-то там срочное случилось на базе. За сторожа в балке  остался один. А вечером познакомился с дядей Костей. Он пришёл ко мне в изрядном подпитии, с бутылкой мутно-красноватой   браги, вероятно настоянной на бруснике. Прямо с порога предложил выпить. Отказу не удивился. Щуплый и плохо одетый. Низкого роста. С узким и каким-то заострённым лицом, симпатию он не вызвал. От него ощутимо тянуло давней немытостью и застаревшей стариковской мочой. Воспалённые глазки постоянно слезились. Мелкие слезинки скатывались вниз по щекам, торя дорогу по редкой волосатой небритости.
Голосом и обличием дядя Костя здорово походил на скопца.

В первый раз откровенного разговора не получилось. Хотя и чувствовалась в нём потребность. Долгое одиночество искало выхода. Душа Константина просилась исповедать грехи и покаяться. Но в первый раз ничего не получилось. Уходя, он попросил немного продуктов. И очень обрадовался, когда их сполна получил. Я дал ему постного масла, гречки и риса. И в придачу, с четверть мешка, набросал мясных и рыбных консервов.
Разговорился дядя Костя лишь на следующий день1.

1 В авторском тексте  изменены прозвища, имена и фамилии. Но не везде. Оставлены без изменений жаргонные выражения и лагерный стиль устного изложения. (Далее все примечания автора – Д. С).