Память 13 ноября

Святой Иоанн Златоуст, светильник миру, учитель вселенной, столп и утверждение церкви, проповедник покаяния, происходил из Антиохии Сирийской и родился около 347 г. Родители его, Секунд и Анфуса, принадлежали к лучшему антиохийскому обществу и исповедовали христианскую веру. Секунд был воинским начальником и занимал почетную должность; но он не мог иметь влияния на воспитание сына, так как умер в то время, когда Иоанн был еще малолетним ребенком. Поэтому все заботы о воспитании Иоанна легли на матерь его, благочестивую Анфусу. Лишившись мужа в весьма юном возрасте (ей было тогда около двадцати лет), она не пожелала выйти замуж вторично, но всецело посвятила себя воспитанию сына. От нее-то малолетний Иоанн и получил первые уроки в христианских истинах и благочестии.

Утвердив сына в христианской вере, Анфуса отдала его софисту Ливанию и философу Андрагафию для изучения красноречия и философии[1]. Потом, когда Иоанну исполнилось восемнадцать лет, он, еще не просвещенный святым крещением, которое, по обычаям того времени, принималось в зрелом возрасте, был отправлен в Афины[2], для усовершенствования в красноречии и философии. Обучаясь здесь, Иоанн вскоре превзошел премудростью своих сверстников и многих философов, так как он изучил все греческие книги и науки, и сделался мудрым философом и красноречивым оратором.

В Афинах он имел в лице философа Анфимия весьма злобного противника себе. Последний, завидуя доброй славе Иоанна, злословил его, возбуждая против него ненависть в других. Но святой, при помощи Божией, посрамил своего противника и вместе с этим обратил многих ко Христу. Случилось это таким образом. Когда Анфимий в споре с Иоанном стал произносить хульные слова на Господа нашего Иисуса Христа, то на него внезапно напал нечистый дух и стал его мучить. Анфимий упал на землю, корчась и извиваясь всем телом и широко раскрывая рот, из которого текла пена. Видя это, все окружающие ужаснулись, и многие от страха убежали. Оставшиеся стали умолять Иоанна простить и исцелить бесноватого. Иоанн отвечал:

– Если он не покается и не уверует во Христа Бога, Которого хулил, то не исцелится.

Анфимий немедленно воскликнул:

– Исповедаю, что ни на небе, ни на земле, нет другого Бога, кроме Того, Которого исповедует Иоанн.

Когда он произносил сие, нечистый дух вышел из него, и Анфимий встал здоровым. Весь народ, видевший это чудо, взывал:

– Велик Бог христианский! Он один творит чудеса!

Святый Иоанн, запретив Анфимию хулить Сына Божия и научив его истинной вере, отослал его к епископу города Афин, и Анфимий принял от него со всем своим семейством святое крещение. Вместе с Анфимием уверовали и крестились также многие из почётных граждан. Узнав, что через посредство Иоанна совершилось сие обращение ко Христу эллинов, епископ решил поставить Иоанна в священный сан и удержать его в Афинах, чтобы после смерти самого епископа (так как он весьма уже состарился) Иоанн принял архиерейскую кафедру. Блаженный Иоанн, уразумев это, тайно удалился из Афин и пришел в свое отечество Антиохию.

Презирая пустую славу сего суетного мира и все мирские почести, он решил восприять смиренную иноческую жизнь и трудиться для Бога, облекшись в ангельский образ. К этому побуждал святого Иоанна и друг его Василий[3], уроженец той же Антиохии. Проводя детские годы вместе, они учились у одних и тех же учителей и питали сильную любовь друг к другу, так как сродны были по душе и отличались одинаковым характером. Сей Василий, первоначально сам облекшись в иноческий чин, советовал избрать иноческую жизнь и своему сверстнику – святому Иоанну.

Послушавшись доброго совета его, Иоанн пожелал немедленно удалиться в монастырь и сделаться иноком, но был удержан матерью. Последняя, узнав о намерении Иоанна, стала говорить ему со слезами:

«Чадо! Недолго меня радовала совместная жизнь с твоим отцом, со смертью которого, по Божественному изволению, наступило твое сиротство, а мое вдовство. Но никакое бедствие не могло принудить меня ко второму браку и к тому, чтобы ввести иного мужа в дом отца твоего. При Божией помощи, я терпеливо переносила несчастие вдовства, получая большую отраду и утешение от непрестанного созерцания твоего лица, похожего на лицо отца. При этом я не растратила имения отца твоего, но сохранила его целым для потребностей твоей жизни. Итак, умоляю тебя, чадо, не повергни меня во вторичное вдовство и снова не возбуждай твоим удалением утихшей во мне скорби об отце твоем, но дождись смерти моей, которой я день ото дня ожидаю. Когда ты похоронишь меня при костях отца твоего, тогда поступай, как пожелаешь. А теперь останься со мною и подожди немного, пока я еще жива».

Под влиянием таких просьб матери Иоанн решился до времени не уходить из дому; но, и оставшись дома, он переменил светлые одежды на убогие и стал вести отшельническую жизнь, проводя время в молитве и изучении слова Божия. В это время Иоанн сблизился с высоким по своей жизни епископом Антиохийским Мелетием, который убедил Иоанна поскорее принять крещение и, крестивши его, поставил церковным чтецом. В этой должности Иоанн пробыл три года. В сие время мать Иоанна скончалась. Похоронив ее, Иоанн немедленно раздал нуждающимся всё имущество, даровал свободу рабам и рабыням, а сам поселился в монастыре[4] и стал иноком, в больших трудах и подвигах работая для Господа день и ночь. Здесь он написал книги: «О священстве», «О душевном сокрушении», содержащие в себе много полезного, и «Послание к падшему монаху Феодору»[5].

Святой Иоанн имел от Бога дар учительства и благодать Святого Духа, что было открыто одному иноку, по имени Исихию, подвизавшемуся в том монастыре. Будучи стар годами и совершен в добродетелях, Исихий имел дар прозорливости. В одну ночь, когда он не спал и молился, он был восхищен умом и созерцал следующее видение. Два благолепных мужа, одетые в белые одежды и сияющие как солнце, сошедшие с неба, вошли к блаженному Иоанну, когда он стоял на молитве. Один из них держал исписанный свиток, а другой ключи. Увидав их, Иоанн смутился и поспешил поклониться им до земли. Между тем мужи, взяв Иоанна за руку, подняли его со словами:

– Уповай и не бойся!

Иоанн спросил их:

– Кто вы, господа мои?

Они немедленно ответили ему:

– Не бойся, муж желаний, новый Даниил, в которого, ради чистоты сердца, благоволил вселиться Дух Святой! Мы посланы к тебе Великим Учителем, Спасителем нашим Иисусом Христом.

Вслед за сими словами один из явившихся мужей протянул свою руку и подал Иоанну свиток, говоря:

– Возьми сей свиток из руки моей! Я Иоанн, возлежавший во время Тайной вечери на персях Господа и от Него почерпнувший Божественные откровения.[6] Господь дарует и тебе знание всей глубины премудрости, дабы ты напитал людей негибнущим брашном учения Христова и своими устами заградил уста еретиков и иудеев, произносящих хулы на Бога.

Другой же, протянув к Иоанну свою руку, подал ему ключи со словами:

– Возьми сии ключи, ибо я Петр, которому вверены ключи Царствия. Господь и тебе передает ключи святых церквей, дабы кого ты свяжешь, тот был связан, а кого разрешишь – разрешен.

Блаженный Иоанн снова преклонил свои колена и поклонился явившимся Апостолам со словами:

– Кто я, грешный и самый последний из всех людей, чтобы мне осмелиться взять на себя и нести столь великое и страшное служение?

Но явившиеся святые Апостолы снова взяли его за правую руку и поставили на ноги, говоря:

– Встань на твои ноги, мужайся, крепись и делай то, на что призывает тебя Господь наш Иисус Христос, для освящения и утверждения людей Его, ради спасения которых Он пролил Свою кровь. Поучай слову Божию; с дерзновением вспомни Господа, рекшего: «Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство» (Лк.12:32) [7]. Так и ты не бойся, ибо Христос Бог наш благоволит через тебя освятить многие души и привести их к познанию Его. За правду ты испытаешь многие бедствия и скорби, но перенеси их, как крепкий адамант[8], ибо таким путем наследуешь Царствие Божие.

Сказав сие, явившиеся мужи осенили Иоанна крестным знамением и, дав ему лобзание во имя Господа, удалились. Преподобный Исихий сказал о виденном им другим опытным в подвигах братиям, и они дивились и прославляли Бога, имеющего втайне подвизающихся рабов Своих. При этом Исихий запретил им рассказывать кому-либо о видении, чтобы не узнал о том Иоанн и не ушел от них, чтобы они не лишились таким образом сожительства со столь великим угодником Божиим.

Блаженный же Иоанн неленостно заботился о своем спасении, трудясь словом и делом; сам успешно подвизаясь, он располагал к подвигу других и побуждал ленивых, чтобы они стремились к небесному, умерщвляя свою плоть и порабощая ее духу. Богоугодно трудясь в монастыре, блаженный сотворил в сие время много чудес.

Один житель Антиохии, богатый и славного рода, сильно страдал головною болью, так что у него выпал правый глаз и висел на щеке. Раздав много имущества искусным врачам, он не получил от них облегчения. Тогда он, услыхав о святом Иоанне, пришел к нему в монастырь; приступив к святому, он обнял ноги его, лобызая их и прося у святого исцеления.

Святой Иоанн сказал ему:

– Такие болезни постигают людей за их грехи и маловерие. Итак, если ты веруешь всею душою, что Христос силен исцелить тебя, и отстанешь от своих грехов, то увидишь славу Божию.

Больной отвечал:

– Верую, отче, и сделаю всё, что ты повелишь мне.

Сказав сие, он ухватился за одежду блаженного Иоанна и возложил ее на свою голову и на больной глаз. Болезнь немедленно прекратилась, глаз принял надлежащее положение, и человек тот стал здоровым, как бы никогда и не болел; славя Бога, он возвратился домой.

Также и другой человек, по имени Архелай, старейшина города Антиохии, страдавший проказою на лице, пришел к святому Иоанну с просьбою об исцелении. Наставив его в истинах веры, Иоанн повелел ему омыть чело водою, которую пьёт братия в монастыре. Сделав это, больной очистился от проказы и, оставив мир, стал иноком.

Еще некто по имени Евклий, с детства слепой на правый глаз, пришел в тот монастырь, где находился блаженный Иоанн, и принял иноческий образ. Иоанн сказал ему:

– Бог да исцелит тебя, брат, и да просветит твои душевные и телесные очи.

Лишь только святой произнес сии слова, как внезапно прозрел слепой глаз Евклия и больной получил способность видеть ясно. Узрев сие чудо, братия удивлялись и говорили:

– Поистине Иоанн – раб Божий и в нем обитает Дух Святой.

Одна женщина, по имени Христина, будучи кровоточива, умоляла своего мужа отвести ее к святому Иоанну. Посадив жену на осла, муж отправился к монастырю и оставил ее пред монастырскими воротами, а сам вошел к святому и стал умолять его исцелить его жену от ее немощи. Святый Иоанн сказал тому человеку:

– Скажи своей жене, чтобы она изменила свой злой нрав и перестала быть жестокою в обращении с рабами, памятуя, что и она сотворена из одного брения с ними[9]. И пусть она позаботится о своей душе, раздавая милостыню нищим и не оставляя молитв. Также воздерживайтесь и сохраняйте себя чистыми в постные и святые дни, и Бог дарует жене твоей исцеление.

Удалившись, муж рассказал жене своей всё, что он слышал от святого. Последняя дала обет со всем усердием до последнего издыхания хранить всё повеленное. Муж возвратился к святому и сказал ему об обете жены. Святой же на это отвечал:

– Ступай с миром! Господь уже исцелил ее. Возвратясь к жене своей, муж нашел ее исцеленною, и они с радостию возвратились домой, прославляя Бога.

Случилось, что в то время недалеко от монастыря, где подвизался Иоанн, появился свирепый лев, который, рыская по дорогам, пожирал людей и скот. Много раз жители окрестных селений, собравшись, подстерегали зверя с оружием и стрелами, надеясь убить его, но всякий раз безуспешно. Выходя из дубравы, зверь нападал на людей с яростью и многих из них убивал насмерть, других ранил так, что они едва могли убежать, а некоторых живыми уносил в свое логовище и там пожирал. Придя к Иоанну, окрестные поселяне возвестили ему об этом и упрашивали его, чтобы он помог им своими молитвами. Иоанн дал просящим деревянный крест, повелевая водрузить его на том месте, откуда выходит зверь. Те так и сделали, и по прошествии нескольких дней заметили, что зверь не появляется. Тогда поселяне отправились ко кресту и увидали там труп льва. Избавленные от такого бедствия силою Креста, по молитвам святого Иоанна, они возрадовались и прославили угодника Божия.

Иоанн пробыл в том монастыре четыре года. Затем, желая большего уединения, он тайно удалился оттуда в пустыню, нашел там пещеру и пробыл в ней в течение двух лет, живя в одиночестве.

По прошествии двух лет, истомленный многотрудными подвигами и страдая от холода, Иоанн заболел, так что не мог уже заботиться о себе. Поэтому он вынужден был покинуть пустыню и возвратиться в Антиохию. Сие случилось по Божию смотрению и промышлению о Церкви, дабы таковой светильник не был сокрыт в пустыне, как бы под спудом, но светил всем. Господь попустил Иоанну впасть в недуг, выводя его таким путем от пребывания со зверями к сожительству с людьми, дабы он был полезен не только для себя, но и для других.

Когда блаженный Иоанн прибыл в Антиохию, святейший патриарх Мелетий принял его с радостью, дал ему помещение, повелел проживать с собою и в скором времени рукоположил его в сан диакона. В сем служении он прожил в течение шести лет, своею добродетельною жизнью и душеполезными писаниями украшая Церковь Божию. За время диаконства святым Иоанном написаны следующие сочинения: «Книга о девстве», «К молодой вдове» и о защите веры: «Слово о блаженном Вавиле, а также против Юлиана, и к язычникам»[10].

В это время необходимо было святому Мелетию отправиться в Константинополь для поставления в патриархи святого Григория Назианзина. Вскоре после прибытия туда святой Мелетий скончался о Господе. Услыхав о смерти своего патриарха, Иоанн снова оставил Антиохию и удалился в монастырь, в котором пребывал первоначально. Иноки обрадовались его возвращению, устроили духовное торжество, принимая от него обычное учение. Угождая Богу в безмолвии, Иоанн пробыл там три года.

Престол церкви Антиохийской занял Флавиан[11]. Когда он однажды ночью стоял на молитве, ему явился Ангел Господень и сказал:

– Завтра иди в монастырь, в котором пребывает угодник Божий Иоанн, приведи его оттуда в город и поставь во пресвитера, ибо он – избранный сосуд Божий, и Бог желает обратить через него многих к истинной вере.

В то же самое время Ангел явился и святому Иоанну, когда он, по обычаю своему, совершал в келье ночные молитвы, и повелел ему идти с Флавианом в город и принять от него посвящение. С наступлением дня патриарх пришел в монастырь; к нему навстречу вышли все иноки вместе с блаженным Иоанном; поклонившись, они получили от патриарха благословение, а затем с подобающим почётом ввели его в церковь. Совершив святую Литургию и причастив всех Божественных Таин, патриарх преподал мир братии и, взяв с собою Иоанна, удалился в город. Иноки неутешно рыдали, разлучаясь со святым угодником Божиим.

На другой день, утром, совершено было посвящение Иоанна в пресвитера; когда патриарх возложил свою руку на главу его, внезапно появился белый, сияющий голубь, который летал над головою святого Иоанна. Патриарх Флавиан и все находившиеся в храме ужаснулись и долго дивились. Слух об этом чуде прошел по всей Антиохии, Сирии[12] и окрестным городам, и все слышавшие говорили:

– Что такое будет Иоанн? Ибо вот, с самого начала явилась над ним слава Господня!

В сане пресвитера Иоанн еще с большею ревностью заботился о спасении душ человеческих. Раз или два в неделю, а иногда даже каждый день он поучал народ в церкви, с амвона произнося проповеди. Случилось, что, сказав поучение в одной церкви, он шёл, усталый, в соборный храм, где служил епископ, а тот во исполнение общего желания поручил ему снова говорить поучение. Во время своего пресвитерства святой Иоанн произнес множество проповедей, из которых некоторые дошли до нас. При этом он с высоты церковного амвона с усердием занимался изъяснением Священного Писания. Он составил весьма душеполезные толкования на многие книги Ветхого Завета, на Евангелия от Матфея и Иоанна, на книгу Деяний Апостольских; особенно же любил он послания Апостола языков Павла и многие из них в своих беседах изъяснил народу.

Свои проповеди святой Иоанн Златоуст часто говорил изустно, чему весьма удивлялись все жители Антиохии, восхваляя блаженного, так как до сего времени никто не проповедовал Слово Божие без книги или без тетради: первым таким проповедником был среди них Иоанн. Его поучения были исполнены такой силы, что все слушавшие не могли вдоволь насладиться ими. Вот почему многие скорописцы записывали на хартиях[13] проповеди Иоанна и, переписывая, передавали их другим. Его поучения читались за трапезами и на площадях, и слушатели поучались изустно словам его, как Псалтири. Иоанн был таким сладкоглаголивым оратором и любезным для всех учителем, что в городе не было ни одного, кто не желал бы слушать его бесед, и, когда узнавали, что Иоанн желает беседовать, все с радостью стекались в церковь. Городские правители и судьи оставляли свои занятия, купцы – свою торговлю, ремесленники – свои дела и поспешно шли слушать учение Иоанна, заботясь о том, чтобы не пропустить ни одного слова, исходящего из уст его. Все считали за великую потерю, когда не удавалось им слышать сладких речей Иоанна. Вот почему ему присвоили различные похвальные наименования. Одни звали его «Божии и Христовы уста», другие – «сладкоглаголивым», а третьи – «медоточивым».

Случалось, что блаженный, в особенности в начале своего пресвитерства, говорил проповеди, которые по своему содержанию были не всегда понятны для малообразованных слушателей. Однажды некая женщина, слушая и не понимая сказанного, возвысила голос среди народа и сказала Иоанну:

– Духовный учитель, а лучше назову – Иоанн Златоуст, колодезь святого твоего учения глубок, а вервия ума нашего коротки и не могут достичь глубины его.

Тогда многие из народа сказали:

– Сам Бог устами женщины дал сие наименование Иоанну; пусть же он с сего времени называется Златоустый.

Действительно, с того времени и доселе Церковь сохранила это наименование за Иоанном.

Рассудив, что неудобно говорить народу хитросплетенные поучения, святой Иоанн с тех пор старался украшать свою беседу не изощренным красноречием, но простыми и нравоучительными словами, дабы и простейший слушатель уразумел и получил пользу. Поучая жителей Антиохии вере и жизни христианской, святой Иоанн Златоуст являлся, вместе с тем, утешителем своих сограждан во время общественных бедствий.

В Антиохии вследствие наложения подати, тяжкой для бедных жителей города, произошло народное возмущение. Разъяренная чернь сбросила стоявшие в городе статуи императора и членов его семьи и разбила их в куски. Но вскоре ужас и отчаяние заступили место неистовой ярости. Антиохийцы стали ждать проявления царского гнева на возмутившихся. Снисходя к просьбам народа, благочестивый святитель антиохийский Флавиан отправился к императору ходатайствовать за провинившийся город; святого же Иоанна он оставил в городе утешать и врачевать страждущие души. Наступил Великий пост, который был для антиохийцев поистине временем покаяния и скорби. Ежедневно светильник Божий Иоанн входил на церковный амвон и обращался к народу с сильным словом утешения и назидания. Он то поддерживал в народе твердость и мужество, то оживлял его надежды на милость императора, то возбуждал в нем упование на будущую жизнь. Вместе с этим, он обличал пороки своих сограждан: скупость богатых, любостяжание, распутство, лицемерие, жестокость и суеверие, говорил, что сими пороками антиохийцы навлекли на город такое несчастие, и убеждал их исправиться. Никогда, быть может, Великий пост не соблюдался с такою строгостью, не проводился с таким покаянным чувством, охватившим всех жителей. Народ шел толпами в церковь и с жадностью слушал речи Златоустого, находя в них облегчение своей скорби. Между тем святой Флавиан явился к императору с защитительной речью и христианский император простил оскорбителей высочайшей власти. Весть о помиловании была привезена Флавианом к самому дню Пасхи. В первый же день праздника святой Иоанн объявил народу благую весть и в заключение сказал:

– Радуйтесь радостью духовною, благодарите Бога не только за прекращение бедствий, но и за то, что Он послал их.

Говоря так, святой Иоанн имел в виду значение прекратившихся бедствий для возбуждения в антиохийцах покаянного чувства и пробуждения духовной жизни.

Угодник Божий был сильным мужем не только в слове, но и в деле. Силою Христовою он творил чудеса, исцеляя недужных. Вот некоторые из чудотворений святого.

Некая женщина, по имени Евклия, имела единственного сына, который заболел горячкою и уже был при смерти. Придя к святому, Евклия умоляла его, дабы он исцелил больного. Иоанн, взяв воды, трижды сотворил над нею знамение святого Креста, во имя святой Троицы, и покропил больного. Горячка немедленно прекратилась и, встав здоровым, больной поклонился святому.

Начальником крепости в Антиохии был один последователь Маркионитской ереси[14], причинявший много зла благочестивым. Жена его подверглась лютому недугу, который не могло искоренить никакое врачевство. Когда жесточайшая болезнь усиливалась день ото дня, начальник крепости призвал в свой дом еретиков, упрашивая их помочь жене его. Еретики безпрестанно по три дня и более молились за больную с большим усердием, но не имели успеха. Тогда жена сказала мужу:

– Я слышала про некоего пресвитера, по имени Иоанна, проживающего у епископа Флавиана, что он ученик Христов, и если он чего попросит у Бога, то Бог подаст ему. Умоляю тебя, отведи меня к нему, дабы он помолился о моем выздоровлении, ибо я слышала, что он творит много чудес. Маркиониты же мне нисколько не помогают, и из сего ясно видно нечестие их. Ведь если бы у них была правая вера, то Бог услышал бы их молитву.

Муж послушался жены и отправился вместе с нею к Православной Церкви. Но, будучи еретиком, не осмелился внести ее внутрь, а положил пред церковными дверями и послал к епископу Флавиану и к пресвитеру Иоанну, прося их помолиться Господу Иисусу Христу о здравии жестоко болящей его жены. Епископ, выйдя к ним вместе с Иоанном, сказал:

– Если вы отречетесь от своей ереси и присоединитесь к святой Соборной Апостольской Церкви, то получите от Христа Бога исцеление.

Когда они сие сделали, Иоанн повелел принести воды и попросил Флавиана сотворить на воде крестное знамение. Флавиан исполнил просьбу святого. Иоанн приказал облить сею водою болящую, и та немедленно встала здоровою, прославляя Бога. После этого дивного чуда начальник крепости вместе со своею женой присоединился к святой Церкви. По поводу этого присоединения была великая радость среди православных; еретики же весьма смутились и гневались на Иоанна, повсюду распространяя хулы и клеветы на него и утверждая, будто он волхв и чародей. Но Бог вскоре заградил уста их, наведя на них жестокую казнь. Случилось это таким образом.

Во время происшедшего в Антиохии великого землетрясения обрушился храм, в котором еретики имели свои собрания; под развалинами храма погибло их великое множество. Из православных же во время этого землетрясения никто не погиб. Видя это, не только оставшиеся в живых еретики, но и язычники познали силу Христову и, наставляемые святым Иоанном, обращались к истинному Богу.

По смерти Константинопольского патриарха Нектария[15], преемника Григория Назианзина, долго не могли найти такого человека, который был бы достоин патриаршего престола. Тогда сообщили императору Аркадию об Иоанне (ибо слава о нем распространилась повсюду). Царь тотчас же послал к Флавиану грамоту с повелением отпустить святого в Константинополь. Народ Антиохийский, узнав об этом и пламенея любовью к Иоанну, собрался к церкви. Не желая лишиться своего учителя, народ сопротивлялся послам царским, не внимал увещаниям своего патриарха и не допускал увезти Иоанна; да и сам угодник Божий не желал ехать в Константинополь, по своему смирению решивши, что он не достоин патриаршего сана. Узнав о сем, царь изумился и еще сильнее захотел видеть Иоанна на патриаршем престоле. Он приказал областеначальнику Востока Астерию тайно увезти Иоанна из Антиохии, что и было исполнено.

Когда Иоанн приближался к Константинополю, то ему навстречу вышел весь город, со множеством посланных царем вельмож. Царь, вместе с Освященным собором иерархов и народом, встретил святого Иоанна с честью, и все радовались возведению на патриарший престол сего светильника Церкви.

Не радовался только Александрийский патриарх Феофил[16] со своими единомышленниками. Он завидовал славе Иоанна и, ненавидя его, помышлял возвести на патриарший престол своего подвластного пресвитера Исидора. Но это не помешало созванию собора, по постановлению которого святой Иоанн был избран на патриаршество.

Блаженный возведен был на патриарший престол 26 февраля 398 года. Царь, а за ним все князья и вельможи пришли к Иоанну, желая получить от новопоставленного патриарха благословение. Сотворив молитву о царе и народе и благословив всех, Иоанн отверз свои богоглаголивые уста и предложил душеполезное поучение, в котором наставлял царя неотступно пребывать в православии, отвращаться еретиков, часто ходить в церковь, быть справедливым и милостивым. Он говорил:

– Да знает твое благочестие, что я не побоюсь, когда явится потребность, говорить наставления и обличения для пользы души твоей, подобно тому, как пророк Нафан не боялся обличать согрешения царя Давида[17].

Иоанн наставлял также всех духовных и мирских правителей и их подчиненных честно исполнять свой долг. Его учительным словом услаждались все слушающие. Когда Иоанн беседовал со своею паствою, в народе оказался один бесноватый, который в припадке бросился на землю и завопил ужасным голосом, так что все бывшие в церкви пришли в ужас. Блаженный Иоанн повелел привести его к себе, сотворил над ним крестное знамение и, изгнав нечистого духа, возвратил бесноватому здравие. Увидав сие, царь и весь народ возрадовались и прославили Бога, даровавшего им столь великого светильника – врача душевного и телесного.

Приняв церковное управление, святейший патриарх Иоанн стал ревностно пасти словесное стадо Христово, искореняя в людях всякого звания (а в особенности среди клириков) худые обычаи, истребляя нечистоту, зависть, неправду и всякое небогоугодное дело. Вместе с этим он насаждал чистоту нравов, любовь, справедливость, милосердие, вкоренял в сердца добродетели и своими златоглаголивыми устами наставлял всех в благочестии. Нравственные пороки глубоко оскорбляли святого Иоанна, но искреннее раскаяние заставляло его всё прощать.

Однажды, пред самою Пасхою, Иоанн был опечален недостойным поведением народа, который он так любил и о душевном благе которого так заботился. В среду на Страстной неделе поднялась грозная буря. Испуганный народ устремился в храмы, прибегая к Божию милосердию; начались общественные молитвы и крестные ходы. Бедствие миновало, и уже в Страстную пятницу и субботу народ, забыв о посещении Божием, предался веселым зрелищам в цирке и в театре. Возмущенный до глубины души, святой пастырь в первый день Пасхи обратился к неблагодарной пастве с знаменитым словом «Против зрелищ». «Можно ли снести? Можно ли стерпеть? Вам самим жалуюсь на вас», – так начал блаженный святитель это слово. Ясно и вразумительно изобразил он гибельные действия театра на нравственность и грозил виновным отлучением. Убежденное слово святого проповедника произвело сильное впечатление на народ, любивший его, и вызвало искреннее раскаяние.

Не только в Константинополе, но и во всех окрестных городах и селениях святой угодник Божий имел большое попечение о спасении душ человеческих. Он посылал из числа своих клириков опытных, богобоязненных мужей утверждать Православие проповедью слова Божия, истреблять нечестие и ересь и направлять заблудших на путь спасения. Он до основания разорил идольские храмы, стоявшие в течение многих веков в Финикии[18]. Мудро обратил он к православной вере Кельтский народ[19], зараженный арианством, повелев избранным для того пресвитерам и диаконам обучиться кельтскому языку и отправив их к кельтам проповедовать благочестие на их природном наречии. Таким же образом Иоанн просветил скифов[20], живших по Дунаю. Он изгнал из стран восточных маркионитскую ересь и озарил светом истинного учения весь мир.

В особенности Иоанн имел попечение о немощных и убогих, питая алчущих, одевая нагих, промышляя о сиротах и вдовах. Для спокойствия больных и странников, не имущих где приклонить голову, он устроил множество больниц, снабжал больных всем необходимым, приставил слуг и врачей и поручил двоим богобоязненным иереям заботиться о них. В то же время сам он прилежно заботился о церковном управлении, с любовью утверждая добрых и наказывая и обличая злых.

Во время патриаршества святого Иоанна Златоустого в Константинополе оставалось еще много последователей арианской ереси, которые невозбранно исповедовали свою веру и совершали свои богослужения. Блаженный помышлял о том, каким бы способом очистить город от сей ереси, и, улучивши удобный случай, сказал царю:

– Царь благочестивый! Если бы кто вложил в твою корону, наряду с находящимися в ней драгоценными камнями, простой камень, тёмный и нечистый, то не обесчестил ли бы он всей короны?

Царь ответил:

– Да, так.

Иоанн продолжал:

– Так обесчещен и сей город, который, будучи православным, имеет еще в числе своих жителей неверных ариан. И подобно тому, как прогневался бы ты, царь, за безчестие твоей короны, так Всемогущий Бог гневается за сей город, оскверненный арианскою ересью. Итак, тебе следует или привести еретиков к единству веры, или же изгнать их из города.

Выслушав слова Иоанна, царь приказал немедленно привести к себе всех вождей арианских и повелел им в присутствии патриарха высказать свое исповедание веры. Они же стали говорить слова, исполненные нечестия и хулы на Господа нашего Иисуса Христа. Тогда царь приказал изгнать их из города.

По прошествии некоторого времени ариане, имея помощников и ходатаев из числа служащих в царском дворце, людей сановитых, снова стали в воскресные дни входить в город, подходя к своему соборному дому с еретическими песнопениями, которыми они хулили Пресвятую Троицу. Узнав о сем, святейший патриарх Иоанн, боясь, чтобы кто-нибудь из простого народа не стал участвовать в тех общественных арианских молениях, повелел своему клиру ходить по городу в священных облачениях с песнопениями во славу Пресвятой Троицы, составленными против арианских хульных песней. Для этих ходов были устроены серебряные кресты на древках, которые торжественно носились по городу вместе со святыми иконами в преднесении зажженных свечей. Так возникли впервые крестные ходы. Торжественные крестные ходы православных отвлекали народ от арианских общественных молений, устраиваемых ими на площадях. Разгневанные этим, ариане во время одного из таких ходов напали на православных и устроили побоище. В этом побоище несколько человек с той и другой стороны пало мертвыми, а царскому евнуху Врисону, находившемуся среди православных, пробили камнем голову. Узнав об этом, царь весьма разгневался на ариан и запретил им совершать свои общественные моления и входить в город. Таким образом, еретическое злохуление окончательно было изгнано из царствующего града.

В Константинополе жил некий воевода, варвар родом, по имени Гайна, храбрый в войнах и пользовавшийся благоволением царя, но в то же время разделявший еретические мысли Ария. Он усердно просил царя дать арианам в городе какую-нибудь церковь. Царь не знал, что отвечать ему, ибо не желал оскорбить его отказом, так как боялся, чтобы Гайна, человек злонравный и свирепый, не возбудил какого-либо возмущения в греческом царстве. Поэтому царь сообщил о просьбе Гайны святому патриарху Иоанну.

Иоанн сказал царю:

– Позови меня к себе в то время, когда Гайна будет просить себе храм, и я буду отвечать за тебя.

И вот, на другой день, когда патриарх был призван в царские палаты и сидел с царем, Гайна стал просить у царя храм в Константинополе для арианского общества. Он просил это как должное воздаяние за понесенные им во время войн труды и проявленную храбрость.

Великий Иоанн заметил ему:

– Если ты, Гайна, хочешь молиться в церкви, то войди, в какую захочешь, и молись, ведь для тебя открыты все церкви в городе.

Гайна сказал на это:

– Но я другого исповедания; вот почему я желаю вместе с моими единомышленниками иметь отдельный Божественный храм в городе и умоляю царя исполнить мою просьбу. Я понес много трудов, воюя за греческое царство, проливал свою кровь и полагал за царя душу.

Иоанн отвечал:

– За свои труды ты получил воздаяние: большой почет у царя, славу, сан и подарки. Тебе следует поразмыслить, чем ты был прежде и что ты теперь. Как раньше ты был нищим и безславным, и как ныне ты обогатился и прославился; в каком чине находился ты, проживая на той стороне Дуная, и в каком теперь. Тогда ты был одним из простых и бедных поселян, одевался в убогие одежды и имел для пропитания один хлеб с водою, а ныне ты уважаемый и прославляемый воевода, облечен многоценными одеждами, имеешь много золота и серебра, безчисленные имения – и всем этим ты владеешь благодаря царю. Вот какую награду восприял ты за свои труды!

Будь благодарен и продолжай верно служить греческому царству, а наград Божественных за служение мирское – не проси.

Пристыженный сими речами, Гайна замолчал и больше уже не просил о храме. Царь удивлялся премудрости Иоанна, который немногими словами мог заградить уста дерзкого и исполненного необузданной свирепости варвара.

По прошествии года Гайна отложился от царя и, собрав многочисленное войско, пошел войною на Константинополь. Царь, не желая проливать кровь, упросил святого Иоанна выйти к нему и усмирить его кроткими речами. Иоанн, хотя и помнил, что он прогневал Гайну, запретив ему иметь в городе сходбище арианское, тем не менее, будучи готов за овец положить свою душу, пошел к гордому варвару. Бог помог рабу Своему, и Иоанн своими речами усмирил зверообразного человека, из волка обратил его в овцу и, примирив его с царем, возвратился.

После этого зимою святой Иоанн, несмотря на нездоровье, отправился в Малую Азию для устроения церковных дел. Там многие епископы продавали священство, беря деньги за хиротонию[21]; таким был, например, Антоний, митрополит Ефесский[22]. Святой Иоанн низложил в Малой Азии многих виновных в симонии[23] епископов и лишил должностей как тех, кто поставлял за деньги, так и тех, кого поставляли. Вместо них он назначил более достойных. Установивши порядок в Малой Азии, св. Иоанн возвратился в Константинополь.

Живя среди мира в столь высоком сане, блаженный тем не менее никогда не оставлял своих первых иноческих подвигов, но свободное от церковных дел время проводил или на молитве, или за чтением Божественных книг, затворившись в своей уединенной келлии. Соблюдая всегда строгий пост и воздержание во всем, он вкушал только ячменный хлеб и воду; спал весьма мало, да и то не на одре, но стоя. На пиры и угощения он никуда не ходил. Весь свой ум он посвятил уразумению Божественного Писания, продолжая заниматься составлением изъяснений на послания святого Апостола Павла, икону которого имел в своей келье: в это время изъяснял он народу послание Апостола языков к Колоссянам, а несколько позднее – к Филиппийцам, Солунянам и Евреям.

Во время писания толкований на эти послания у святого Иоанна явилось такое недоумение:

– Кто знает, угодно ли сие Богу? Уразумел ли я силу сего Святого Писания или нет?

И он стал молиться Богу, дабы Он возвестил ему о том. Бог услышал молитву Своего раба и подал ему следующее знамение. Однажды ночью, затворившись в келье, святой Иоанн при зажженной свече писал толкование; в это время, прислуживавший ему Прокл, по просьбе некоего человека, умолявшего о помощи, хотел войти к патриарху; но предварительно Прокл посмотрел в дверную скважину, чтобы узнать, что делает патриарх. Он увидел его сидящим и пишущим, а какой-то старый почтенный человек, стоя сзади него, наклонился к уху патриарха и тихо ему говорил. Сей человек во всем был подобен изображению святого Павла на иконе, висевшей пред Иоанном на стене его келлии. Прокл стал ждать, пока не удалится этот человек. Но когда наступило время звона к утрене, человек этот стал невидим. То же наблюдал Прокл и в течение двух следующих ночей. Наконец он осмелился спросить самого патриарха:

– Владыка, кто ночью беседует с тобою?

Иоанн отвечал:

– У меня не было никого.

Тогда Прокл подробно рассказал ему, как он в скважину видел старого почтенного человека, который шептал патриарху на ухо, когда тот писал; при этом Прокл описал вид и лицо того, кто являлся. Слушая речи Прокла, Иоанн недоумевал. Между тем Прокл, взглянув на изображение Апостола Павла на иконе, сказал:

– Тот, кого я видел, был похож на изображенного на сей иконе.

Тут Иоанн понял, что Прокл видел самого святого Апостола Павла, и удостоверился, что труд его угоден Господу. Он пал на землю и долго молился, благодаря Бога. С того времени он восприял большее усердие и ревность к писанию Божественных книг, которые он оставил после себя Церкви, как многоценное сокровище[24].

Иоанн – великий учитель всего мира – без всякого колебания обличал несправедливости, защищал обиженных, а царя и царицу убеждал никого не обижать, но поступать по справедливости. Вельможам и людям высокого сана, расхищающим чужое имущество и огорчающим бедных, он угрожал судом Божиим. За это против него стали враждовать многие мирские властители. Осуждаемые своею совестью, но не желая отрешиться от своих пороков, они гневались на Иоанна. Сердце их окаменело, им тяжело было слушать слова святого, – и вот они затаили в себе злобу на него. Ненавистники старались всячески очернить святого, рассказывая, что патриарх в своих проповедях в церкви не поучает, но оскорбляет и обвиняет царя и царицу и все власти. К тому же его называли еще немилосердным по следующей причине.

В царском дворце находился некий евнух, по имени Евтропий, начальник царских постельников. Он сумел вкрасться в доверие к царю и сделался его любимцем. Преследуя своих врагов, он уговорил царя издать закон, которым бы уничтожался один древний обычай, состоявший в следующем. Люди, чем-нибудь нарушившие гражданский закон и присужденные к смерти, укрывались в церкви, как некогда у Израильтян в города убежища[25], и в церквах спасались от смертной казни. Уничтожение этого обычая было весьма прискорбно для святого Иоанна Златоустого, и он, считая сие дело насилием над Церковью, обличал Евтропия, обвиняя его в жестокости и попрании церковных установлений. Спустя немного времени сам Евтропий впал в яму, которую он выкопал для других, и закололся тем самым мечом, который наточил для других. По случаю какого-то важного проступка царь весьма разгневался на него, и Евтропий был приговорен к смертной казни. Тогда Евтропий убежал в церковь и скрылся в алтаре под престолом. Блаженный же Иоанн восседал на амвоне, откуда он обыкновенно поучал народ, направил, как весьма строгий ревнитель, обличительное слово на Евтропия; он говорил, что было бы справедливо, если бы новоустановленный несправедливый закон испытал на себе тот самый человек, который изобрел и установил его. Враги Иоанна, подхватив сие слово, стали порицать святого, укоряя его в немилосердии. Таким образом, мало-помалу они раздражали сердца многих людей и возбуждали в них гнев на Иоанна[26].

Среди недовольных святым угодником Божиим находилось немало и клириков, живших порочно, так как он изобличал их лукавые дела и отлучал иных от Церкви; особенно же они были раздражены поступком некоего диакона Серапиона. Последний, благоверно служа при патриархе и живя благочестиво, однажды в присутствии всех клириков сказал святому:

– Владыка, ты не исправишь сих, если не разгонишь всех их одним жезлом.

На эти слова его многие разгневались и стали дурно говорить в народе о святом патриархе, возводя хулы на того, который был достоин всяких похвал. Недовольство и вражда против святого Иоанна проявлялись и в высшем духовенстве. К числу недовольных святым Иоанном епископов принадлежал некто Севириан, митрополит Гевальский[27]. Сначала он пользовался любовью Иоанна, который, отправляясь в Малую Азию для устройства тамошних церковных дел, поручил ему управление своею паствою. Управляя во время отсутствия угодника Божия Константинопольскою церковью, Севириан постарался возбудить против него неудовольствие и происками вошел в милость при царском дворе, надеясь таким образом занять место Златоустого. Вместе с этим он превысил свою власть и допустил в управлении некоторые безпорядки. Возвратившись, св. Иоанн сразу понял всю низость и коварство Севириана и за сделанные им безпорядки хотел удалить его из столицы. Но за Севириана вступилась императрица Евдоксия и, по просьбе ее, Иоанн искренно примирился с ним и простил его. Севириан же остался в душе таким же, каким был прежде и втайне продолжал питать злобу против Златоустого. Святой знал про окружавшую его злобу, но не обращал на нее внимания, ибо чем больше его хулили, тем сильнее процветала слава его; он стал известным даже в отдаленных странах, и многие приходили издалека, желая видеть святого и слушать его учение.

При такой славе Златоустого злоба всех врагов его была бы для него не опасна, если бы в числе враждовавших на святого не находилась сама царица Евдоксия. Это был самый опасный и самый упорный враг святого угодника Божия, ненавидевший его всею душою своею. Все речи Иоанна о сребролюбцах и расхищающих чужое, которые он обращал ко всем вообще, царица относила к себе и думала, что Иоанн ее одну обличает и оскорбляет; ибо она была весьма сребролюбива и одержима ненасытной жадностью к золоту, которое она насильственно отнимала у многих. Гневаясь на блаженного угодника Божия, царица начала помышлять о том, каким бы образом низложить его с патриаршества.

В то время в Константинополе находился один знатный муж, по имени Феодорик, владевший большим богатством. Завидуя ему и желая присвоить себе его имущество, царица искала обвинений против него, но не находила, потому что Феодорик был человек достойный и честный. Не имея возможности причинить ему насилия, царица изобрела хитрость. Она призвала Феодорика к себе и сказала ему:

– Ты знаешь, сколь большую убыль постоянно терпит царское имущество, как много раздается золота охраняющему царство войску и как безчисленны те, которые ежедневно кормятся от царских сокровищ. Вот почему в настоящее время казна наша несколько истощилась. Итак, дай взаймы в царские сокровищницы часть твоего имущества, этим ты приобретешь у нас расположение; со временем же получишь то, что отдашь ныне.

Феодорик понял, что царица хочет воспользоваться его имуществом не для пополнения царской казны, а для удовлетворения своего ненасытного сребролюбия. Поэтому он отправился к блаженному Иоанну, сообщил ему об этом намерении царицы и слезно умолял святого оказать ему свою помощь и содействие. Иоанн немедленно послал царице письмо, увещевая ее добрыми и кроткими словами не причинять обиды Феодорику. Царица, хотя и гневалась на патриарха, но в тот раз поступила согласно его желанию; она устыдилась премудрых его речей и дала обещание не причинять Феодорику никакого зла. После этого Феодорик, внимая златоглаголивым устам святого, поучавшим о милостыне и советовавшим не на земле скрывать сокровище, где его может отнять рука завистливых, но на небе, где никто не будет ни завидовать, ни отнимать, решил отдать свое богатство Царю Небесному. Оставив себе небольшую часть имущества для прокормления семьи, всё прочее большое состояние свое он пожертвовал в церковную странноприимницу для пропитания странников, бедных и больных. Услыхав о сем, царица весьма разгневалась и послала сказать блаженному Иоанну:

– Святый патриарх! Я, по твоему совету, ничего не взяла у патриция Феодорика для потребностей нашего царства, а ты похитил его имущество для собственного обогащения! Не приличнее ли было бы это имущество взять нам, а не тебе, так как Феодорик обогатился на царской службе. Почему ты не стал подражать нам? Как мы ничего не взяли у Феодорика, так и тебе не следовало брать его имений.

На сии слова Иоанн написал царице следующее:

– Я думаю, для тебя не тайна, что если бы я желал богатства, то ничто не воспрепятствовало бы мне иметь его. Ибо я имел благородных, сановитых и богатых родителей. Но я добровольно отказался от богатства. Ты утверждаешь, что имущество Феодорика я взял для своего обогащения. Но знай, что Феодорик мне ничего не дал; да если бы и давал, то я не взял бы у него. Свое богатство он отдал Христу, раздавая милостыню нищим и убогим. И он хорошо поступил, ибо от Христа сторицею восприимет в грядущем веке. Я желал бы, чтобы и ты, подражая Феодорику, скрывала твои имения на небеси, дабы, когда ты обнищаешь, была принята в вечные обители. Если же ты замышляешь отнять у Христа то, что отдал ему Феодорик, то что нам до того? Ибо, как увидишь сама, ты оскорбишь не нас, а Самого Христа.

Прочитав сие письмо Иоанна, царица еще сильнее разгневалась и стала искать случая отмстить святому.

В то время в Константинополь прибыла из Александрии одна вдова, по имени Каллитропа, по следующему делу. Когда в Александрии областеначальником был Павликий, имевший сан Августа[28], некоторые завистливые люди донесли ему, будто Каллитропа имеет много золота. Павликий же был весьма златолюбив. Ложно обвинив Каллитропу, он повелел взять вдову и вынуждал ее заплатить ему пятьсот золотых монет. Не имея таких денег, вдова отдала под заклад соседям всё, что у нее было, и, с трудом набравши пятьсот золотых монет, вручила их областеначальнику. Скоро Павликий за свои несправедливые дела был лишен сана и отправлен в Константинополь на допрос; туда же отправилась за ним и бедная вдова. Пришедши к царю, она пала пред ним со слезами и воплем, жалуясь на Павликия, что он насильственно взял у нее пятьсот монет золота. Царь приказал Константинопольскому градоначальнику произвести по этому делу расследование. Но градоначальник, держа сторону Павликия, оправдал его, а вдову отпустил ни с чем. Еще более оскорбленная этим, вдова прибегла к царице и, рассказав ей свою беду, просила у нее милости и помощи. Златолюбивая царица была рада такому случаю, ибо надеялась через это дело приобрести для себя много золота. И вот, она немедленно призвала Павликия, с гневом изобличила его в грабеже чужого имущества и в оскорблении бедной вдовы и приказала держать его под стражей до тех пор, пока он не заплатит сто литр золота. Видя, что не избежать ему рук царицы, Павликий послал к себе домой принести столько золота, сколько требует царица, и передал ей сто литр золота. Из всех этих денег царица передала вдове только тридцать шесть золотых монет и отпустила ее, а всё остальное взяла себе. Вдова ушла от царицы с плачем, оскорбленная таким несправедливым решением. Тут она услыхала о защитнике обидимых – святом Иоанне. Явившись к нему, она подробно поведала о том, что причинили ей Павликий и царица.

Успокоив плачущую вдовицу, святой Иоанн послал за Павликием и, пригласив его в церковь, сказал ему:

– Нам известно о несправедливостях, какие ты, не боясь Бога, делал, оскорбляя бедных и насилием отнимая чужие имения, как поступил ты и с этой бедной вдовицей. Мы призвали тебя за тем, чтобы ты отдал пятьсот златниц той, которую ты несправедливо обидел. Итак, отдай ей, дабы она могла возвратить взятое ею у заимодавцев и не погибла бы вместе со своими детьми в крайней нищете. Тогда и ты освободишься от своего греха и умилостивишь Бога, Которого ты прогневал и Который отмстит тебе за оскорбление сирот, если не раскаешься.

Павликий отвечал:

– Владыка, сия вдова причинила мне несравненно большую обиду, чем я ей, ибо, жалуясь на меня царице, она отняла у меня сто литр золота. Чего же еще большего она хочет от меня? Пусть она идет к царице и берет свое у нее.

Святой сказал ему на это:

– Если царица и взяла у тебя столько золота, то вдова еще не получила своего, и потому она не виновата в обиде, причиненной тебе царицею. Царица взяла у тебя сто литр золота не столько за обиду вдовы, сколько за другие твои грабительства, которые ты совершал, состоя при власти. Не клевещи на царицу. Я заверяю тебя, что ты не выйдешь отсюда, пока не отдашь вдовице всего, что ты взял у нее, до последней златницы. А те тридцать шесть золотых монет, которые дала ей царица, пусть останутся у нее на издержки в дороге.

Когда царица узнала, что Иоанн задержал Павликия в церкви, она послала к Иоанну с повелением отпустить Павликия, так как она взяла у него достаточно золота.

Но Иоанн отвечал посланным:

– Павликий не будет выпущен отсюда до тех пор, пока не отдаст бедной женщине взятого.

Царица вторично послала к святому с требованием отпустить Павликия, но святой отвечал:

– Если царица желает, чтобы я отпустил его, то пусть отошлет сей вдовице пятьсот золотых монет. Это для нее не представит большого затруднения, потому что она взяла у Павликия гораздо более – сто литр золота.

Услыхав сие, царица исполнилась ярости и немедленно отправила двух сотников с двумястами воинами, чтобы они вывели Павликия из церкви насильно. Но когда воины приблизились к церковным дверям, им внезапно явился стоявший в дверях Ангел Господень, который держал в руке обнаженный меч и загораживал им вход. Увидав грозного Ангела, воины убоялись и бежали. С трепетом они возвратились к царице и сообщили ей о явлении Ангела. Она же, услыхав о сем, ужаснулась и более не осмеливалась посылать к Иоанну за Павликием. Видя, что царица не помогла ему, Павликий послал в свой дом за золотом, отдал вдове пятьсот золотых монет и был выпущен из церкви. Получив свое, вдовица с радостью вернулась в свой город.

Царица между тем не переставала гневаться на блаженного Иоанна; злоба на угодника Божия день ото дня увеличивалась в ее сердце. Однажды она послала к святому Иоанну своих слуг, повелев им передать ему следующие слова:

– Перестань противиться нам и не касайся наших царских дел, ибо и мы не касаемся церковных дел, но предоставляем тебе самому устраивать их. Перестань выставлять меня притчею для всех, говоря обо мне и обличая меня. До этих пор я считала тебя за отца и воздавала тебе подобающий почет, но если отныне ты не исправишься и не станешь лучше относиться ко мне, я не потерплю тебя более.

Выслушав сии речи царицы, блаженный Иоанн весьма опечалился и, тяжко вздохнув, сказал посланным:

– Царица желает, чтобы я походил на мёртвого: не замечал совершаемых несправедливостей, не слушал голоса обижаемых, плачущих и воздыхающих, не говорил обличений против согрешающих; но так как я епископ и мне вручено попечение о душах, то я должен на всё смотреть недремлющим оком, выслушивать просьбы всех, всех учить, наставлять и обличать. Ведь я знаю, что если я не буду обличать беззакония и наказывать беззаконнующих, то подвергнусь наказанию, и потому боюсь, как бы ко мне не были приложены слова пророка Осии: «Как разбойники подстерегают человека, так сборище священников убивают на пути в Сихем и совершают мерзости»[29] (Ос.6:9). Ибо Божественный Апостол повелевает пред всеми изобличать согрешающего, дабы и другие имели страх. И тот же Апостол учит, говоря: «Согрешающих обличай перед всеми, чтобы и прочие страх имели» (1Тим.5:20); «проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием» (2Тим. 4:2). Я обличаю беззаконие, а не беззаконнующих; никому не говорил я в лицо о его беззаконии, никого не запятнал безчестием и никогда не упоминал в проповедях имени царицы для обличения ее. Но я всех вообще поучал воздерживаться от зла и не обижать ближних. Если же кого из слушающих мои поучения осуждает совесть за содеянные им дурные дела, то ему подобает гневаться не на меня, но на себя самого, и пусть он уклонится от зла и сотворит благое. Если царица не сознает за собою зла, ни того, что она кого-нибудь обидела, то почему она гневается на меня, поучающего народ уклоняться от всякой неправды? Ей следовало бы лучше радоваться, что она не сделала неправды и что я неленостно проповедую спасение людям, над которыми она царствует. Если же она виновна в тех грехах, которые я стараюсь учительными словами искоренить в сердцах человеческих, то пусть знает, что не я ее обличаю или причиняю ей безчестие, но изобличают ее творимые ею дела, которые приносят душе ее великое безчестие и стыд. Итак, пусть царица гневается, как хочет, а я не перестану говорить правду. Ведь для меня лучше прогневать людей, чем Бога: «Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым» (Гал.1:10).

Сказав сие посланным, святой отпустил их. Они же, возвратившись к царице, передали ей всё, что слышали. Тогда царица еще сильнее разгневалась на блаженного Иоанна.

Не одна царица враждовала против святого, но и многие другие, жившие нечестиво. У него были враги не только в Константинополе, но и в более отдаленных странах. В числе последних были следующие: Александрийский патриарх Феофил, который с самого начала невзлюбил Иоанна и не желал его посвящения на патриаршество, Акакий, епископ Беррийский[30], Севириан Гевальский и Антиох Птолемаидский[31], а в Константинополе два пресвитера и пять диаконов, многие из царских чиновников и три известные и богатые вдовы, нечестиво живущие: Марса, Кастриция и Евграфия. Все сии ненавистники Иоанна, совещаясь между собою, изыскивали против него обвинения, чтобы оклеветать его пред народом. Прежде всего, они послали в Антиохию разузнать, не совершил ли Иоанн какого-либо дурного поступка, хотя бы в детстве. Но «исчезоша испытающии испытания» (Пс.63:7), и не обрели они ничего, что бы можно было поставить в вину святому угоднику Божию. После этого они послали в Александрию к Феофилу, хитрому лжецу и наветнику, но и тот ничего не мог найти в обличение святого Иоанна, который сиял добродетелями, как солнце. Однако Феофил, научаемый сатаною, ревностно старался о том, как бы низложить Иоанна с престола, чего он и достиг, имея помощницею царицу и прочих дурных людей. Изгнание Иоанна произошло при таких обстоятельствах.

В Александрии находился пресвитер, по имени Исидор, бывший ксенодором (то есть кормильцем странников), человек святой жизни и премудрый. Он был уже стар, имея от роду восемьдесят лет; в пресвитеры он был поставлен святым Афанасием Великим, патриархом Александрийским. Против этого-то Исидора Феофил имел вражду из-за Александрийского пресвитера Петра, так как Феофил намеревался того Петра без вины лишить сана и отлучить от Церкви, а Исидор защищал Петра и доказывал, что взводимое на последнего обвинение несправедливо. Поэтому Феофил стал гневаться и на Исидора и, отлучив от Церкви Петра, стал искать улик против Исидора, чтобы и его отлучить от Церкви.

В то время некая вдова, по имени Феодотия, пожертвовала Исидору тысячу золотых монет, чтобы он на эти деньги одевал находящихся в Александрии нищих, сирот и убогих вдовиц. При этом вдова просила Исидора не говорить о том патриарху Феофилу, чтобы последний не отобрал золота и не затратил его на предпринятые им каменные постройки. Получив золото, Исидор поступил так, как просила его Феодотия, и ничего не сказал Феофилу. Тем не менее Феофил узнал от кого-то, что Исидор получил от Феодотии тысячу золотых монет и истратил их на потребности бедных без его, Феофилова, ведома. Златолюбивый Феофил сильно прогневался за это на Исидора и возвел на него несправедливое обвинение в противоестественном грехе. В подкрепление своего обвинения Феофил подыскал лжесвидетелей. Но невинный Исидор был оправдан. Впрочем, по необузданной злобе своей Феофил всё-таки лишил его пресвитерского сана и с побоями и безчестием изгнал из клира. Пострадав невинно, Исидор покинул Александрию и удалился пустыножительствовать в Нитрийскую гору[32], в которой он жил ранее, будучи еще молодым. Заключившись здесь в одной хижине, он молился Богу, терпеливо перенося свое безчестие.

В то время в Египетских монастырях жили четыре брата, люди добродетельные и боявшиеся Бога, которые всю свою жизнь проводили в посте и иноческих подвигах. Имена их были следующие: Диоскор, Аммоний, Евсевий и Евфимий, а прозывались они Долгими, так как все они отличались большим ростом. Эти братья за свою добродетельную жизнь были почитаемы не только жителями Александрии, но и самим Феофилом. Одного из них, именно Диоскора, он против его желания назначил епископом Гермопольским[33], а двух братьев его, Аммония и Евфимия, упросил поселиться с ним в патриархии и принудил их принять священнический сан. Пребывая в патриархии при Феофиле, они увидели, что последний живет не по заповедям Божиим, более любит золото, чем Бога, и творит большие несправедливости. Поэтому они не пожелали оставаться с патриархом, но, покинув его, снова возвратились к отшельнической жизни. Уразумев причину их удаления, Феофил весьма на них обиделся, переменил любовь, которую питал к ним, на злобу, и стал помышлять о том, как бы отомстить им. Сначала он распустил слух, будто Долгие вместе с низверженным Исидором придерживаются Оригеновой ереси и соблазнили сею ересью многих черноризцев[34]. Затем он послал к ближайшим епископам повеление немедленно удалить старейших черноризцев из Нитрийской пустыни, не указывая оснований для такого распоряжения. Когда епископы поступили согласно с приказанием патриарха, изгнав с гор и из пустынь[35] всех благочестивых и богоугодных подвижников, то изгнанные, собравшись вместе и придя в Александрию к патриарху, умоляли его сообщить им, за что они осуждены и изгнаны из мест своего жительства. Патриарх в безумном гневе бросился на них, как бы бесноватый, и, закинув омофор[36] на шею Аммония, стал бить его, восклицая:

– Еретик, прокляни Оригена!

Причинив побои Аммонию, а также и другим, Феофил не только не позволил им в своем присутствии что-либо говорить, но всех с безчестием прогнал от себя. Они же, так и не дождавшись ответа на свой вопрос Феофилу, возвратились в свои хижины, мало обращая внимания на ярость и беснование своего патриарха.

Созвав ближайших епископов, Феофил предал анафеме четырех невинных иноков: Аммония, Евсевия и Евфимия, братьев Диоскора, а также вышеупомянутого блаженного Исидора, не расследовав исповедания их веры. Но злоба его сим не укротилась. Он сам написал против них много ложных обвинений: в ереси, волхвованиях и многих иных тяжких грехах. Затем, подкупив клеветников и лжесвидетелей, передал им сии ложные обвинения, приказывая, чтобы клеветники подошли к нему, когда он в праздник будет поучать народ в церкви, подали ему написанные против вышеупомянутых черноризцев обвинения и выставили лжесвидетелей. Когда всё произошло таким образом, патриарх повелел ложные обвинения прочесть в соборе. Потом, он показал эти обвинения градоначальнику, взял у него около пятисот воинов и отправился с ними на Нитрийскую гору с намерением изгнать из Египетской области Исидора, братьев Диоскора и всех их учеников как еретиков и волхвов. При помощи войска Феофил сначала сверг с епископского престола Диоскора, а затем, напоив солдат вином, напал ночью на Нитрийскую гору и прежде всех искал Исидора и братьев Диоскора: Аммония, Евсевия и Евфимия. Не найдя их (ибо они укрылись в одном глубоком рве), он приказал воинам напасть на всех черноризцев, сжечь их жилища и разграбить всё их скудное имущество, одежду и пищу. Пьяные солдаты, устремившись по всем местам и пещерам, умертвили, задушив в дыме и огне, до десяти тысяч святых постников (в десятый день июля месяца, когда в святой Церкви и совершается память их). Остальные иноки разбежались, скрываясь где кто мог. После этого Феофил удалился в Александрию.

Оставшиеся после этого погрома иноки собрались вместе и, после долгого плача о своих убитых отцах и братьях, разошлись, кто куда хотел. Диоскор же со своими братьями, блаженный Исидор и многие другие черноризцы, просиявшие в посте и добродетелях и почтенные от Бога даром чудотворения, в глубокой печали удалились в Палестину. При этом для них не то было горько, что они обижены и изгнаны, но то, что они без вины отлучены Феофилом от Церкви и причислены к еретикам. Но и в Палестине Феофил не оставил их в покое. Он немедленно послал к палестинским епископам со словами:

– Не следует вам без моего согласия принимать отлученных и убежавших от меня.

Тогда изгнанные, не зная куда обратиться, отправились в Константинополь к святому Иоанну Златоустому, как к надежному пристанищу, и, припав к ногам его, со слезами умоляли оказать им милость и помощь. Видя пятьдесят уважаемых мужей в таком несчастии, Иоанн пожалел о них и прослезился. Затем, узнав, почему они претерпели такую напасть от Феофила, утешил их ласковыми словами и успокоил, предоставив им помещение при церкви святой Анастасии. Содержание им давал не только святой Иоанн, но и святая Олимпиада, диаконисса, которая доставляла им всё необходимое из своих средств. Сия диаконисса всё свое богатство обратила на то, чтобы нищие и странники имели покой и всё потребное для жизни. Она поистине была святая; святы были и те черноризцы; память некоторых из них Церковь почтила впоследствии празднованием. Среди них особенно выдавался некто, именем Иеракс, в течение многих лет одиноко проживший в пустыне, которого бесы так искушали:

– Старец! Ты проживешь еще пятьдесят лет! Как ты столь долгое время будешь жить в пустыне?

Он же, уразумев их обольщение, сказал:

– Вы мне печаль причиняете, предсказывая мне столь кратковременную жизнь; а я ведь приготовился претерпевать лишения в сей пустыне в течение двухсот лет.

Услышав сие, бесы убежали посрамленными. Вот такого-то отца, которого не могли поколебать бесы, изгнал Феофил Александрийский! Еще в числе святых черноризцев был Исаак пресвитер, сведущий в Божественном Писании, ученик святого Макария, непорочный от материнской утробы, ибо он был принесен в пустыню пятилетним и там вырос. Да и все те изгнанные Феофилом черноризцы были святы и преподобны. Блаженный Иоанн высоко почитал их и не возбранял им посещать церковь, хотя не допускал до святого причастия, пока сам он подробно не уяснит причины их отлучения от Церкви и не примирит их с Феофилом. Он удерживал их, чтобы они ничего не говорили о своей обиде царю и не жаловались на Феофила, обещая примирить его с ними. Иоанн действительно писал Феофилу о том, чтобы он дозволил тем черноризцам мирно проживать в своих келлиях в Египте и снова принял их в лоно Христовой Церкви.

Между тем слухи о том, что Иоанн принял изгнанных иноков в общение с собою, дошли до Феофила. Вместе с тем, некоторые клеветники говорили ему, будто бы Константинопольский епископ допустил их до причастия (что было неверно). За это Феофил сильно прогневался на Иоанна и послал к нему дерзкое послание, обвиняя в нарушении церковных постановлений[37]. Однако Иоанн после этого вторично послал Феофилу миролюбивое писание, упрашивая его прекратить гнев и не запрещать инокам пребывания там, откуда они изгнаны. Но Феофил грубее прежнего ответил Иоанну и стал гневаться на него больше, чем на этих черноризцев. Только тогда черноризцы написали царю жалобу, где описали все свои бедствия, которые невинно претерпели от Феофила. Свою жалобу они подали царю в то время, когда тот находился в церкви.

Сожалея о несчастии столь честных и добродетельных иноков, царь тотчас же послал к Александрийскому областеначальнику предписание отправить Феофила, хотя бы и насильно, на суд в Константинополь, чтобы он пред патриархом Иоанном и собором епископов дал ответ о причинах своей злобы и понес осуждение за дела свои. Царь писал также к папе Римскому Иннокентию[38], прося его отправить от себя епископов в Константинополь на собор для суда над Феофилом. Папа немедленно повелел своим епископам быть готовыми в дорогу и стал ожидать от императора Аркадия уведомления о том, собрались ли Восточные епископы. Но царь вторично не писал, и потому Западные епископы не явились в Константинополь. Между тем Феофил подкупил Александрийского областеначальника, и последний позволил ему пробыть в Александрии до тех пор, пока он не соберет из Индии всякие благовонные ароматы и сладкие яства, которые он мог бы отправить на корабле в Константинополь. В то же время Феофил склонил на свою сторону святого Епифания, епископа Кипрского,[39] и оклеветал пред ним святого Иоанна, утверждая, будто он еретик, так как принял к себе последователей Оригена и с ними причащается. Будучи человеком незлобивым, Епифаний не распознал Феофилова коварства, поверил лжи и, ревнуя о благочестии, проклял Оригеновы книги на Поместном соборе в Кипре, а затем написал Иоанну послание, в котором увещевал его поступить также. Но Иоанн, не спеша с сим делом, продолжал изучать Божественное Писание и все свои заботы направлял к тому, чтобы поучать народ в церкви и приводить к покаянию грешников.

Между тем Феофил, готовясь к путешествию в Константинополь, упросил святого Епифания отправиться туда же:

– Мы устроим, – говорил он, – собор против оригенитов.

Убежденный им, Епифаний поспешно отправился в Константинополь, куда прибыл ранее Феофила. Но прежде его прибытия в Константинополе произошло следующее событие.

Жил там один вельможа, по имени Феогност, человек добрый и богобоязненный. Он был оклеветан пред царем в том, будто бы он хулил и злословил царя, а царицу называл «златоненасытною» и говорил, что она несправедливо захватывает чужие имения. Царь разгневался на Феогноста и повелел отправить его в Солунь в заточение, а всё его богатство и имение отнять, кроме одного виноградника, находившегося за городом, который царь позволил оставить жене и детям Феогноста на пропитание. На пути в Солунь Феогност впал в недуг и от печали умер. Жена его в глубокой скорби о своем муже пришла к святому Иоанну и со слезами рассказала ему свое горе. Святой стал утешать ее мудрыми речами и советовал возложить печаль на Бога. При этом он позволил ей ежедневно брать для себя и для своих детей пищу из церковной странноприимницы, а сам выбирал между тем удобный случай, когда бы мог попросить царя, чтобы он возвратил вдове и детям ее отнятое у них без причины имущество. Но царица по злобе не только воспрепятствовала этому, но и причинила величайшие бедствия блаженному Иоанну.

Однажды, во время собирания винограда, Евдоксия проходила мимо виноградника Феогностова, который был не в дальнем расстоянии от царских виноградников. Привлеченная его прекрасным видом, она вошла в него, срезала гроздь своими руками и съела. Между тем было такое царское постановление: если царь или царица войдут в чужой виноградник и съедят гроздь, то после этого хозяин того виноградника более не имеет на него права и виноградник этот причисляется к царским, а владелец его или вознаграждается деньгами, или получает от царя иной виноградник. Согласно этому постановлению, Евдоксия приказала Феогностов виноградник приписать к виноградникам царским. Так она поступила, руководясь следующими соображениями: с одной стороны, она желала причинить безчестие вдове и детям ее, так как негодовала на нее за то, что она приходила к Иоанну и рассказала ему о своем горе, а с другой стороны, царица изыскивала обвинение против Иоанна, чтобы изгнать его из церкви. Она, конечно, знала, что если Иоанн услышит о сем, то не будет молчать, но станет на защиту обиженной вдовы, а из этого возникнет раздор и исполнится ее замысел. Это и сбылось.

Действительно, обиженная вдова прибегла к блаженному Иоанну и с рыданием сообщила ему, что царица отняла у нее виноградник – последнюю надежду на пропитание детей. Иоанн немедленно отправил с архидиаконом Евтихием письмо к царице, склоняя ее к милосердию, напоминая о добродетельной жизни ее родителей, о добродетелях прежних царей, приводя ей на мысль страх Божий, устрашая ее душу напоминанием о Страшном Суде Божием и умоляя ее возвратить виноградник бедной вдове. Царица, не повинуясь наставлению Иоанна и не слушая его молений, написала ему суровый ответ, в котором она ссылалась на древние царские законы, и, как будто обиженная им, гордо заявляла, что более не будет сносить такой обиды.

– Ты, – писала Иоанну царица, – не ведая царских постановлений, осудил меня в своих речах, как совершающую беззаконие, и обидел меня, но я не потерплю более твоих оскорбительных речей, не потерплю и тебя, не перестающего наносить мне оскорбления.

Прочитав сие письмо, святой Иоанн сам отправился во дворец к царице, где снова кроткими словами стал увещевать ее, сильнее прежнего умоляя и настаивая, чтобы она отдала виноградник вдовице.

Царица отвечала:

– Я уже писала тебе о том, что установлено прежними царями относительно виноградников. Пусть вдова выберет вместо своего другой виноградник или получит за свой деньги.

На это святой сказал:

– Она не требует иного виноградника и не ищет вознаграждения за отнятый у нее, но просит возвращения отнятого. Итак, отдай ей ее виноградник!

Царица отвечала:

– Не сопротивляйся древним царским законам, ибо не к добру послужит тебе такое сопротивление.

– Не оправдывай свои действия древними уставами и законами, которые постановили цари языческие! – сказал на это святой угодник Божий. – Тебе, благочестивой царице, ничто не препятствует уничтожить закон несправедливый и установить справедливый. Отдай же виноградник обиженной, дабы я не назвал тебя второй Иезавелью[40] и ты не подверглась бы проклятию подобно этой нечестивой царице Израильской.

Когда он произнес сие, царица воспылала сильным гневом и огласила воплем царские палаты, обнаруживая сокровенный яд своего сердца:

– Я сама отомщу тебе за себя и поэтому не только не возвращу женщине ее виноградника, но и другого не дам, не дам и денег за присвоенный мною, а тебя за обиду накажу достойным образом.

И она приказала силою удалить святого Иоанна из царской палаты. Изгнанный царицею с таким безчестием, святой Иоанн повелел своему архидиакону Евтихию, под угрозою наказания, исполнить следующее:

– Скажи церковным привратникам, чтобы они, когда царица подойдет к церкви, затворили пред нею двери и не позволяли ей и всем, кто придет с нею, войти в церковь; пусть привратники скажут ей, что так повелел сделать Иоанн.

Когда наступил праздник Воздвижения Честного Креста и весь народ собрался в церковь, пришел туда и царь со своими вельможами, пришла и царица со всею своею свитою. Когда привратники увидели царицу, то затворили пред нею церковные двери, не позволяя ей, согласно повелению патриарха, войти внутрь. Тогда царские слуги закричали:

– Отворите госпоже царице!

Но привратники отвечали:

– Патриарх приказал не пускать ее!

Исполнившись стыда и злобы, царица сказала:

– Смотрите все, какой позор причиняет мне этот строптивый человек! Все невозбранно входят в церковь, и только мне одной он воспрещает это! Разве я не могу отомстить ему и низложить его с престола?

Когда она так взывала, один из пришедших вместе с нею обнажил меч и замахнулся им, желая ударить в дверь; и вот внезапно рука его отсохла и стала недвижимой, как омертвелая. Увидев сие, царица и вся ее свита пришли в ужас и возвратились обратно; а тот, у которого отсохла рука, вошел в церковь и стал посреди толпы, вопия громким голосом:

– Владыка святой! Помилуй меня и исцели иссохшую мою руку, поднявшуюся на святой храм; я согрешил – прости меня!

Уразумев причину иссушения его руки, святой приказал ему омыть ее в алтарной умывальнице, и рука тотчас исцелела. Видя такое чудо, весь народ воздал хвалу Богу. Все сие не сокрылось и от царя, но, зная злой нрав царицы, он не придавал происшедшему никакого значения и, уважая святого Иоанна, с любовью слушал его поучения. Но царица всеми силами добивалась изгнания Иоанна, чего она вскоре и достигла.

В это время в Константинополь прибыл святой Епифаний, епископ Кипрский, имея при себе сочинения, написанные против Оригена. Сошедши с корабля, он вошел в церковь святого Иоанна Предтечи, отстоящую от города на расстоянии семи стадий[41], отслужил здесь литургию и совершил посвящение во диакона, вопреки канонам[42], запрещающим епископу без разрешения епархиального архиерея посвящать кого бы то ни было в чужой пастве[43]. После этого он прибыл в город и поселился в одном частном доме. Всё это стало известно святому Иоанну, однако он не разгневался на Епифания за то, что тот посвятил в его епархии диакона, ибо считал его за святого и незлобивого мужа. Мало того, он отправил к Епифанию послов с просьбою прийти к нему и поселиться вместе с ним в патриаршем доме, как поступали все епископы. Но Епифаний не соглашался на это и даже не желал видеться с Иоанном, а его посланным отвечал:

– Если Иоанн не изгонит из города Диоскора и его черноризцев и если не подпишется под отвержением Оригеновых сочинений, то я не буду иметь с ним общения.

Иоанн через послов отвечал Епифанию:

– Прежде соборного рассуждения не следует делать ничего произвольно.

Враги же Иоанна, придя к Епифанию, упросили его, чтобы он в церкви Святых Апостолов, в присутствии всего народа, проклял сочинения Оригена, отлучил от церковного общения всех иноков, изгнанных из Египта вместе с Диоскором, как последователей Оригена, и изобличил Иоанна в том, что он принимает оригенитов и разделяет их мнения. Ревнуя о благочестии, Епифаний на другой день утром отправился в церковь Святых Апостолов, чтобы проклясть сочинения Оригена. Узнав об этом намерении Епифания, святой Иоанн отправил к нему послов со словами:

– Епифаний! Ты многое творишь вопреки канонам. Прежде всего, ты совершил литургию и хиротонию в моей пастве без моего согласия; затем отказался с нами поселиться, а теперь ты хочешь войти в церковь моей епархии и без соборного суда произнести отлучение. Остерегайся, как бы тебе не возбудить смуту в народе и самому не впасть в беду.

Выслушав сие, Епифаний стал колебаться и, удалившись из церкви, решил ожидать прибытия Феофила. Господь же, не попуская, чтобы между Его угодниками была какая бы то ни было вражда, открыл Епифанию, что Иоанн чист, как солнце, и подвергается обвинениям по человеческой зависти. Епифаний действительно от многих людей слышал о великих добродетелях Иоанна, о непорочной его вере, о совершеннейшей жизни и изумлялся тому, что многие восстают против Иоанна и сплетают против него различные обвинения. Поэтому Кипрский святитель стал терпеливо ждать, чем кончится начавшееся дело.

Услыхав, что Епифаний сторонится Иоанна и не имеет с ним общения, царица Евдоксия предположила, что между ними существует вражда. Пригласив к себе Епифания, она сказала ему:

– Отче Епифаний! Ты знаешь, что все греко-римское царство находится в наших державных руках. Вот, я передам тебе всю власть церковную, если ты меня послушаешь, исцелишь мою скорбь и устроишь то, что я замыслила.

Епифаний ответил:

– Говори, чадо, и мы по силе нашей постараемся устроить то, что послужит ко спасению души твоей.

Тогда царица, предполагая, что ей удастся обольщением склонить Епифания к своему замыслу, начала говорить ему об Иоанне следующее:

– Сей Иоанн сделался недостойным стоять во главе церковного управления, так как он восстает против меня и царя и не воздает подобающего нам почёта. Притом многие утверждают, что он еретик. По сей причине было бы желательно созвать собор и лишить Иоанна сана, а вместо него поставить другого, который мог бы хорошо управлять Церковью.

Говоря так, царица от сильного гнева на угодника Божия вся трепетала. Потом она начала говорить снова:

– Впрочем, нет нужды утруждать многих отцов, созывая их сюда на собор. Лучше, святой отче, ты сам удали его из Церкви и поставь вместо него другого, которого Бог тебе укажет, а я устрою со своей стороны так, чтобы все послушали тебя.

– Чадо, – отвечал Епифаний, – выслушай без гнева отца твоего. Если Иоанн – еретик, как вы утверждаете, и если не раскается в своей ереси, то он недостоин патриаршего сана и мы поступим с ним так, как ты приказываешь. Если же ты желаешь его изгнать за то, что он будто бы похулил тебя, то на сие Епифаний не даст своего соизволения, потому что царям следует быть не злопамятными, но добрыми, кроткими и прощающими хулы против них. Ведь и вы имеете над собою Царя на небесах и ищете от Него прощения ваших согрешений. Так же поступайте и с другими: «Итак, будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лук. 6:36), – сказал Спаситель.

– Отче, – отвечала царица Епифанию, – если ты не изгонишь Иоанна, то я открою идольские храмы и устрою то, что многие, отступив от Бога, станут поклоняться идолам, и будет последнее горше первого.

Сие она говорила с озлоблением и проливала слёзы. Удивившись безумному гневу царицы, Епифаний сказал:

– Я чист от такого осуждения праведника.

Сказав сие, он удалился из дворца.

По всему городу пронесся слух о том, что царица возбудила великого Епифания против Иоанна и что Епифаний, посещая царские палаты, совещается с царицей относительно низвержения патриарха. Слух сей дошел и до Иоанна, и он, будучи человеком пылким, произнес в церкви пред всем народом поучение, в котором припомнил из Священного Писания примеры жестокости различных женщин. Многие из народа, выслушав слова Иоанна о женах, подумали, что он приточно говорит о царице. Враги Иоанна записали сии слова его на хартии и передали их царице. Последняя, прочитав, решила, что сие он говорил о ней одной, и со слезами жаловалась царю на то, что Иоанн хулит ее в церкви. С рыданием она говорила царю:

– Знай, что моя обида есть в то же время и твоя, и когда Иоанн меня хулит, то он вместе с тем безчестит и тебя.

И, говоря так, царица умоляла царя, чтобы он повелел созвать собор и осудить Иоанна на изгнание. Вместе с сим она написала к Феофилу Александрийскому, чтобы он прибыл в Константинополь.

– Я, – писала она, – умолю за тебя царя и загражу уста всем противникам твоим; только немедленно прибудь к нам и собери многих епископов, чтобы изгнать врага моего Иоанна.

Обнадеженный письмом царицы, Феофил тотчас же по получении его отправился в Константинополь с кораблями, нагруженными индийскими ароматами, овощами, многоценными египетскими шелковыми и златоткаными тканями. Он надеялся посредством таких сокровищ склонить многих к содействию ему в злом умысле против Иоанна.

В то время блаженный Иоанн написал к святому Епифанию так:

– Брат Епифаний! Я слышал, что ты советовал изгнать меня; так знай же, что ты не увидишь более своего престола.

Епифаний письменно отвечал ему:

– Страстотерпец Иоанн! Мужайся в своих страданиях и знай, что ты не достигнешь того места, куда тебя изгонят.

Пророчество обоих исполнилось. Епифаний, пробыв еще немного в Константинополе, увидел, что на святого Иоанна восстают несправедливо. Не желая быть сообщником разбойнического суда над праведником, он тайно сел вместе со своею свитою на корабль и отправился домой. Дорогою Епифаний, по пророчеству Иоанна, преставился ко Господу, не достигнув своего города. Точно так же и Иоанн во время своего вторичного изгнания, не дойдя до места, в которое он был сослан, согласно пророчеству Епифания, почил о Господе. Но об этом скажем впоследствии; теперь же мы возвратимся к прерванному изложению событий.

Надеясь на помощь царицы и не боясь ничего, Александрийский патриарх Феофил немедленно прибыл в Константинополь, имея в своей свите многих епископов, которых он искусно склонил к единомыслию с собою. Царь не желал принимать Феофила до тех пор, пока от папы Иннокентия не прибудут римские епископы. Он не знал, что римляне ждали от него второго письма с приглашением приехать на собор. Между тем царица, призвав к себе тайно от царя Феофила и всех приехавших с ним епископов, сообщила им свое намерение относительно Иоанна и просила их, чтобы они постарались низложить святого с престола. Те обещали свое содействие, за что царица одарила их подарками. После этого она призвала к себе всех иноков, пресвитеров и епископов, пришедших из Египта, которые жаловались на Феофила. Их было шесть епископов и двадцать пресвитеров и диаконов, отступивших от Феофила и искавших суда на него. Собрав их всех, царица стала просить их не представлять на суд обвинений против Феофила и простить ему свою обиду. Одни послушали царицу и, возложивши на Господа печаль свою, умолкли, другие, среди которых были Исидор и Иракс (Диоскор незадолго до сего преставился), удалились в свои пустыни, а некоторые совершенно отказались принять сделанное им царицею предложение. Согласившихся молчать царица обогатила подарками, а тех, которые сопротивлялись, отправила в Солунь в заточение. Таким образом Феофил, освободившись от всех своих противников, мог с успехом начать дело против Иоанна.

В то время святой Иоанн, проповедуя по своему обычаю в церкви слово Божие, некую часть Священного Писания из третьей книги Царств излагал так:

«Соберите ко мне... пророков Вааловых, и четыреста пророков постыдных, питающихся от стола Иезавели, дабы я сказал им, как сказал Илия: «долго ли вам хромать на оба колена? Если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте»[44].

Выслушав сие, враги Иоанна сообщили об этом Феофилу и находившимся с ним епископам. Последние, записав те речи, перетолковывая их в дурную сторону и прибавляя свои, говорили, что Иоанн явно пред всеми называет царицу Иезавелью, а их – лживыми пророками. Записанное передали они царю и царице. Тогда царица, рыдая, снова стала просить у царя суда над Иоанном. Жалея царицу, царь весь свой гнев, который имел на Феофила, обратил на Иоанна и приказал Феофилу созвать против него собор. Феофил со всеми своими единомышленниками был рад гневу царя на Иоанна. Найдя двух диаконов, которых Иоанн отлучил от Церкви, – ибо один из них совершил убийство, а другой прелюбодеяние, – Феофил обещал посвятить их в епископы с тем условием, чтобы они лжесвидетельствовали на Иоанна. Они же, враждуя на святого и желая епископства, немедленно обещали исполнить Феофилову волю. Феофил написал много ложных обвинений на Иоанна и передал тем диаконам, чтобы они подали их от себя собору.

Место для собора назначено было в Халкидонском пригороде, где находился царский дворец и большая церковь святых Апостолов Петра и Павла[45]. Епископы, собравшись там, заседали вместе с Феофилом. Блаженный же Иоанн с находившимися при нем епископами, которых было числом сорок человек, заседал в своем патриаршем доме. С горестью увидел святой, что злоба его врагов увенчалась успехом, и простодушно удивлялся, как это случилось и как Феофил, сам вызванный для суда над ним, так быстро склонил на свою сторону царя и всех сановников и из подсудимого обратился в судию. И сказал святой Иоанн епископам:

– Братия! Молите Бога о мне и, если любите Христа, то не оставляйте церквей ваших. Для меня уже приблизилось время бедствий, и, после многих скорбей, я скоро отойду ко Господу. Вижу, что сатана, не вынося моего учения, созвал против меня нечестивый собор. Но вы не скорбите о мне и поминайте меня в своих молитвах.

Выслушав сие, все ужаснулись и зарыдали. Святой повелел им умолкнуть и утешал их. В то время как он беседовал со своим собором, пришли посланные от Феофилова собора, призывая Иоанна на суд, чтобы он дал ответ против возводимых на него обвинений. Находившиеся с Иоанном епископы через тех послов сказали Феофилу:

– Не вызывай святителя, как Каин Авеля на поле, но явись к нам, чтобы оправдаться пред нами. Мы имеем письменные свидетельства о беззакониях, которые ты сделал. Итак, приди сюда, так как нас, собранных благодатью Божиею не для разорения Церкви, но для мира, гораздо больше, чем на вашем соборе.

Святой Иоанн со своей стороны сказал послам:

– Не могу идти к явным врагам моим.

И не пошел.

Призываемый на беззаконный суд во второй и в третий раз, святой угодник сказал посланным:

– К кому я пойду? К врагам моим или к судьям? Я готов стать пред судом всего мира, но при условии, чтобы вместе со мною судились и соперники мои, судьями же были иные. А теперь судьями моими являются мои враги, которые хотят не судиться со мною, но судить меня. На такой суд я не пойду. Но пусть соберутся из всех церквей епископы, тогда и я предстану пред судом.

Сказав это, он послал вместо себя трех епископов с двумя пресвитерами, чтобы они говорили за него. Собор Феофила, увидав Иоанновых послов и не давая сказать им ни одного слова, подверг их поруганиям, а на одного из них возложил те железные вериги, которые были приготовлены для Иоанна. Затем участники этого собора стали читать ложные обвинения, составленные в обличение невинного и чистого сердцем Иоанна, и, выставив лжесвидетелей, совершили над ним суд.

Святой Иоанн в то время находился в патриаршей церкви со своими епископами и обратился к ним с такими словами:

– Велики волны, свирепо волнение, но мы не боимся потопления, ибо стоим на скале. Пусть пенится и ярится море, но оно не может сокрушить скалы. Пусть вздымаются волны, но Иисусова корабля они не смогут потопить. Скажите мне: чего нам бояться? Смерти ли? Но «для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение» (Фил.1:21).

Изгнания ли бояться, скажите мне? Но «Господня – земля и что наполняет ее» (Пс.23:1). Лишения ли имений трепетать? Но мы ничего не принесли в сей мир; очевидно, что ничего не можем и вынести. Словом, что есть в сем мире страшного, сего я не страшусь и всем, что имею, пренебрегаю. Я не боюсь бедности, не желаю богатства, не трепещу смерти, но молю, чтобы вы преуспевали в добре.

Между тем Феофил с собором своих епископов осудил святого Иоанна как достойного низвержения из сана и лишил его кафедры, не видя лица его, не слыша его голоса. Таким образом, в течение одного дня они довели до конца злое дело, которое издавна подготовляли, после чего отправили царю следующее письмо:

– Так как Иоанн обвинен во многих преступлениях, в которых он и сам признал себя виновным, потому что не пожелал явиться на суд, то по сей причине он низвержен; и более ничего не требуется, кроме того только, чтобы ты приказал изгнать его с престола.

Царь Аркадий не стал читать написанных против Иоанна обвинений и не пожелал выслушать ответа святого угодника. Он без колебания поверил речам неправедного собора и велел немедленно изгнать Иоанна из церкви; для этого, как на войну, он отправил к нему одного вельможу с войском.

Услышав о сем, народ воспламенился гневом, и безчисленное множество людей, собравшись, не отступало от церкви в течение трех дней, не позволяя изгнать Иоанна. При этом все громко роптали на царя с царицею и на Феофила за то, что они несправедливо осудили угодника Божия. Тогда Иоанн, боясь, как бы против него не было измышлено другое обвинение, будто он не повинуется царю, скрылся от народа, а при наступлении вечера, оставив церковь, тайно вышел и отдался в руки воинов, посланных схватить его. Воины повели его к морскому заливу и отплыли с ним в Пренет, находившийся против Никомидии.

Народ, узнав об этом, поднял большое волнение, во время которого много жителей было убито и еще более ранено. Среди недовольных были и такие, которые намеревались побить Феофила камнями. Узнав о сем, Феофил тайно бежал из города и тотчас отплыл в Александрию. Также разбежались и прочие его единомышленники. Повсюду слышны были крики народа, который и в церквах, и на площадях громко роптал на несправедливый суд, низвергнувший столь великого светильника мира. Обступив дворец, народ с ужасным воплем и рыданием умолял возвратить Иоанна на патриарший престол. В это время, в одну ночь, случилось сильное землетрясение, и все находились в большом страхе; в особенности ужас охватил царицу, потому что ее дворец сотрясался сильнее других зданий и часть его даже распалась. Видя это, весь народ стал вопить громким голосом:

– Если не будет возвращен Иоанн, то распадется весь город!

Царь убоялся Божиего наказания и народного мятежа и поспешно отправил евнуха царицы Вриссона за Иоанном. Теперь уже и царица упрашивала царя, чтобы он повелел возвратить Иоанна, потому что сильно испугалась землетрясения и народного мятежа. И вот, потянулись один за другим посланные упросить святого, чтобы он вернулся в город, так что Фракийское море[46] было переполнено лодками с послами. Уступая настоятельным просьбам, святой Иоанн согласился возвратиться в Константинополь. Узнав о сем, все граждане с зажженными свечами выехали навстречу ему, и море покрылось кораблями, встречающими святого. Иоанн, пришедши к городу, не хотел входить в него, пока на большом соборе не будет произведено расследование, почему он изгнан. Но народ настоятельно требовал, чтобы пастырь его не оставался вне своего престола, и с раздражением роптал на царя. Уступая настояниям народа, Иоанн принужден был войти в город; с почетом, при пении псалмов и священных песнопений, введен был он в церковь. После молитвы к Богу святой угодник Божий воссел на своем престоле и, преподав людям мир, сказал поучение. Слушая его красноречивое и поучительное слово, все радовались его возвращению, и полчище врагов Иоанна рассыпалось, и все противники его разбежались и умолкли.

Возвращенный на свой престол, святой Иоанн управлял Христовою Церковью в глубокой тишине, питая словесных овец своих сладким учением; имея такого пастыря и учителя, вся церковь некоторое время красовалась и утешалась. Но не прошло и двух месяцев, как снова поднялась утихшая было буря против блаженного. Это произошло таким образом.

Недалеко от церкви святой Софии[47], по повелению Евдоксии, была поставлена высокая колонна, увенчанная изображением царицы. По поводу торжества открытия колонны происходили вокруг нее всевозможные игры и ликования, которые продолжались несколько дней. Клики и возгласы ликующих доносились в храм святой Софии и перемешивались с пением Божественных песней. Святой Иоанн увидел в этом явное кощунство и оскорбление святыни и потому старался через начальника города прекратить безчинные ликования, происходившие вокруг колонны. Но градоначальник не оказал ему никакого содействия. Тогда, ревнуя об оскорблении святыни, Иоанн произнес в церкви резкое обличительное слово, которое начиналось словами:

– Опять Иродиада[48] беснуется, опять мятется, опять скачет и пляшет, опять главы Иоанновой ищет!

Доносчики и враги Иоанна поспешили со злорадством донести об этом царице, истолковав слова его в том смысле, будто в них она сравнивалась с Иродиадой. Евдоксия пришла в сильную ярость: с плачем умоляла она царя, чтобы он снова повелел созвать собор на Иоанна. И вот, снова ко всем епископам были разосланы царские грамоты с приглашением собраться в Константинополь и произвести суд над Иоанном. Собрались все те, кто и раньше был на беззаконном суде против святого угодника Божия. Не было только Феофила, ибо он, помня, как в прошлый раз едва избежал ярости народа, сам уже боялся ехать в Константинополь, но вместо себя послал туда трех епископов. Вместе с ними он также отправил и те определения, которые ариане составили против Афанасия Великого[49], дабы на основании этих определений осудить Иоанна за то, что он, будучи низвержен, снова вступил самовольно на престол. На основании тех неправедных еретических канонов блаженный и был осужден[50], потому что других обвинений против него не находили. Только и указывали на то, что Златоуст, будучи низвержен, дерзнул занять святительский престол до нового собора. Святый Иоанн на это заметил:

– Я не был на суде, не препирался с моими соперниками и даже не видел написанных против меня обвинений, не принимал и определений суда, но меня цари изгнали, и они же опять меня возвратили. Сие же постановление, на основании которого вы производите суд надо мною, составлено не православными, но арианами с тою целью, чтобы низложить Афанасия Великого.

Но на этот ответ святого нечестивое собрание не обратило внимания и низвергло угодника Божия. Низложение святого Иоанна совершилось при следующих обстоятельствах.

Когда наступил великий праздник святой Пасхи, царь по научению епископов послал сказать Иоанну:

– Удались из Церкви, так как ты осужден на двух соборах, и мне нельзя войти в нее, доколе ты в ней находишься.

В ответ на это святой Иоанн через посланных отвечал царю:

– Я получил Церковь от Христа Спасителя моего и не могу оставить ее добровольно, если только не буду изгнан силою. Город – твой, и тебя все послушают. Поэтому, если ты желаешь разлучить меня с Церковью Христовой, то пошли своих слуг, чтобы они извлекли меня из Церкви. Тогда я не буду иметь ответа пред Богом, так как я не по своей воле отойду от Церкви, но буду изгнан царскою властью.

Выслушав сие, царь сначала колебался, как поступить ему, но потом, по научению противников Иоанна, отправил к нему сановника Марина, который заведовал имениями царицы, чтобы тот силою извлек из храма славного учителя Церкви, святого Иоанна. Впрочем, святителю было разрешено до времени оставаться в патриаршем доме, и он, не выходя из своей кельи, пробыл здесь в течение двух месяцев, пока не состоялось царское определение о ссылке его в заточение.

В это время много скорбей и бедствий суждено было испытать святому угоднику Божию. Злоба врагов его простиралась до того, что они неоднократно покушались даже на жизнь его: они подкупили одного человека убить святого Иоанна. Чтобы скрыть свой злой умысел, подкупленный притворился бесноватым и со спрятанным мечом стал бродить вокруг патриаршего дома, ожидая удобного времени для убийства святого. Но верный Иоанну народ, заподозрив мнимо-бесноватого в злом умысле, схватил его и нашел у него меч. Злоумышленника повели к градоначальнику на допрос, но Иоанн, узнав о случившемся, послал бывших с ним епископов и постарался изъять его из рук властей. В другой раз один раб пресвитера Елпидия был замечен народом, когда он в волнении, торопливой походкой пробирался к патриаршему дому. Кто-то из охранявших Иоанна схватил его и спросил, куда он так торопится, а тот, ничего не отвечая, ударил вопрошавшего мечом. При виде этого, другой вскрикнул. Елпидий и его ударил мечом, а потом и третьего, подвернувшегося под руку. Поднялись крики и вопли, раб же бросился бежать, размахивая окровавленным мечом и отбиваясь от гнавшегося за ним народа. На пути он встретил одного человека, только что вышедшего из общественной бани. Тот хотел схватить его, но не успел сделать этого как упал замертво, пораженный мечом. Когда наконец этот разъяренный разбойник был схвачен, то сознался, что он подкуплен за пятьдесят златниц убить Иоанна. С того времени народ стал еще тщательнее оберегать дом любимого архипастыря, устроив смену и ни на минуту не оставляя его без охраны, ибо он видел, что враги Иоанна ищут случая убить святого.

С наступлением Пятидесятницы пришло царское повеление, чтобы Иоанн отправился в изгнание. Один сановник подал при этом совет Иоанну удалиться тайно от народа, дабы народ не возмутился и не восстал против воинов, которые должны вести его в изгнание.

– В противном случае, – говорил он, – ты будешь виновник кровопролития, ибо тебя приказано взять насильственно; народ же будет сопротивляться и возбудит смуту.

Выслушав сие, Иоанн призвал некоторых своих любимых епископов и клириков, а также блаженную диакониссу Олимпиаду, и простился с ними. При расставании все горько плакали. Плакал и сам святой Иоанн. Расставшись со своими приближенными, Иоанн незаметно вышел малыми дверями по направлению к морю, так что народ ничего не знал об его уходе. У моря ждали святого воины, которые, взявши его, тотчас же посадили в малую ладью; на ней святой был перевезен в Вифинию и оттуда был увезен в дальнейший путь.

После изгнания святого Иоанна, в соборной церкви Константинополя случился пожар, который был явным выражением гнева Божия. При сильном ветре пламень выбился из церкви и, высоко вздымаясь в воздухе наподобие моста, склонился над палатой, в которой устроялись собрания против Иоанна и совершенно сжег ее. И можно было видеть чудесное явление: огонь, как одушевленный, извиваясь кругом наподобие змия, пожирал отдаленные дома, а те, которые находились подле церкви, остались целы. Из этого все увидели, что не случайно, но по Божественному гневу произошел такой пожар и что причиной этого гнева было изгнание святого Иоанна Златоустого.

В течение трех часов, от шестого часа дня до девятого, было обращено в пепел много прекрасных древних зданий, всевозможные украшения, находившиеся в городе, и неисчислимые богатства. При всем том в народе не погиб от огня ни один человек. Видя сие, все говорили, что Бог наказывает огнем город за несправедливое изгнание угодника Божия. Враги же Иоанна утверждали противное, говоря:

– Иоанновы единомышленники подожгли церковь.

Вследствие сего многие были схвачены и подвергнуты градоначальником, эллином по вере[51], всевозможным пыткам и мукам, причем некоторые умерли. Но, несмотря на это, не могли найти виновника пожара и еще больше уверились, что пожар случился вследствие гнева Божия.

Когда святого везли в заточение, по дороге он претерпел от воинов множество мучений. Воинам было приказано царицей всячески оскорблять и притеснять святого во время пути, чтобы скорее изнурить его и довести до смерти. Поэтому они сажали его на неоседланного осла и быстро гнали животное, в один день переходя путь, который следовало бы переходить в два или три дня. Во время пути Иоанну не давали покоя и отдыха, ночевали в простых и грязных гостиницах, иногда в домах жидовских, и совершали в его присутствии многочисленные скверны. Ему нигде не позволяли войти в церковь; и когда святой просил об этом, его подвергали всяким ругательствам и оскорблениям; кроме того, святого томили голодом и отнимали у него положенные ему на дорогу деньги для пропитания.

С таковым озлоблением был веден в заточение святой Иоанн Златоуст! Когда же святому доводилось проходить мимо городов, в которых были епископами его враги и друзья Феофила, то последние причиняли ему всевозможные обиды; при этом некоторые не дозволяли ему войти в город, а иные даже поощряли воинов поступать с ним как можно хуже. Изредка святые отцы-пустынножители, услыхав о том, что св. Иоанн отправляется в заточение, выходили ему на встречу и с плачем провожали его. Об этом сам Иоанн Златоуст в своем послании из Кукуз[52] к епископу Кириаку вспоминает в таких словах: «Много горя испытали мы в дороге, но не сокрушаемся ни о чем. Когда мы проходили по Каппадокии и Таврокиликии[53], то целые сонмы отцов, святых мужей, и многочисленные толпы монахов и девственниц выходили нам навстречу и проливали обильные слёзы. Смотря на наше шествие в ссылку, они рыдали и говорили друг другу: лучше было бы солнцу скрыть лучи свои, чем умолкнуть устам Иоанна. Это привело меня в большое смущение и печаль, так как я видел, что все обо мне плакали. О всем же другом, что случилось со мною, я не заботился».

Так писал о себе сам святой Иоанн.

Когда он был привезен в Малую Армению, в город Кукуз, его любезно принял в свой дом тамошний епископ Аделфий, которому пред прибытием Иоанна было от Бога видение с повелением принять святого. Пребывая в Кукузе, святой Иоанн своим учением обратил ко Христу многих неверующих. Слава о святом Иоанне Златоустом далеко распространилась по окрестностям, и к нему стекалось отовсюду немало людей, желавших видеть его и послушать его учительных словес. Приходили к святому также многие из его антиохийских почитателей и знакомых. Молва обо всем этом дошла до Константинополя, и враги Иоанна взволновались. Он казался им опасным даже и в заточении своем, а потому они решились удалить его еще далее. И вот в Кукуз пришло от царицы повеление отправить Иоанна в пустынное место, называемое Пифиунт[54], находившееся на берегу Понтийского моря, в соседстве с грубыми варварами. Вследствие нового распоряжения царицы воины повели Иоанна на другое место ссылки и во время пути учиняли над ним такие же издевательства, какие учиняли и раньше, стараясь скорее довести его до смерти: они везли его по дождю и зною без одежды, запрещали входить в города и деревни и по-прежнему быстро гнали осла, на котором везен был святитель. Столь жестокий путь проходил во время своего изгнания святой Иоанн! Во время этого пути он и скончался.

Незадолго до кончины блаженного, когда он по обычаю своему стоял ночью на молитве, к нему пришли святые Апостолы Петр и Иоанн, которые являлись к нему и раньше, когда он подвизался в Антиохийском монастыре. Святые Апостолы сказали ему:

– Радуйся, добрый пастырь словесных овец Христовых, крепкий страстотерпец. Мы посланы к тебе общим Владыкою нашим Иисусом Христом, дабы помочь тебе и утешить тебя в скорбях и трудах, которые ты понес за чистоту своей души. Ибо ты, подражая Иоанну Крестителю, обличил беззаконнующих царей. Мужайся и крепись; тебе уготовано многое воздаяние в Царствии Небесном. Мы благовествуем тебе великую радость: по прошествии немногих дней ты отойдешь к Господу Богу твоему и будешь вечно блаженствовать с нами в Царствии Небесном. Итак, уповай, ибо ты победил врагов, посрамил ненавидящих тебя и одолел супостата диавола. Евдоксия будет кишеть червями, станет призывать тебя на помощь, но помощи не найдет и умрёт в страшном недуге. Она будет жестоко страдать и ни на минуту не получит облегчения, так как восприимет сию казнь от Бога.

После этого они подали ему нечто съедобное и сказали:

– Возьми и съешь, дабы после этого уже не требовать другой пищи в сей жизни. Сие будет довольно для тебя до того времени, когда предашь свою душу в руки Божии.

Святый Иоанн, взяв поданное ему, съел в их присутствии и возрадовался. После того явившиеся Апостолы удалились от него.

С Иоанном были два пресвитера и один диакон, которые шли с ним в изгнание из Константинополя и не отступали от него, будучи связаны с ним узами любви. Они своими глазами видели, как к Иоанну приходили Апостолы, слышали все речи их и благословляли Бога, сподобившего их спострадать с угодником Божиим.

В несколько дней пути изгнанники достигли Коман[55]; близ этого города находилась церковь святого великомученика Василиска, епископа Команского, который при нечестивом царе Максимиане[56] пострадал за Христа в Никомидии вместе с Антиохийским пресвитером Лукианом[57]. При сей церкви они переночевали. На другой день был праздник Воздвижения Честного Креста, и в ночь пред праздником блаженному Иоанну явился святой мученик Василиск.

– Брат Иоанн, мужайся! Ибо завтра мы будем вместе.

Тот же святой мученик явился и пресвитеру своей церкви, говоря:

– Приготовь место для брата Иоанна, ибо он идет к нам.

С наступлением дня Иоанн упрашивал воинов пробыть в Команах у церкви святого Василиска до пятого часа, но они не послушались его и стали продолжать путь, стараясь ехать как можно скорее. Они держали путь по воде и плыли очень скоро, наподобие пернатой птицы. Так в течение нескольких часов отплыли от города тридцать стадий.

Однако, по Божественному промышлению, они снова пристали к берегу около церкви святого Василиска, чему весьма удивились. Иоанн опять стал умолять их, чтобы они немного обождали на том месте, пока он помолится в церкви. Признавая действие силы Божией в том, что они против желания пристали к тому месту, откуда отплыли, воины решились исполнить желание Иоанна. Тогда святой вошел в церковь, спросил светлые церковные ризы и переодел на себе всю свою одежду, начиная с обуви; затем свои одежды он раздал находившимся с ним на корабле, а в церковных одеждах совершил литургию и причастился Пречистых и Животворящих Таин Тела и Крови Христовой; потом, благословив всех присутствовавших и отдав им последнее целование, возлег со словами:

– Слава Богу за все.

И вслед за тем предал дух свой в руки Божии. Это было в самый день Воздвижения Честного Креста Господня. Таким образом, святой угодник Божий в течение всей своей жизни несший крест свой, распинаясь для мира и сораспинаясь Христу, скончался в день, посвященный памяти Честного Креста[58]. Он был положен в той же церкви, где и умер, неподалеку от гроба святого мученика Василиска. Так сбылось предсказание святого Епифания Кипрского, который говорил святому Иоанну:

– И ты не дойдешь до того места, на которое тебя изгонят.

Действительно, святой Иоанн был веден в Пифиунт, а преставился в Команах, не дойдя до Пифиунта. Так-то угас церковный светильник, так умолкли златые уста, так совершил подвиг и скончал течение добрый подвижник и страдалец, проживший шесть лет на патриаршем престоле и проведший три года в изгнании, переводимый с места на место[59].

Когда умер св. Иоанн, следовавшие за ним до самой его смерти два пресвитера и диакон, оплакав смерть отца своего, отправились в Рим к папе Иннокентию и подробно сообщили ему обо всем, что претерпел святой Иоанн по злобе врагов его. Они рассказали и о кончине его, и о том, как раньше его преставления к нему приходили святые Апостолы Петр и Иоанн Богослов, что они говорили ему и как явился ему святой мученик Василиск. Выслушавши все, Иннокентий весьма удивился и стал скорбеть о великом угоднике, пострадавшем за правду. Об обстоятельствах изгнания и смерти святого Златоуста папа сообщил западному императору Гонорию[60], брату Аркадия, и они оба горько сожалели об этом и немедленно написали послания царю Аркадию. Папа от себя написал:

– Кровь брата моего Иоанна вопиет к Богу против тебя, царь, подобно тому, как древле вопияла кровь Авеля праведного против братоубийцы Каина; и эта кровь будет отомщена, так как ты в мирное время воздвиг гонение на Церковь Божию. Ибо ты прогнал истинного пастыря Христова, а с ним вместе ты изгнал и Христа Бога, а паству Его предал в руки наемников, а не истинных пастырей Христовых.

Сие и многое другое писал Иннокентий к Аркадию, отлучая его и Евдоксию от Божественных Таин, а вместе с ними и всех сообщников их, которые участвовали в низвержении святого Иоанна. Феофила же отлучал не только от сана, но и от Церкви и призывал его на соборный суд, чтобы он получил заслуженное наказание.

Гонорий, со своей стороны, написал брату Аркадию:

– Я не знаю, каким искушением ты прельстился, брат, доверившись жене своей и по ее настояниям устроив то, чего не сделал бы ни один благочестивый царь христианский. Находящиеся здесь епископы и преподобные отцы вопиют против вас с царицей за то, что вы низвергли с престола без суда и вопреки канонам великого Божия архиерея Иоанна и, истомив его жестокими муками, предали насильственной смерти.

В конце этого письма Гонорий призывал Аркадия принести покаяние пред Богом и отмстить тем, которые были виновниками изгнания Иоанна. Получив послание от брата и от папы, император Аркадий впал в сильную скорбь и страшную боязнь. Разыскав в городе тех, кто восставал против Иоанна, он предал их различным казням: одних подверг усечению мечом, иных с безчестием лишил сана. Некоторых епископов, судивших святого Иоанна и находившихся тогда в Константинополе, царь повелел схватить и с позором заключить в народной темнице. В числе таких находился и Иехирион, сын Феофилова брата. К самому же Феофилу он писал весьма строгое письмо, повелевая ему быть готовым к суду в Солуни, чтобы восприять достойное наказание за свою злобу. Не избежала гнева Аркадия и сама жена его, царица Евдоксия: Аркадий удалил ее от себя, заключил в отдельный дворец и всем, кроме рабыни, запретил к ней приходить. Вместе с этим он отправил в ссылку сродников царицы, которые вместе с нею злоумышляли на святого, и у одних из них отобрал имения, а других заключил в темницы и подверг истязаниям и мукам. Затем он написал к папе Иннокентию обо всем, что он сделал, смиренно и с раскаянием испрашивая у него прощения. Он писал также и к брату Гонорию, прося его умолить папу снять с него отлучение. Вскоре Аркадий получил просимое. Прочитав смиренную его просьбу, папа принял его покаяние и писал к блаженному Проклу, который был тогда епископом Кизическим[61], дабы он снял с царя отлучение и сподобил его святых таинств, а блаженного Иоанна сопричислил к лику святых.

Когда все сие так происходило, Всевидящий Господь Сам отмстил врагам Своего угодника Иоанна; Он подверг их жестоким наказаниям еще на земле, так что все они умерли лютою смертью. При этом все епископы, клирики, светские сановники и вообще все те люди, которые несправедливо восставали на святого Иоанна, покрылись болезненными нарывами, сгноившими всю плоть их и доведшими их до смерти; у одних иссохли руки и ноги; у иных загнило всё тело и во множестве появились черви, так что в течение долгого времени от них исходил нестерпимый смрад. Один из числа неправедных судей, осудивших блаженного на изгнание, упал с лошади и внезапно умер, переломив правую руку, которою он подписывал несправедливые обвинения против неповинного Иоанна. Другой сделался немым и сухоруким и так скончался. У третьего увеличился язык, изрыгавший хулы на святого Иоанна, и до того распух, что он не мог говорить; тогда он исповедал грех свой, написав его на хартии. И можно было видеть проявления страшного гнева Божия, обрушившегося различными казнями над виновниками Иоаннова изгнания.

Александрийский патриарх Феофил вследствие кончины римского папы Иннокентия избежал человеческого суда и наказания, но не избежал Суда Божия. Он сошел с ума и от этого недуга умер. У халкидонского епископа Кирина сгнили ноги; их неоднократно пилили врачи, дабы он весь не сгнил, но всё же плоть его не переставала гнить, и он умер после того как ноги его были отпилены до колен. Грозный суд Божий также постиг и злосчастную царицу Евдоксию. Будучи уязвлена печалью и стыдом, она заболела сильным кровотечением, и ее плоть кишела червями, как предрекли Апостолы блаженному Иоанну. От нее неслось такое зловоние, что мимоходящие не могли стерпеть смрада ее плоти. Многие опытнейшие врачи лечили ее и окуривали благовонными ароматами, но безуспешно. Тогда она спросила врачей:

– Почему вы не можете уврачевать меня от моего недуга?

Они же не осмеливались объяснить ей этого.

– Если вы, – говорила им царица, – не знаете причины, почему я не могу выздороветь, то я вам скажу: я получила сей недуг вследствие Божественного гнева, постигшего меня за зло, причиненное патриарху Иоанну.

Феогностовым детям она возвратила виноградник, отнятый у них, и многим другим возвратила всё, что отняла несправедливо. Однако она не получила исцеления, и в том недуге скончалась. После ее смерти, для изобличения ее беззакония, гроб, в котором она была положена, в течение тридцати двух лет постоянно сотрясался, и так продолжалось до времени перенесения честных мощей святого Иоанна Златоустого из Коман в Константинополь.

Так наказал Господь врагов святого Иоанна; самого же праведника Он прославил следующим образом. Епископ Аделфий, любезно приняв Иоанна в свой дом в Кукузе, услышав о преставлении святого, впал в великую печаль и стал прилежно со слезами умолять Бога, дабы Он показал ему, в каком ликостоянии святых обретается Иоанн. Однажды, молясь о сем, он пришел в исступление и увидел светлого и радостного юношу. Взяв Аделфия за руку, юноша отвел его на светлое место и показал ему лик святых церковных учителей. Оглянувшись туда и сюда, Аделфий хотел увидеть Иоанна и нигде не видел его. Показав Аделфию каждого учителя и патриарха Константинопольского, юноша поспешно вывел его оттуда. Идя за ним, Аделфий был опечален, потому что не увидел блаженного Иоанна в сонме святых отцов. Но когда он выходил из того светлого места, некто, стоявший в дверях, удержал его за руку и сказал:

– Зачем ты уходишь отсюда с такою скорбью? Если кто и войдет сюда печальный, то отсюда возвращается веселым, а ты поступаешь наоборот: вошел сюда ты веселым, а выходишь печальным.

Аделфий отвечал:

– Потому я скорблю, что не видел среди церковных учителей возлюбленного для меня Иоанна?

– Ты разумеешь, – спросил тот, – Иоанна, проповедника покаяния?

– Да, – ответил Аделфий.

Тогда стоявший в дверях рая сказал ему:

– Человек, находящийся в теле, не может видеть его, ибо он предстоит престолу Божию, который окружают Херувимы и Серафимы.

Получив такое известие о святом Иоанне, Аделфий возрадовался и прославил Бога, открывшего ему сию тайну. Таким образом святой Иоанн, после многих волнений, бурь, бед и скорбей, которые он претерпел за правду, пристал к тихому небесному пристанищу, где, сорадуясь с Ангелами, славит Отца и Сына и Святого Духа, Единого в Троице Бога, Которому и от нас да будет слава, честь и поклонение, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Тропарь, глас 8:

Уст твоих, якоже светлость огня, воссиявши благодать, вселенную просвети: не сребролюбия мирови сокровища сниска, высоту нам смиренномудрия показа. Но твоими словесы наказуя, отче Иоанне Златоусте, моли Слова Христа Бога, спастися душам нашим.

Кондак, глас 6:

От небес приял еси Божественную благодать, и твоими устнами вся учиши поклонятися в Троице единому Богу, Иоанне Златоусте, всеблаженне преподобне, достойно хвалим тя: еси бо наставник, яко Божественная являя.

Примечания

[1] Софистами назывались учителя красноречия и адвокаты. Ливаний как учитель красноречия пользовался большою известностью; у него учился Юлиан Отступник, а из отцов церкви – Василий Великий известен как один из глубокомысленных и серьёзных философов того времени.

[2] Афины – главный город Греции, в юго-восточной части Балканского полуострова. Во времена Златоуста он славился своими философскими школами и школами красноречия. Здесь училось богатое и образованное юношество. Между прочим, здесь учились и некоторые отцы церкви: Василий Великий, Григорий Богослов и др.

[3] Этого Василия не следует путать со знаменитым отцом Церкви Василием Великим, который был уроженцем Каппадокии и имел уже высокий сан, когда Иоанн был еще отроком; в 370 г. он был уже епископом, умер в 379 г.

[4] Монастырь этот находился недалеко от Антиохии, в смежных с нею горах.

[5] Слова о священстве написаны Златоустом по следующему поводу. Когда святой Иоанн жил со своим другом Василием вдали от мирских дел, собравшиеся в Антиохии епископы вознамерились поставить их обоих в епископы; слух об этом дошел до Иоанна и Василия. Иоанн, считая себя неприготовленным к надлежащему исполнению обязанностей пастырей Христовой Церкви, скрылся тайно от всех, и даже от своего друга Василия, в пустыню. Василий же был возведен в епископы г. Рафаны, близ Антиохии. Встретившись затем с Иоанном, он дружески стал упрекать его за уклонение от священного сана. В ответ на эти упреки св. Иоанн написал шесть слов о священстве, в которых красноречиво говорит о высоком достоинстве пастырского служения. Послание к Феодору написано по такому поводу: Феодор, будучи другом Иоанна, назначал себя к подвижнической жизни, но потом изменил своему решению, оставил отшельничество и женился. Огорченный этим, Иоанн написал Феодору два чрезвычайно сильных послания, в которых, описав яркими чертами суетность мира, призывает друга к иноческой жизни. Послание подействовало на Феодора: он снова возвратился к иноческой жизни, а потом сделался епископом Мопсуетским (в юго-восточной части Малой Азии).

[6] Т. е. святой Апостол и Евангелист Иоанн Богослов.

[7] В указанном месте Господь обращается к Своим ученикам с увещанием не прилепляться к земному, а искать прежде Царствия Небесного. Малое стадо – ученики, прежде всего, а затем и все последователи Христа, предызбранные Богом к Царству Небесному.

[8] Адамант – алмаз, самый крепкий камень, который разрезает другие камни.

[9] Брение – глина, грязь, персть земная.

[10] Рассуждения: «О девстве» и «К вдове» исполнены самых возвышенных мыслей. В них святой Иоанн выступает ревнителем телесной чистоты и указывает средства к укреплению духа в борьбе с искушениями плоти. В сочинении против Юлиана он рассуждает, главным образом, о Промысле Божием и обличает богоотступничество императора Юлиана, который, быв просвещен святым Крещением, изменил вере Христовой, сделался язычником и врагом христиан. В истории Юлиан Отступник и известен, как ревностный покровитель язычества, стремившийся дать ему перевес над христианством.

[11] Святой Флавиан занимал кафедру Антиохийскую по смерти Мелетия с 381 по 404 г.

[12] Сирией называется береговая страна на восток от Средиземного моря, ограничиваемая Тавром, верхним Евфратом и Аравийскою пустынею.

[13] На пергаменте, кожаных листах, папирусе и других материалах, употреблявшихся тогда для письма.

[14] Маркионитская ересь получила название от Маркиона, жившего во II в. по Р. Х. Маркион учил, что вечен не один Бог, но и вещество, из которого сотворен мир (материя), с его властителем сатаною. Сотворение мира Маркион приписывал не Богу, но низшему существу – Демиургу, который представляет собою нечто среднее между Богом и материею. Душа человека – тоже творение Демиурга и отличается всеми свойствами его, т. е. она несколько духовнее видимого мира. Но материя стала постепенно поглощать душу. Все старания Демиурга спасти человечество от такого поглощения не привели ни к чему. Тогда благой Бог снисшел на землю, принял призрачное тело и открыл себя людям как Бог милосердия и любви. Но Демиург, завидуя его славе, возбудил против него иудеев, которые и распяли Спасителя, но страдания Его были призрачны, потому что тело Его было духовно. Таким образом, Маркион не признавал искупительных страданий Спасителя и все Его дело заключал в одном научении людей Божественным истинам.

[15] Святой Нектарий управлял Константинопольской церковью с 381 по 397 г. Пред избранием на епископскую кафедру он был сенатором и только готовился к крещению. После избрания он был немедленно крещен. Память его совершается в субботу Сырную.

[16] Феофил занимал Александрийскую кафедру в 385–412 гг.

[17] Давид отнял у Урии, воина, находившегося в походе против Аммонитян, жену его Вирсавию. Этот грех Давида изобличил пророк Нафан, который так повлиял на еврейского царя, что тот раскаялся в своем грехе, составив известный псалом, начинающийся словами: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей».

[18] Финикия – узкая и длинная полоса земли, лежащая вдоль восточного берега Средиземного моря, к северу от Палестины. Здесь, несмотря на запрещения правительства, язычество пользовалось большою свободою.

[19] Кельтами назывался обширный народ, живший в древнее время в западной Европе, в нынешней Англии, Испании, Италии, Швейцарии и особенно во Франции. Обитали они и в Малой Азии (в области Галатии, где они назывались галатами). Со временем кельты слились частью с германцами и древними римлянами (французы, испанцы, итальянцы, англичане), частью сохранили свою народность и доныне (ирландцы, шотландцы).

[20] Скифы – греческое название многочисленного народа, жившего в Азии и Европе, по берегам Черного моря, и особенно в нынешней южной России.

[21] Хиротония (с греч.) – рукоположение или посвящение в какую-нибудь должность.

[22] Ефес – один из крупных торговых городов на западном берегу Малой Азии; в древности славился знаменитым храмом Дианы (языческой богини луны и плодородия). Здесь проповедовал христианство и жил святой Апостол Павел; здесь же долгое время проживал и святой Апостол и Евангелист Иоанн Богослов; здесь в 431 г. происходил Третий Вселенский собор. Кафедра Ефесского митрополита пользовалась, как кафедра Апостольская, особым значением на Востоке.

[23] Симония – святокупство, когда одни дают, а другие восхищают священную степень не по достоинству, но за деньги. Название симонии произошло от Симона волхва, который хотел купить у Апостола Петра дар Св. Духа, чтобы творить чудеса.

[24] Творения Иоанна Златоустого во всем христианском мире хранились, как драгоценность, в царских чертогах и писались золотыми буквами. До нашего времени многие из его творений не дошли; тем не менее от него сохранилось столько творений, сколько не осталось ни от одного отца и учителя Церкви. По греческому часослову всех творений Иоанна Златоустого, дошедших до нашего времени, насчитывается до 1447 и писем до 244. Больше всего осталось от Иоанна Златоустого и церковных бесед. Проповеди святого Иоанна поражают своею стройностью, глубиною мысли и разнообразием содержания. «Не говорю о других, – писал о Златоустом св. Исидор, – сам Ливаний, столько известный по красноречию, изумлялся языку знаменитого Иоанна, изяществу его мыслей и силе доказательств». Лучшими из проповедей Златоустого справедливо считаются его беседы к антиохийскому народу о статуях, слова о Евтропии, слово за нищих, слово по удалении из столицы и по возвращении в столицу, похвальные слова Апостолу Павлу. В своих проповедях Иоанн Златоуст говорит обо всех частных предметах деятельности христианской. Сверх того, во все продолжение общественного служения своего святой Иоанн объяснял в беседах Священное Писание. Каждая из объяснительных бесед его состоит из двух частей: в одной он занимается объяснением текстов слова Божия, в другой – нравственным состоянием своих слушателей, предлагает нравственные наставления. Занимаясь объяснением Священного Писания, св. Иоанн оставил, впрочем, немного толкований на Ветхий Завет, по сравнению с толкованиями на Новый. Кроме бесед и слов на книгу Бытия, на 8 глав Исайи и на 36 псалмов, немногих бесед на историю Самуила и Саула, ныне известны с именем Златоустого толкования на книгу пророка Даниила и на книгу Иова. В толковании Нового Завета самое первое место занимают антиохийские беседы на Евангелие от Матфея. Наравне с ними, по общему суду, стоят беседы на послание к Римлянам. По точности объяснения слов Апостола высокое место занимает объяснение послания к Галатам. После этого к лучшим толкованиям Златоустого надо отнести беседы на 1-е послание к Коринфянам и на послание к Ефесянам. Собственно догматических сочинений Златоустого немного и все они дышат заботливостью его о нравственном состоянии верующих. Среди них мы отметим книгу к Стагирию, где Иоанн решает вопрос: почему, если есть промысл, страждут праведники? Заслуживают также внимания 6 слов о непостижимом, сказанные в обличение еретиков аномеев, которые стремились на основании собственных умствований уяснить отношение Бога-Отца к Богу-Сыну и учили, что Сын Божий есть тварное существо и сотворен Отцом из ничего. В словах о непостижимом Иоанн разрушает попытку аномеев уяснить тайну Триединого Божества и текстами Священного Писания доказывает непостижимость Божию; в 7 других словах доказывается единосущие Сына Божия с Богом-Отцом. Кроме того, замечательна еще книга Иоанна Златоустого о Св. Духе, по учению об исхождении Духа Святого от Отца. В сочинении против иудеев и язычников доказывается Божественность учения христианского исполнением пророчеств и действиями христианского благовестия на сердца людей, а в 8 словах против иудеев показывается, что обряды иудейские отменены, и потому совершать их теперь значит поступать вопреки воле Божией. Известный своими творениями, Иоанн Златоуст славен еще и тем, что учредил особый чин литургии, который и теперь носит его имя. Св. Прокл, ученик Златоустого и впоследствии один из его преемников по Константинопольской кафедре, так пишет об этом установлении святого: «св. Василий (Великий) поступая с людьми как с больными, представил литургию в сокращенном виде. Спустя немного времени, отец наш, златый по языку Иоанн, с одной стороны, как добрый пастырь, ревностно заботясь о спасении овец, с другой – взирая на слабость человеческой природы, решился исторгнуть с корнем всякий предлог сатанинский. Потому он, опустив многое, учредил совершение литургии сокращеннейшее, чтобы люди мало-помалу вовсе не отстали от Апостольского и Божественного предания». Сокращенная Иоанном литургия первоначально не имела всех песнопений, какие она имеет теперь. Некоторые из них вошли после св. Иоанна, но они не изменили существенного состава Златоустовой литургии, потому что относятся или к первой части литургии (известной под названием литургии оглашенных), или к той, которая следует за совершением Евхаристии. В настоящее время литургия Иоанна Златоустого чаще других совершается в христианских церквах православного Востока.

[25] У евреев было шесть городов убежища: три на восточной стороне Иордана, три на западной. В эти города убегали невольные убийцы, а также и те, которые мстили за кровь убитого родственника. У христиан древней Церкви право убежища принадлежало сначала некоторым храмам, а затем и всем. Оно состояло в том, что если осужденный находил убежище в церкви, то был неприкосновенен, пока дело его не было рассмотрено вновь.

[26] Тем не менее своим ходатайством пред императором, несмотря на противодействие императрицы Евдоксии, Иоанн Златоуст спас Евтропия на этот раз от заслуженной кары. Впоследствии Евтропий, однако, был сослан и подвергнут смертной казни.

[27] Гевал – город в Финикии, при Средиземном море. Он находился в теперешней Сирии между Бейрутом и Триполисом.

[28] Этот титул давался высшим начальникам областей в отличие от второстепенных.

[29] Ос.6:9. Этими словами изобличаются священники народа еврейского, которые вместо того, чтобы указывать народу прямые пути жизни, скрывали их от народа.

[30] Беррея – город в Сирии, теперь Алеппо.

[31] Птолемаида – город в Сирии, на восточном берегу Средиземного моря.

[32] Нитрия к югу от Александрии, на запад от реки Нила, близ Ливийской пустыни. Название горы получилось от обилия нитры или селитры в озерах, примыкавших к горе.

[33] Этого Диоскора, епископа Гермопольского и мужа благочестивого, следует отличать от Диоскора-еретика, который жил несколько позднее и с 444 по 451 гг. занимал Александрийскую кафедру. Последний был монофизит, т. е. учил, что в Иисусе Христе одно естество, что Божественная природа в Нем поглощена человеческой. Гермопольская епархия находилась в северо-западной части Египта, к югу от Александрии; в состав этой епархии входила и Нитрийская гора.

[34] Ориген (род. около 180 г. по Р. Х., умер в 254 г.) – наставник Александрийского училища, один из величайших ученых своего времени. Сами языческие философы отзывались об Оригене, что он превосходит их своею мудростью. Ориген оставил после себя много сочинений, из которых некоторые дошли до нас в отрывках. Главным образом он известен своими толкованиями Священного Писания. Известно также его сочинение против Цельса, где он отстаивает истины христианской веры. К сожалению, в своих сочинениях Ориген иногда допускал произвольные мысли, не разделяемые Церковью, хотя высказывал их не как положительное учение Церкви, а как свои личные предположения. Так, он не совсем точно учил об отношении Лиц Святой Троицы; говорил, что диавол, если бы захотел, мог бы спастись, что души человеческие созданы прежде творения видимого мира и проч. Горячие последователи Оригена, которых у него было очень много и в Александрии, и в Палестине, часто развивали эти мысли до крайности. Эти последователи назывались оригенитами, а их мнения – оригеновскою ересью.

[35] За Нитрийскою горою к западу начиналась обширная Ливийская пустыня (теперь Сахара), в которой находились келлии иноков. Отсюда и пустыня эта носила название Келлиотской.

[36] Омофор (греческое слово) – буквально наплечник, раменосник, одно из облачений епископских, возлагаемое на рамена и спускаемое спереди и сзади.

[37] 32-е Апостольское правило гласит, что отлученному каким-нибудь епископом «не подобает в общение приняту быть иным». То же требование высказывает и 6-е правило 1-го Вселенского собора.

[38] Папа Иннокентий управлял Римскою церковью с 402–417 гг.

[39] Остров Кипр находится в восточной части Средиземного моря, к югу от Малой Азии. Епифаний занимал Кипрскую кафедру с 365 по 402 г. Это был человек обширной начитанности, владел языками: греческим, еврейским, сирийским, египетским и латинским. Он пользовался большим уважением за свою святость, а по смерти сопричислен к лику святых. Память его совершается 12 мая.

[40] Иезавель – супруга израильского царя Ахава, дочь царя Сидонского (в Финикии); отличалась злым и властолюбивым нравом, а также приверженностью к язычеству. Она, между прочим, несправедливо завладела виноградником одного израильтянина, по имени Навуфея, и погубила последнего.

[41] Стадия – древняя мера расстояния, греческая стадия была не менее 100 сажен.

[42] Каноны – правила, установленные Церковию относительно веры, нравственности и церковного благочиния.

[43] 35-е правило Апостольское гласит: «Епископ да не дерзает вне пределов своей епархии творить рукоположения в градах и селах, ему не подчиненных. Если же обличен будет, что сотворил сие без согласия имеющего в подчинении грады оные или селы: да будет извержен и он, и постановленные от него». Сравни правило 16-е Первого Вселенского собора, послание Третьего Вселенского собора, 33-е правило собора Анкирского, 15-е Сардикийского.

[44] Слова эти представляют измененный текст из 3Цар.18:19–21 и принадлежат пророку Илии, по поводу собрания на гору Кармил израильтян, а также и жрецов Ваала для принесения жертв Господу и Ваалу. Целью этого собрания было доказать истинность Бога Израилева и ложность Ваала. Когда народ собрался, Илия сказал: «До каких пор вы будете хромать на обе ноги ваши?», т.е. доколе будете вы служить Богу и Ваалу? Если Господь есть Бог, то почитайте Его, а не Ваала, а если Ваал, то его почитайте. Затем Илия предложил испытание посредством жертвоприношений, причем жрецы Ваала были посрамлены.

[45] Халкидон находился против Константинополя, на азиатском берегу Босфора.

[46] Фракийское море – теперь Мраморное.

[47] Главный соборный храм Константинополя.

[48] Иродиада – жена Ирода-младшего. Она погубила Иоанна Крестителя.

[49] Разумеется 22-е правило Антиохийского собора от 341 г., составленного арианами против Афанасия Великого. Правило гласит, что если какой епископ, будучи осужден собором и низложен, снова займет кафедру по распоряжению светской власти, то окончательно лишается права на восстановление в сане.

[50] Осуждение было незаконно не только потому, что канон, составленный еретиками, был необязателен для Златоуста, но и потому, что, по возвращении Иоанна из ссылки, с него было снято осуждение Халкидонского собора большим собором, состоявшим из 65 епископов.

[51] Т.е. язычником.

[52] Деревня Кукуз находилась в Малой Армении (к востоку от Малой Азии), в одной из глухих долин дикого Тавра, где находилось разбойничье племя исаврийцев, совершавших набеги на окружавшия селения.

[53] В юго-восточной части Малой Азии.

[54] Город Пифиунт лежал на южном берегу Черного, или Понтийского, моря, в северо-восточной части Малой Азии, в нынешней Абхазии.

[55] Команы – город в провинции Понте, на северо-востоке Малой Азии, теперь Гуменек.

[56] Здесь разумеется Максимиан Галерий, зять Диоклетиана и его соправитель на Востоке; впоследствии, по смерти Диоклетиана, он сделался восточным императором (305–311). К последним годам его жизни и относится время смерти Лукиана и Василиска.

[57] Память священномученика Лукиана празднуется 15 сентября; память Василиска 22 мая.

[58] Ради праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня не в 14-й день сентября, когда святитель преставился, но в 13-й день ноября. Сверх того память его совершается еще 27 января, в день перенесения мощей святого, и 30 января он чествуется вместе со святителями: Василием Великим и Григорием Богословом.

[59] Златоуст умер 60 лет от роду, в 407 году. Архиепископом был шесть с половиною лет, в заточении провел три года и три месяца.

[60] Гонорий, брат Аркадия и сын Феодосия Великого, царствовал в Риме с 395 по 423 гг.

[61] Это тот самый Прокл, который был раньше келейником святого Иоанна; впоследствии он сделался патриархом Константинопольскими. Кизик – город в северо-западной части Малой Азии, на южном берегу Мраморного моря.

Святого отца нашего Иоанна Златоустого, архиепископа Цареградского

Иоанн, наставник вселенский и победитель душ силою своего истинно-божественного дара слова, на которое отозвался мир наименованием его «Златоустым, устами Христа, устами Божиими», родился в Антиохии Сирийской в 347 году. – Сын одного из начальников войск, находившихся в Сирии, по имени Секунда, Иоанн еще в колыбели, по смерти отца своего, остался сиротою, но имел счастие найти в своей матери, по имени Анфусе, такую любящую, благочестивую и умную воспитательницу, которая сумела оградить его от всех бедствий и лишений раннего сиротства, сумела восполнить одним своим христианским, и потому всеобъемлющим, влиянием незаменимую для сына утрату отца.

Под этим-то влиянием своей матери, отказавшейся, не смотря на свою молодость, от вступления в новый брак и сосредоточившей всю свою душу на своих детях, сыне и дочери, Иоанн получил первые уроки в христианских истинах и благочестии, которые сказались в нем впоследствии безсмертною славою образцового подвижника, отца Церкви, вселенского учителя.

Еще в нежном возрасте Иоанна мать его успела возбудить в нем ту силу и образовать постоянство, которые сделались основными свойствами его характера. Замечая его необыкновенные природные дарования, она, пользуясь пребыванием в Антиохии, столице Востока, многих лучших ученых наставников по всем отраслям наук и владея богатым состоянием, оставленным ей мужем, имела возможность доставить Иоанну лучших учителей. Подготовленный домашним воспитанием, он продолжал его в языческих школах, так как прежние, христианские школы были закрыты богоотступником Юлианом, а новых еще не успели устроить. Но это обстоятельство не повредило юноше, в сердце и уме которого уже твердо насаждены были христианские чувства и понятия. Притом же, так как он был приучен к полной откровенности с матерью, то она была в состоянии следить за всеми его впечатлениями и направлять их.

В школах Иоанн занимался так успешно, особенно в красноречии, что, поражал не только товарищей, но и преподавателей. Ливаний, опытный софист, пожелал в присутствии большего собрания прочесть блистательную речь своего ученика, написанную им в похвалу императоров, и, кончив чтение, при общем рукоплескании воскликнул: «счастлив писатель, умеющий так прославлять императоров! Но также счастливы те императоры, которые царствуют в то время, когда мир владеет таким писателем!» – Этот же знаменитый ученый Ливаний через несколько лет после того, перед смертию своею, на вопрос: кого бы он желал иметь своим преемником? – отвечал, что он избрал бы Иоанна, если бы его не похитили христиане... и вообще предсказывал Иоанну блистательную будущность в свете.

Благополучно обошел Иоанн подводные камни общественного воспитания, не увлекся примером товарищей, которые отличались роскошною жизнью, и даже на убеждения некоторых родственников отца – приобресть экипаж, приличный его состоянию, возразил: «я не хочу подчиняться условиям света, которых не разделяю; могу обойтись без этих излишеств, не люблю ни блеска, ни роскоши, которой не может одобрить ни разум, ни учение Боговдохновенных писателей, ни слово Божие, которое говорит: «всяк возносяйся смирится, а смиряяйся вознесется»...

Но избрав себе среди товарищей друзей по душе[62], Иоанн вместе с ними, живя среди языческого мира, более всего обращал внимание на изучение Евангельских истин. Различие в понятиях не отчуждало впрочем христианского юношу и от прочих товарищей, и все они любили его за снисходительность и уважали за светлый разум.

По окончании публичного образования, восемнадцатилетний Иоанн избрал для себя судебную деятельность и, превосходно подготовленный к ней и по природным дарованиям, и по разностороннему образованию, в скором времени приобрел лестную известность между адвокатами.

Между тем этот успех в обществе, опасный для самолюбия, и непрерывные развлечения светской жизни сначала вредно подействовали на неопытного юношу: он уже не с прежним влечением предавался чтению св. Писания; следуя обычаям того общества, которым был окружен, посещал зрелища и другие места, вредное влияние которых на нравственность изобличал впоследствии с такою силою в своих поучениях. Воспоминая об обстоятельствах этого времени и об одном из лучших своих друзей, Иоанн, описав, какой «твердый и неразрывный союз» существовали» тогда между ними, продолжает с сокрушением сердечным: «но когда друг мой, поистине блаженный, решился посвятить себя иноческой жизни и истинной философии, тогда на весах жизни нашей (наполненной до тех пор одинаковыми стремлениями), потерялось равновесие. Его жребий, по причине легкости своей, возвысился, а я, все еще увлекаемый желаниями мирскими, унизил мою участь, клонил ее долу, отяготив юношескими мечтами. Хотя дружба наша оставалась и после того крепкою по прежнему, но союз общежития расторгнулся, – ибо невозможно было жить вместе тем, у которых различны были желания»[63].

Но это увлечение миром было непродолжительно. Привычное благочестие нередко возбуждало в Иоанне недовольство тою жизнью, которая отвлекала его от удовлетворявшей его сосредоточенности на предметах внутреннего, духовного мира. Сверх того, друг его Василий, безрассеянно продолжавший подвизаться на пути самоусовершенствования, сильно влиял на него своим примером и старался обуздывать в нем пристрастие к миру, – зато и «принял Иоанна с распростертыми руками», когда, как говорил о себе Иоанн, «он освободился от житейской бури». «Впрочем, – продолжает воспоминать об этом Иоанн, – и тогда мы не могли соблюсти прежнего равенства. С великою ревностию проходя подвиг свой, к тому же опередив меня и самым временем, Василий достиг великой высоты и далеко оставил меня за собою. Но, будучи снисходителен и дорожа дружбою со мною, он, в то же время, как уклонялся от отношений с другими, со мною разделял свое время»[64].

Таким образом, сознав опасность для души в своем увлечении суетою мирскою, Иоанн решился прекратить все связи с миром и уединился в доме своей матери, посвящая все свое время молитве, чтению свящ. Писания и размышлению о предметах Божественных. Строго относясь к своим недавним заблуждениям, он в искупление их умерщвлял свою плоть постом и молитвою и ночным бодрствованием; засыпал на короткое время, и то – на голой земле.

В это время Иоанн сблизился с высоким по своей жизни епископом Антиохийским – Мелетием, который, узнав его, полюбил, принял на себя труд руководствовать замечательного юношу, предвидя в нем задатки высокого духовного развития, и, подготовив его на этом пути, совершил над ним таинство крещения в 367 году, когда Иоанну было 25 лет. Спустя после этого три года, которые он провел безвыходно в доме своей матери, продолжая истинно-подвижническую жизнь, Иоанн был поставлен в 370 г. в должность чтеца (Зеноном епископом, пришедшим из Иерусалима, прибывшим в Антиохию, вероятно, по случаю бедствий Мелетия)[65].

Продолжая жить в уединении, Иоанн сохранял однако же отношения с любимыми друзьями своими: Максимом, Феодором и Василием и даже возымел мысль о том, чтобы, поселившись вместе с Василием, проводить жизнь по правилам монашеского жития; но так как для матери его была тяжела разлука с ним, то он ради ее спокойствия отказался от заветного стремления своего сердца – вступить на иноческую стезю.

В 372 году, по изгнании Валентом из Антиохии православного епископа Мелетия, Иоанн и друзья его сблизились с Картерием и в особенности Диодором, бывшими настоятелями монастырей близ Антиохии, оставшимися поучать осиротевшую паству Мелетия. Под влиянием этого просвещенного и пламенного защитника православия, в Иоанне и друзьях его окончательно определилось намерение вступить в отшельническую жизнь, чего, однако же, не мог исполнить Иоанн, пока мать его не скончалась. Но напрасно старались они скрыться от мира; слава о жизни их и блистательных дарованиях просияла и из уединения, и положено было возвесть Иоанна и Василия на опустевшие, после арианского гонения, кафедры православных епископов. Как же отнеслись к этому возлюбившие подвиг пустынной жизни?

«Возникшая вдруг молва возбудила нас обоих... – рассказывает св. Иоанн Златоуст, – пронесся слух, будто намереваются возвести нас на степень епископства. Как только услышал я весть эту, то страх и недоумение овладели мною. Страх: я боялся, чтобы не взяли меня против воли моей. Недоумение: я ежеминутно думал и не мог придумать, откуда люди могли возыметь обо мне такое высокое мнение... потому что, обращаясь к себе, я не находил ничего такого, чем бы заслуживал это достоинство»[66]...

Василий так и был рукоположен в епископа Рафанейского в Сирии, но Иоанн успел уклониться от избрания, и через год после этого, когда скончалась мать его, спокойно расставшись с сыном, укрепившимся уже в любви Божией и стремлении служить Ему, решился немедленно отойти в горы, в келии пустынножителей, чтобы научиться у них жить для неба, презрев все земное...

Но когда же святой порыв достигал своего удовлетворения, не встретив на пути множество препятствий и искушений? Так было и с Иоанном. В то время, когда он достиг исполнения своего пламенного желания, в то время, когда открылась перед ним вожделенная пустынническая жизнь, она вдруг утратила в его глазах всю свою привлекательность... Невозмутимая тишина пустыни, ее ненарушимое уединение наполняли ужасом сердце человека, полного жизни. И какое же успокоение, – сомневался он, – найдет он в иноческой среде, где его могут принудить к непривычной для него грубой работе: рубить дрова, носить воду, – и где ему предстоит, может быть, испытывать лишение необходимой пищи, питаться одними овощами?...

Сознавая искушение, действующее во всех этих опасениях и жажде покоя, Иоанн боролся с мрачными мыслями и рассуждал так: «как те, которые принимают на себя должности начальников и управления общественными делами, заботятся не о покое, но о том, будет ли от их службы польза, польза временная, – и если они могут смело надеяться на это, так уже и не думают ни о трудах, ни об опасностях, ни о безславии, ни об унизительных для них работах, ни о дальних путешествиях, ни о жизни на чужой стороне, ыи об огорчениях, ни о муках, ни о перемене обстоятельств, ни о безвременной смерти, ви о разлуке с родными, ни о другой какой неприятности, но, упоенные страстию к деньгам, терпят все, посредством чего только надеются получить их... А мы, которым уготованы не деньги и не земля, но небо и небесные блага, их же око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, – мы спрашиваем о покое; так-то мы, более, чем те, жалки и слабодушны! – Хотим идти на небо и получить тамошнее царство, и спрашиваем, нет ли какой трудности на этой дороге и в этом путешествии?... Объятому желанием небесного не должно, не говорю, искать покоя телесного, но и наслаждаться им, когда имеешь его. Не странно ли, что тогда как любящие нечистою любовию так всецело предаются своим возлюблемным, что кроме их и пребывания с ними не находят удовольствия во всех других наслаждениях жизни, как ни много их есть, а мы, объятые самою возвышенною любовию, не только не пренебрегаем покоем, когда его имеем, но еще ищем его, когда его нет»[67].

Внутренняя борьба Иоанна, при таком сознании и рассуждении, окрыляемых смирением и молитвою, не могла остаться безуспешною, так как для человека, истинно возлюбившего Бога, нет ничего невозможного. И потому смущавшие его помыслы отступили от него, и он обрел истинную сладость в тяжелом подвижничестве среди тех великих нагорных пустынножителей, под руководством которых он жил в продолжении четырех лет и о которых писал он впоследствии, что «если бы возможно было отворить двери сердца их и увидеть душу их и всю красоту внутреннюю, то (не совсем очищенному от мирских» страстей) невозможно было бы вынести сияния красоты их души, светлости внутренних одежд и блеска их совести»...[68]. Живя под влиянием таких светильников, и Иоанн достиг высокой степени нравственного совершенства, при которой и сам мог руководить других, и сокровища приобретенного им знания и святость своей души раскрывал в поучительных писаниях при представлявшихся к тому случаях. Так, по просьбе одного инока, по имени Димитрия, жившего с ним вместе, чтобы он помог ему «умягчить окаменевшее сердце и напитать его слезами сокрушения», и по неостступной просьбе одного пустынника Стелехия, Иоанн отозвался письменным словом о сокрушении; – положив в основание своему посланию, к которому приступил он с глубочайшим смирением, слова Спасителя: «блажени плачущие, яко тии утешатся», он объясняет спасительное значение слов о грехах своих: «как пыль, говорил он, – не может устоять против напора сильного ветра, так и множество нечистых пожеланий не может выдержать устремившейся против них силы сокрушения, но исчезает и рассеевается скорее всякой пыли и дыма. Если плотская любовь так порабощает душу, что отвлекает ее от всего и привязывает только к любимой особе, то чего не сделает любовь ко Христу и страх быть отлученным от Него...»

Пламенный любитель Христа, Павел, так был уязвлен этою любовию, что даже стенал о замедлении и продолжительности здешнего странствования (2Кор.5:4)... Обратив раз очи на небо и увидев с изумлением тамошнюю красоту, он уже не хотел опять обратить взор свой на землю; увидев небесные блага, смотрел с небрежением на здешнюю бедность и, живя по необходимости телом си людьми, ни к чему здешнему не обращался душою... Любовь Христова так одушевляла его, что, если бы ему было предложено потерпеть для Христа и вечные наказания, он нс отказался бы и от этого. Он служил Христу не так, как мы, наемники, по страху геенны и по желанию царства; нет, объятый какою-то другою, несравненно лучшею и блаженнейшею любовию, он терпел и делал все ни для чего иного, как для того, чтобы только удовлетворять этой любви, которую он питал ко Христу.

А у нас нет этого огня, напротив, все, что внутри, прах и пыль... И раскрыв состояние сердца, проникнутого сокрушением о грехах, нечувствительного вследствие того ни к чему земному, мертвого для всего мира, живущего для одного Бога и дел Божиих, не вменяющего ни во что удовольствия чувственные, богатство и славу, Иоанн Златоуст восклицает: «таков святой Павел! Он, среди великолепия и блеска великих городов, был так безстрастен и нечувствителен ко всем преходящим благам, что его можно было почесть за мертвеца. Он сам говорил, что не только мир умер для него, но и сам он умер для мира. Великая мудрость – отрешиться от всех земных удовольствий, смотреть на мир, как на труп бездушный; но еще гораздо большая мудрость – умереть для мира, не иметь никакой привязанности ни к чему земному. Ибо иногда может нас привлекать и труп бездушный или какая-нибудь бездушная вещь; но когда мир для нас умер и мы для мира, то уже не может быть никакой связи с ним, как два бездушные трупа не могут делиться между собою ни чувствами, ни мыслями. Св. Апостол Павел был так мертв для мира, что, живя телом на земле, душой и сердцем всегда пребывал на небе; его любовь к Иисусу Христу возвышалась не только до третьего неба, но и проходила все небеса. Он не высок был ростом, но бесконечно превышал всех людей своею любовью и ревностию. Если я сравню любовь Павла к Иисусу Христу с обширным пожаром, обнимающим весь земной шар, которого огненный поток, обтекая все пространство между небом и землею, восходил до самого неба, то и тогда еще недостаточно скажу о нем».

Упомянув также о горячей любви к Богу святых пророков Илии и Давида, Иоанн Златоуст говорит, что «и мы имели бы чувства смирения и сокрушения, подобные тем, которые их воодушевляли, если бы, размышляя о гибельном действии греха, который делает нас врагами Богу, по неблагодарности человека, оскорбляющего своего Верховного Благодетеля, не смотря на постоянно изливающиеся от Него на нас благодеяния, мы всю жизнь, украшенную добродетелями, все сердце, полное чувств нежнейшей любви, принесли Ему в жертву», и что «и тогда мы еще ничего не сделали бы, чтобы возблагодарить Бога за неизреченные милости и великие благодеяния, ниспосланные на нас от начала дней нашего бытия».

Одержав над собою победу в борьбе с трудностями жизни в пустыне, Иоанн был поражен глубокою скорбью, когда узнал, что один из его бывших друзей, по имени Феодор, оставивший мир под влиянием внушений Иоанна, которым он сочувствовал, не выдержал искушений, которые представляются на пути исполнения обетов иноческого жития, и, покинув пустыню, возвратился в город, где с увлечением предался пробудившимся в нем прежним мирским навыкам и страстям и даже, полюбив одну девицу, решился вступить с нею в брак.

Не мог Иоанн перенести равнодушно отпадение своего друга от избранного им сознательно спасительного иноческого пути, и целым рядом красноречивейших письменных убеждений он старался возвратить его на этот путь. « Кто даст главе моей воду и очам моим источник слез? – начинает он свое письмо к Феодору, – так как я оплакиваю не разрушение городов, но опустошение священной души и разрушение и истребление христианского храма. Кто знал хорошо сожженную теперь духом зла красоту души твоей в то время, когда она сияла, тот не восстанет ли, слыша, что варварские руки осквернили святое святых?... потому что храм души твоей блистал не золотом и серебром, по благодатию Духа, и имел в себе обитающих Христа и Его Отца и Утешителя. А теперь уже не то... он теперь пуст и обнажен от той красоты... потерял Божественное и несказанное украшение, а с этим вместе лишился всякой безопасности и охранения, нет у него ни двери, ни запора, но для всяких открыт он душевредных и гнусных помыслов. Ничто не воспрепятствует им, а прежде, как небо, недоступна была для них чистота души твоей. Может быть, мои слова покажутся невероятными для тех, которые видят теперешнее запустение и разорение души твоей; поэтому-то я скорблю и сетую. и не перестану это делать, пока не увижу тебя опять в прежнем блеске»...

Раскрыв перед Феодором гибельное состояние его души, Иоанн старается спасти его от крайнего зла: уныния, которое окончательно погубило бы его. «Не отчаивайся в перемене на лучшее! – умоляет он его, – если дух зла имел столько силы, чтобы низвергнуть тебя в бездну с высоты добродетели, то тем более Богу возможно возвести тебя в прежнюю свободу и сделать не только таким, как ты был, но и гораздо блаженнейшим прежнего. Только не упадай духом, не потеряй доброй надежды! Не говори мне, что для тебя уже не может быть прощения; представим себе величайшего грешника, который только может найтись; положим, что он грешил с самого детства до самой старости, до самого даже смертного часа: но если он сохранил веру, если он проникнут сознанием своей виновности и сокрушением о грехах, то я убежден, что спасение не безнадежно».

«Кто был более виновен, чем Навуходоносор и Манассия? и однако же Бог простил им, как только они смирились перед Ним. Нет ни одного греха, непростительного для Его благости. Он всегда принимает сердце сокрушенное и смиренное. Всякий грешник в одну минуту может примириться с Богом, если только он искренно раскается: раскаяние измеряется не временем, но силою чувства сокрушения».

И отвратив сердце друга своего от уныния, Иоанн ободряет его: «начни борьбу, и труд твой не останется без награды... Пока мы не испытаем, то самые легкие дела кажутся иногда трудными; но как только употребим малейшее усилие, то кажущаяся затруднительность уничтожается, уверенность заступает место отчаяния, и мы легко совершаем то, а чему боялись приступить».

Чтобы облегчить Феодору отрешение от суеты мирской, которою увлекался он, Иоанн наглядно изображает превратность всего земного в его настоящем виде:

«Не видал ли ты, как умирали жившие в роскоши, пьянстве, игре и прочих удовольствиях жизни? Где теперь те, которые одевались в шелковые одежды и издавали от себя благоухание мастей? Где теперь пышность их? Куда теперь все улетело? Во что обратилось то тело, которому они так много угождали? Приди на могилу, посмотри на пыль, на прах, на червей, посмотри на безобразие этого места и – горько восстенай! И о, если бы это наказание ограничилось только этою пылью! Но вот от могилы и от этих червей перенесись мыслью к тому неумирающему червю, к огню неугасимому, к скрежету зубов, к скорби и тесноте... Об этом подумай и, тот огонь противопоставив охватившему тебя теперь пожару вожделений, освободи себя наконец из этой печи... Положим, что проживешь много лет и не испытаешь перемены в счастии: что же это в сравнении с бесконечными веками и с нестерпимыми терзаниями?... Да и что значит наслаждение здешними благами в сравнении с состоянием будущего блаженства, как не сновидение одного дня в целой жизни? Итак, найдется ли человек, который бы из-за того, чтобы увидеть приятный сон, решился терпеть наказание во вею жизнь?»...

Не вдруг удалось Иоанну подействовать на заблуждавшегося друга, но он не терял надежды и старался со всем усердием содействовать его обращению. «Если бы можно было изложить на бумаге вздохи и слезы, то я наполнил бы ими письмо и послал бы его тебе... – продолжает он изливать перед ним свою нежную скорбь, – зло не в том, любезный Феодор, чтобы сражаясь пасть, но в том, чтобы упав – так и оставаться... Так теперь и ты, потому что враг несколько столкнул тебя с места, не толкай еще и сам себя в пропасть, но стой бодро, и скоро возвратись туда, откуда ушел, и не считай позором этого кратковременного поражения... Да не смущает тебя и то, что ты преткнулся так скоро и в самом начале. Ибо скоро увидел лукавый доблесть души твоей, и из многого догадался, что вырастет из тебя мужественный противник ему; поэтому-то он и поспешил, пробудился, поднялся с силою на тебя... Но так как он поразил тебя в то самое время, когда ты только еще изготовился к борьбе с ним, то и успел в том только, что сделал тебя более сильным в борьбе с ним; покусившись нанести тебе глубокую рану, этого не достиг, а заставил только вперед быть более бдительным и осторожным»...

«Власть, которую имеет христианин не над людьми, но над князьями, подвластными миродержателю тьмы, никто у него похитить не может, – снова одобрительно напоминает Феодору Иоанн, – так же истинно свободен, кто живет для Христа: он стоит выше всех бедствий. Если он не захочет сделать себе зла, то другой никогда не будет в состоянии сделать ему его. Нет, христианин – непобедим. Одно у него несчастие, это – оскорбить Бога, а прочее все, даже то, чего все ужасаются: переход отсюда туда, для него – приятнее жизни... Тень, даже тени ничтожнее – житейские дела, сопряжены со многими страхами, со многими опасностями, с крайним рабством... Не погуби же и того и этого века, когда тебе возможно, если захочешь, воспользоваться обоими»..

«Знаю, – говорит Иоанн в заключение, – что я переступил пределы письма, но прости, потому что сделал это понуждаемый любовию и скорбию. Из-за нее-то я и сам насильно заставил себя написать письмо, между тем как многие удерживали меня: перестань трудиться напрасно и сеять на каменья, – говорили мне, но я никого не послушал. Есть надежда, чувствовалось мне, что письмо, если угодно Богу, произведет действие... если же не исполнится надежда моя, то по крайней мере получим ту пользу, что нам не придется обвинять себя в молчании, потому что мы сделали все, что от нас зависело»...

И действительно, Тот, Кто держит в руке Своей сердце человека, внял мольбе и слезам прибегавшего к Нему с упованием, коснулся благодатию Своею души, отпавшей от Него по своей человеческой немощи, и Феодор, проникнувшийся наконец искренним раскаянием, отказался от мира и всех его радостей и возвратился к исполнению своих иноческих обетов.

Не довольствуясь подвигами монашеского жития, Иоанн, стремясь к полнейшему уединению, два года прожил одиноко в пещере, умерщвляя плоть свою всякими лишениями, не пользуясь даже надлежащим сном, так как не ложился отдыхать ни днем, ни ночью, и потому некоторые члены его тела дошли до омертвения. В это время, так же как и в монастыре, главным занятием его продолжало быть изучение свящ. Писания и собственные поучительные писания по разным представлявшимся поводам. Между прочим, написал он три книги против вооружающихся на ищущих монашества, так как в то время, независимо от враждебного отношения ариан к монашествующим, обличающим их лжеучение, многие и из слабых по жизни православных мирян восставали на пустынников, обвиняя их в том, что они «отнимали от мира его слуг» и воспитывали лучших людей не для служения миру.

– «Хотел бы и я, – возражает таковым, между прочим, св. Златоуст, – и не меньше, а даже гораздо больше вашего, и даже часто молил, чтобы миновалась надобность в монастырях, и чтобы столько благочестия было и в городах, чтобы никому никогда не нужно было убегать в пустыню. Но так как все пришло в безпорядок, и города, где судилища и законы, полны стали беззакония и неправды, а напротив, пустыня произращает обильный плод любомудрия, то справедливость требует, чтобы вы винили не тех, которые желающих спастись исторгают из этой бури и волнения и ведут в тихую пристань, но тех, которые каждый город делают так неудобным и негодным для любомудрия, что ищущие спасения принуждены бывают убегать в пустыню»...

При всеобщей испорченности нравов, Иоанн Златоуст, видя, как затруднено воспитание детей окружающими их влияниями, советует родителям оберегать их воспитанием в монастыре, а на возражения некоторых из них: « пусть дети займутся прежде словесными науками, успешно изучат их, а потом уже перейдут к этому любомудрию», – отвечал: «если бы кто мог представить ручательство в том, что дети́, сохранят во время обучения словесности и добрую нравственность, то я не только не пожелал бы того, чтобы они, оставив города, бежали в пустыни, напротив того, не похвалял бы тех, которые бы стали склонять детей к бегству, но возненавидел бы, как врагов всего общества за то, что они, скрывая свещники и унося светильники из города в пустыню, похищают у живущих в городе самые лучшие блага. Но так как этого обещать никто не может, то какая польза посылать детей к учителям, у которых они научаются скорее порокам, нежели словесности и, желая приобрести менее важное, потеряют важнейшее – силу души и всякое доброе расположение! Когда душа целомудренна, то не будет никакой потери от незнания красноречия; а когда она развращена, то от нея – величайший вред, хотя бы и язык у такого человека был весьма изощрен, и даже тем более вреда, чем более силы в слове, – так как нечестие в соединении с искусством в слове производит гораздо более зла, чем необразованность».

Продолжая свой несоразмерный с человеческими силами подвиг в дикой, сырой и холодной пещере, Иоанн наконец совершенно ослабел, так что не мог уже удовлетворять собственными силами все нужды свои, и потому для поправления своего расстроенного здоровья возвратился в Антиохию. Св. Мелетий тогда же (в начале 381 г.), желая употребить на пользу Церкви дарования Иоаина, посвятил в сан диакона этого прославившегося уже и заслужившего общее уважение великого подвижника пустыни. Сделавшись служителем алтаря, Иоанн с усердием предался свойственной душе его деятельности, все свое время посвящал на пользу и утешение нуждающихся и вразумлял слабых в познании Божественных истин. Во время своего пятилетнего диаконства он научил таинствам веры множество крестившихся без подготовления – по случаю землетрясения, угрожавшего разрушением Антиохии, и в то же время, забывая свои болезни и немощи, продолжал назидать христиан своими изумительными и безсмертными сочинениями. В это время написал Иоанн три книги о провидении, в утешение смущаемого искушениями в борьбе с трудностями исполнения иноческих обетов бывшего друга его Стагирия.

«Умоляю тебя, – обратился к Иоанну Стагирий, – сжалься надо мною. которого ты любил, и исторгни меня из пропасти отчаяния, которому я готов предаться, ибо ничто не может сравниться с теми страданиями, которые я испытываю... И за что послано мне такое нестерпимое мучение? Почему все эти бедствия окружили меня в пустыне, при жизни более сообразной с правилами христианской нравственности, тогда как, живя в мире, я наслаждался полным благоденствием? Непрестанное смущение и страх – вот чувства, которые постоянно испытываю! О, горе мне! Бог оставил меня, и я как бы осужден навсегда быть жертвою злого духа»...

Отозвавшись немедленно и со всею полнотою просвещенной любви к своему страждущему другу, Иоанн напоминает ему, между прочим, что «скорби, искушения и все случающиеся с нами бедствия столько же, сколько и приятности в жизни, доказывают только Божие о нас промышление», – и что «если Бог и допускает злому духу наносить нам скорби и искушать нас, то это для того, чтобы приучить нас к борьбе, возбудить к бодрствованию, умножить наши венцы через победу, утвердить в духе смирения и заставить ближе прилепляться к Нему». – «Бог, – продолжал Иоанн, – каждодневно устраивает ради нашего спасения многое и великое, что известно только Ему Одному. И так как Он благодетельствует роду нашему единственно по благости Своей, не имея нужды ни в прославлении от нас, ни в каком-либо другом возмездии, то очень многого и не открывает нам. Если же иногда и открывает, то и это делает для нас же, чтобы мы, воздав Ему благодарность, этим привлекли к себе еще большую помощь Его. Будем же благодарить Его не только за то, что знаем, но и за то, чего не знаем, потому что Он благодетельствует нам не только – когда желаем того, но и когда не желаем... И Он благодеяния Свои изливает не только на добрых, но и на злых. Если же Он печется так о врагах Своих (т. е. согрешающих, поступающих против воли Его), то оставит ли без попечения верующих в Него и угождающих Ему по мере сил своих?

Итак, когда подумаешь, что ты ради Христа оставил отца, дом, друзей, родных, несчетное богатство и великую славу и между тем терпишь такую скорбь, то не упадай духом; ибо Бог не может солгать, а Он тому, кто оставил все это, обещал вечную жизнь. Ты презрел и отрешился от всего: что же тебе препятствует надеяться на Божие обещание? Гнетущее тебя теперь искушение? Но Бог обещал нам вечную жизнь не здесь. А если бы даже надлежало и здесь исполниться этому обещанию, то и тогда не следовало бы скорбеть, потому что человеку благочестивому и верующему надобно так твердо полагаться на обетование Божие, чтобы, видя и противоположные ему события, не возмущаться духом, не отчаиваться в исполнении обетований.

Но для чего Бог допускает такие события, которые противоречат обетованиям? Для того, во-первых, чтобы представить нам доказательство Своей силы, т. е. что Он может привесть в исполнение обетования, по видимому, самые невероятные; во-вторых, чтобы научить нас верить Ему во всем, хотя бы случающиеся с нами события казались противоречащими обетованиям.

Если достоинство веры состоит в том, чтобы верить тому, чего мы не понимаем, то и достоинство совершенной преданности и послушания состоит в точном исполнении воли Божией, хотя бы она противоречила нашим желаниям и хотя бы мы не понимали сокровенных причин ее.

Но тебя еще в недоумение приводит вопрос: почему чаще праведные страдают, а нечестивые блаженствуют? Вот что скажу на это: так как нам открыто Царство Небесное и показано воздаяние в будущей жизни, то уже и не стоит исследовать, почему праведные здесь терпят скорби, а порочные живут в удовольствиях, – потому что, если там каждого ожидает воздаяние по заслугам, то зачем возмущаться здешними событиями, счастливыми ли, несчастными ли? Но так как многие не хотят принимать учения о будущей жизни и воскресении, то Бог еще здесь представляет в малом виде образ суда, когда наказывает злых и награждает добрых... Если же бы здесь никто из злых совсем не наказывался, и никто из добрых не получал награды, то многие из неверующих учению о воскресении у клонились бы от добродетели, как от причины зла, а на грех смотрели бы, как на причину добра; с другой стороны, если бы здесь все получали по заслугам, то учение о суде могло бы показаться излишним и ложным».

«Не будем же роптать на Бога за то, что с нами случается, но будем Его благодарить».

«Итак продолжай бороться мужественно и в особенности бойся уныния, расслабляющего силы души. – Главное, что может служить к твоему подкреплению в подвиге, – это память о том, что время наград и венцев есть век будущий, а настоящий – время борьбы и трудов, если только мы хотим насладиться вечным покоем и безчисленными благами. – Обрати внимание на блаженных и доблестных подвижников, живших в прежние времена, и ты увидишь, что все они скорбями приобрели дерзновение к Богу»...

В 386 году Флавиан, преемник на Антиохийском престоле св. Мелетия, глубоко ценя высокие нравственные качества «святого диакона» Иоанна, посвятил его в сан священства и вскоре по рукоположении возложил на него обязанность говорить поучения Антиохийскому народу.

Замечательно по глубокому смирению первое слово, с которым обратился вновь освященный пресвитер к пастве своей: «неужели истинно случившееся с нами? Неужели настоящее – не ночь и сновидение, но действительно день, и все мы бодрствуем? И кто бы поверил этому, что днем, когда люди бодрствовали и не спали, убогий и отверженный юноша вознесен на такую высоту начальства... А ныне все случилось, сбылось и совершилось, как видите, и именно такое, что невероятнее сновидения: и город, столь обширный и многолюдный, народ чудный и великий, жадно внимает нашему убожеству, как будто услышит от нас что великое и превосходное»...

«Намереваясь в первый раз говорить в церкви, я хотел начатки вступительной беседы посвятить Богу, давшему нам язык, – потому что не только начатки гумна и точила, но и начатки слов надлежит посвящать Слову, так как этот плод и нам свойственнее и Самому чтимому Богу приятнее, ибо ягоду и колос произращают недра земли, обрабатывают руки земледельцев, а священную песнь рождает благочестие души, воспитывает добрая совесть, и в житницы небесные приемлет Бог... но один премудрый муж заграждает уста и устрашает, говоря: не красна похвала в устах грешника»... (Сир.15:9). – И слово это заключает Златоуст воззванием к народу: «помолитесь, да приидет ко мне свыше великое подкрепление! я и прежде нуждался в защите, тем более теперь мне потребны многие руки и безчисленные молитвы, да возмогу в целости возвратить залог давшему его Господу в тот день, когда получившие таланты будут познаны и введены, и должны будут отдать отчет»...

И в продолжении 12-ти лет после того – до самого его епископского служения изливалась проповедь Златоуста в церкви Антиохийской и удовлетворяла всех, хотя Антиохия вмещала в себе в то время до двух сот тысяч жителей, из которых одна половина состояла из православных христиан, а другая – из язычников, иудеев и еретиков. И проповедовал Иоанн ежедневно во время постов, и два или три раза в неделю в обыкновенные дни, не считая праздников святых, мучеников и особенных случаев. Число его бесед чрезвычайно велико, и возбуждали они полное внимание народа, постоянно во множестве стекавшегося слушать его и в избытке чувств именовавшего его то – сладкоглаголивым, медоточивым, то – устами Божиими и Христовыми. Златоустом же назвала его одна простая женщина, которая, однажды слушая его и увлеченная впечатлением чего-то прекрасного, высшего, громко воскликнула: «учитель духовный Иоанн, золотые ста! учение твое глубоко, и слабый ум наш не все может постигнуть»... С того времени и весь народ стал называть Иоанна Злотоустым, и сама Церковь удержала это название.

Замечая впечатление, производимое его словами, Иоанн говорил: «вы хвалите слово; вы принимаете увещание с великим шумом и рукоплесканиями... но лучше выразите похвалу делами: такой ищу похвалы, такого рукоплескания самыми делами».

Постоянно стараясь подражать св. Апостолу Павлу, жизнь которого Иоанн тщательно изучал и любовь к которому Иоанна есть идеал любви одного человека к другому, он имел целию жизни – попечение о всякой душе; все дарованные ему свыше силы он употреблял на то, чтобы просветить, научить, привести к Богу и спасти всех, делаясь подобно Павлу всем для всех, чтобы всех приобрести Иисусу Христу. Но как ни велико было усердие, как ни значительно содействие к возвышению нравственности в народе, все же недостаточно ее было для уврачевания всех зол, происходивших от закоренелой испорченности нравов того времени, о которой сам он говорит в следующем описании: «бедствия, угнетающие теперь святую Церковь, нисколько не меньше, что я говорю? – они еще гораздо более, чем были в предшествовавшие века. Не говорю здесь ни о предвещаниях, ни о гаданиях, ни о гороскопе (гадания по часу рождения), ни о значках, ни о колдовстве, ни о таинствах магии, ни о тысяче других суеверных обычаев, которым предавались весьма многие из христиан. Я ищу между овцами словесного стада истинных христиан, и не нахожу. Есть ли такие, которые не злословили бы своих братьев, не имели зависти, не предавались ненависти и мщению, которые не увлекались бы сладострастием или скупостию? Какое растление в юношах и небрежение в стариках! Никто не хочет заниматься воспитанием детей. Язычники смотрят на нас внимательно; святость нашей жизни должна бы руководить их к Богу и возбуждать к лучшей жизни; но увы! на деле выходит противное. Как могут они обратиться от заблуждений язычества, когда видят в нас те же желания, те же страсти, как и у них; когда мы нисколько не уступаем им в славолюбии; с такою же жадностию гоняемся за почестями и достоинствами земными. Что может их побудить к принятию христианской веры, когда они видят, что ты, при лучшем веровании, проводишь такую же земную и преступную жизнь, так же восхищаешься и любишь богатство, ищешь удобств жизни и содрогаешься при одной мысли о смерти? Не столько ли же мало мы выражаем терпения при постигающих нас бедствиях, болезнях и всех вообще невыгодах земного жития? Не с такою ли же стремительностию бежим в цирк и театр, как и они, чтобы потом погрязнуть в тине плотских наслаждений? Итак, могут ли они, смотря на наше преступное поведение, верить в те Божественные истины, которые мы им проповедуем? Что может их убедить? Чудеса? Но они в настоящее время немногочисленны. Святость нравов? Но почти ничья жизнь не служит образцом для нее. Величие и многообъемлемость вашей любви? Но наши души совершенно опустели; в них нет и следа этого теплого чувства[69]... Итак, мы служим причиною нечестия язычников и мы отдадим отчет Богу за то препятствие к их обращению, которое представляем им своими испорченными и расслабленными нравами. Ах! взойдем в самих себя, пробудимся от глубокого усыпления, будем проводить жизнь небесную и подвизаться, как борцы жизни вечной».

Особенно часто и красноречиво проповедовал св. Златоуст о милосердии к бедным. Бедности он сочувствовал вполне. Истинную бедность он называл безопасным убежищем, спокойною пристанью, непрестанным упражнением в истинной мудрости, подражанием жизни ангельской и путем к небу. «Душа истинного бедняка христианина и покорного воле Промысла, – говорил он, – блестит, как золото; подобно перлу сияет; она свежа и благоуханна, подобно розе; ее не подтачивает червь зависти, не расхищает ненасытная страсть стяжательности и не возмущают заботы об этой жизни. Правда, она не повелевает людьми, но ей повинуются демоны, она удалена от великих земли повелителей, но зато приближается к Самому Богу; она не ведет войны с людьми, во зато имеет сотрудниками в духовной борьбе самих ангелов; она не владеет слитками золота и серебра, не имеет никаких сокровищ, но она так богата своею бедностию, что за ничто считает все богатства мира»[70].

Для большего убеждения жестокосердых богачей Иоанн сделал статистический обзор бедных, находившихся в Антиохии. «В этом городе, – говорил он, – находится 20 тысяч богатейших жителей, 60 тысяч также с изобильным достатком, 80 тысяч живущих своим трудом и только 20 тысяч так называемых – нищих. Если бы все эти лица с преизобилующим состоянием разделили между собою бедных, нуждающихся в ежедневном пропитании и необходимой одежде, то едва один или два достались бы на десятерых. Церковь Антиохийская питает до трех тысяч нуждающихся, не смотря на то, что доходы ее далеко не так велики, как доходы одного из богатейших граждан города. Какое извинение представим и мы на суде Божием, в чем найдем мы для себя спасение, проводя жизнь в пиршествах, неге и сладострастии, тогда как бедные умирают от голода, холода и других гибельных следствий нищеты»...

«Милосердый Господь Иисус Христос повелевает принимать даже самых презренных, – взывает св. Златоуст к терпимости и великодушию состоятельных людей, – потому что и хотя бы принимаемый тобою не был ни ученик, ни пророк, ни праведник, все же он – человек, который с тобою в одном живет мире, одно и то же видит солнце, имеет такую же душу, одного и Того же Владыку, приобщается одних и тех же с тобою таинств, к тому же призывается небу, и совершенно в праве требовать от тебя призрения, будучи беден и нуждаясь в необходимой пище».

Иоанн увещевает подавать милостыню – не укоряя, не браня, не тяготясь теми, которые кажутся недостойными. «Неужели не знаешь ты, – напоминает он, – сколько и одно слово может или ободрить, или привести в уныние, ибо сказано: лучше слово, нежели даяние (Сир.18:16). – Неужели не рассудишь, что сам на себя подъемлешь меч и наносишь себе жесточайшую рану, когда обруганный тобою нищий пойдет от тебя безмолвно, воздыхая и обливаясь слезами? Нищего посылает к тебе Бог. Итак, обижая его, подумай, кому делаешь обиду, когда Сам Бог посылает его к тебе и тебе велит подавать. Он Сам посылает к нам нищих, и когда даем, даем Божие».

Сам же св. Златоуст отдавал все, что имел, когда же не имел у себя ничего, то своим душевным, красноречивейшим ходатайством возбуждал в других сострадание к несчастным и способствовал к тому, чтобы они не оставались безпомощными.

Этому усердному, неутомимому покровителю бедняков привел Бог восстать на защиту и самых богатых и всех граждан своего города. Это было в то время, когда народ, раздраженный новым налогом, наложенным по военным обстоятельствам, произвел открытое возмущение: чернь, доведенная до ярости разными подстрекателями, свергла императорские статуи, волочила их по улицам и, наконец, разбила в куски с дерзкими при этом насмешками и ругательствами... К вечеру эта народная буря утихла и ее заменила зловещая тишина... Опомнившиеся бунтовщики пришли в ужас при сознании того, чего они могли ожидать... Дело было неисправимо, курьеры уже неслись из Антиохии с донесением императору Феодосию. В городе же начались разыскания виновных и темницы переполнялись заподозренными в возмущении людьми всякого возраста и состояния.

Не имев сил воспрепятствовать народному восстанию, Иоанн молчал в первые дни страшных событий: «скорбь не позволяла слову его свободно излиться из сердца, а уныние, облегавшее души Антиохиан, подобно непроницаемому облаку, не давало доступа к ним слову учителя»[71]. Но по прошествии недели, когда сердца их смирились, смягчились и почувствовали расположение принять с доверием слова пастыря, он вошел на кафедру с убедительным словом о покаянии и утешении.

– «Что мне сказать, и о чем говорить? – начал он, обращаясь к народу, – теперь время слез, а не слов; рыданий, а не речей; молитвы, а не проповеди. Так тяжко преступление, так неизлечима рана, так велика язва: она выше всякого врачевства и требует помощи свыше».

«Ничего не было славнее нашего города; теперь ничего не стало жальче его. Жители его как пчелы, жужжащие около улья, каждый день толпились на площади, и все до сих пор почитали нас счастливыми за такое многолюдство. Но вот, этот улей опустел, потому что как пчел дым, так и нас разогнал страх... Недавно наш город подвергся землетрясению, а теперь содрогаются самые души жителей; тогда колебались основания домов, теперь содрогается у каждого самое основание сердца. Все мы каждый день видим смерть перед глазами, живем в непрестанном страхе и терпим наказание Каина, страдая более, нежели заключенные в темнице и выдерживая осаду необыкновенную и новую, ужаснее которой и вообразить нельзя»...

«Но – предайте мне ваши души, преклоните ваш слух, отбросьте печаль! – поспешает пастырь ободрить унывающих, – возвратимся к прежнему обычаю, и как привыкли мы всегда быть здесь с благодушием, так и теперь сделаем, возложив все на Бога. Это послужит нам и к прекращению бедствия, потому что когда Он увидит, что мы со вниманием слушаем Его слово и в самое бедственное время не оставляем любомудрия, то скоро подаст нам помощь и совершит благую перемену и тишину в настоящей буре. Христианин и тем должен отличаться от неверных, чтобы все переносить благодушно и, окрыляясь надеждою будущего, воспарять на высоту, недоступную для человеческих бедствий. На скале стоит верный, и потому недоступен ударам волн. Пусть воздымаются волны искушений, они не достигнут его ног: он стоит выше всякого такого навета. Не упадем же духом, возлюбленные! Не столько мы сами заботимся о своем спасении, сколько сотворивший нас Бог; не столько мы печемся, чтобы не потерпеть какого-нибудь бедствия, сколько Тот, Кто даровал нам душу и затем дает еще такое же множество благ. Окрылим себя такою надеждою и будем благодушно ожидать, что благоугодно будет Господу сотворить с нами».

Между тем, при увеличившемся смущении народа, когда разнесся слух, что Антиохия будет до основания разрушена, так как разгневанный Феодосий будто бы поклялся «провести по этому городу плуг на страх неблагодарным и беспокойным народам», – престарелый епископ Флавиан решился сам отправиться в Константинополь, чтобы умолять императора помиловать виновных, но раскаивающихся Антиохиан.

В отсутствие святителя Иоанн еще усерднее служил народу, утешая и ободряя его, возбуждая в нем раскаяние и внушая мужество для перенесения настоящих и предстоящих ему испытаний. – «Не следует бояться ничего, кроме греха, – поучал Иоанн, – из всех зол человеческих один грех есть настоящее зло, а не бедность, не болезнь, не обида, не безчестие, и даже не смерть. Эти несчастия для любомудрствующих таковы только по имени, а не на самом деле; прогневать Бога и сделать что-либо Ему неугодное, вот – истинное несчастие! В самом деле, что страшного в смерти? – скажи мне. То ли, что она скорее приводит в тихую пристань и в ту безмятежную жизнь? Если и не умертвит тебя человек, то самый закон природы в известный срок разве не разлучит тела с душою? Пусть теперь и не случится того, чего мы боимся, но это будет спустя немного. Говорю так не потому, чтобы ожидал я чего-либо страшного или печального, но потому, что стыдно мне за тех, которые боятся смерти. Ожидаешь ты таких благ, их же око не виде, ухо не слыша и на сердце человека не взыдоша (1Кор.2:9), и не спешишь насладиться ими? нерадишь и медлишь, и не только медлишь, но еще боишься и трепещешь? И как тебе не стыдно скорбеть из-за смерти, когда Павел воздыхал из-за настоящей жизни?»...

Эти благодатные поучения свои (числом – 19) Иоанн говорил в продолжение великого поста, и народ под влиянием их со дня на день заметно очищался духовно; цирк и театр были забыты; не слышно было более соблазнительных песен и хохота, раздававшихся прежде на улицах и площадях; все были полны покаянного и молитвенного настроения; даже торговые лавки были закрыты, и весь город как бы превратился в церковь. – «Вы и ваша совесть – свидетели, – говорил им по этому поводу Иоанн, сколько пользы мы получили от настоящего искушения. Невоздержный теперь сделался целомудренным, дерзкий – более скромным, беспечный – заботливым, никогда не видавшие церкви, но проводившие все время на зрелищах, теперь по целым дням находятся в храме. Опустела площадь, но наполнилась церковь; та возбуждает печаль, эта подает духовную радость и веселие»...

Между тем Флавиан явился к императору, и Бог помог ему смягчить гнев и тронуть сердце Феодосия сильным христианским словом. Не оправдывая преступления возмутившихся против царского постановления и оскорбивших его особу низвержением статуй отца его и умершей императрицы Флакиллы, память о которых для него была дорога, святитель обратился только к великодушию императора и умолял его, по примеру Христа, простить виновных, чтобы тем прославилась вера христианская, дающая силу прощать врагам... – И Феодосий простил, – и даже, жалея пребывающих в страхе и трепете своих оскорбителей, торопил Флавиана возвращением к ним: «знаю, – сказал он, – что теперь души их возмущены, и много еще следов несчастия: иди – утешь. Когда увидят кормчего, то и не вспомнят о минувшей буре, но совсем изгладят и самую память о бедствиях»...

К самому празднику Пасхи возвратился Флавиан в Антиохию и обрадовал народ вестию о прощении. Весь город собрался в храм, и ликовал, и благодарил святителя. Иоанн же особым словом приветствовал народ и в заключение сказал:

– «Вы встретили нашего пастыря, украшая улицы факелами и венками, и праздновали, как бы при возрождении своего города; то же делайте и во всякое время, только иным образом: украшая себя не цветами, а добродетелью, возжигая в сердцах ваших светильники добрых дел, радуясь духовною радостию и непрестанно благодаря Бога не только за прекращение бедствий ваших, но и за то, что Он вам их послал».

С 389 г. св. Златоуст занимался толкованием св. Писания; он произнес Антиохийскому народу 75 бесед на книгу Бытия, 58 на псалмы, 90 бесед, составляющих и до сих пор лучшее из всех толкование на Евангелие Матфея, 88 на Евангелие от Иоанна, 32 беседы на послание к Римлянам, 74 на оба послания к Коринфянам, занимающих первое место между его творениями, – 1 толкование на послание к Галатам, 24 беседы на послание к Ефесеям, на оба послания к Тимофею 28 бесед. Он сказал также несколько бесед о Лазаре, о покаянии, 21 беседу Антиох. народу по случаю восстания, поучения против аномеев и иудеев и множество бесед на разные случаи.

Слава этих писаний, имевших могущественное влияние при жизни Иоанна, после смерти его распространилась повсюду: «не знать таких прекрасных творений – значит то же, что не видеть солнца в самый полдень, – говорит о них живший в одном веке с Иоанном св. Исидор, выражая удивление и сожаление, что они оказались неизвестными одному из друзей его, – возможно ли читать сочинения Златоуста, не восхищаясь ими? Есть ли такой безчувственный человек, который не возблагодарил бы Провидение, даровавшее миру такое блистательное светило?»

Чувствуя, что не безплодно подвизается для общего блага, так как нравственность в народе значительно возвысилась, и даже иудеи, язычники и еретики, обличаемые им[72], не дерзали уже возвышать голоса, Иоанн, привязанный к своей пастве отеческою любовию, рад был бы и до конца своей жизни продолжать свою священническую деятельность, но так как силы его часто изменяли ему, недуги увеличивались, то он подумывал иногда о возвращении в горы и успокоительной жизни среди чудных пустынников, среди которых и смерть казалась ему особенно отрадною, – но Богу угодно было призвать его к новой и бурной борьбе, которая должна была привести подвижника к вожделенному отечеству не иначе, как мученическим путем...

Когда в 397 г. скончался в Константинополе архиепископ Нектарий, преемник Григория Богослова, то между тем, как двор был в нерешимости, кого избрать на его место, евнух Евтропий, первый министр императора Аркадия, имевший большое влияние на него, указал ему на Иоанна, которого он узнал во время своего путешествия на Восток и слава о котором уже была распространена по всей империи. И тогда, по единодушному желанию императора, клира и народа решено было избрать Златоуста на кафедру столицы. Но недоумевали, каким образом взять у Антиохии ее любимого святителя, не возбудив общего ропота и даже восстания? Поэтому положено было прибегнуть к хитрости: правитель Востока Астерий пригласил Иоанна посетить вместе с ним загородные места мучеников, и когда, ничего не подозревая, Иоанн согласился на это, то Астерий, выехав с ним из города до станции, здесь передал Иоанна посланным от императора, которые немедленно отвезли его в Константинополь, где был он 26-го февраля 398 г. торжественно посвящен в сан архиепископа Константинопольского, не смотря на сопротивление со стороны Александрийского патриарха Феофила, который, ради своих личных целей, желал доставить это место одному пресвитеру Исидору, и, так как это ему не удалось, то он сделался врагом Иоанна и вражда эта навлекла на Иоанна безчисленные бедствия

Не в блистательном состоянии нашел Иоанн дела церковные, запущенные в продолжение 16-тилетнего управления Церковию Нектария, не отличавшегося ни знанием, ни ревностию, ни святостию своего великого предшественника Григория, и потому усиленная деятельность предстояла Иоанну, чтобы привести все в надлежащее благоустройство; но ему ли, облагодатствованному и укрепленному новыми дарами Святого Духа, было отступить или не преодолеть всех трудностей своего нового подвига, и, действительно, почти необозримы те дела, которые он совершил на вновь открывшемся для него поприще.

В высшем сане, при усложнившейся деятельности, Иоанн не оставлял своих строгих иноческих подвигов. Пользуясь малейшею возможностию, он уединялся для молитвы, чтения и письменных трудов.

Очень малое время уделял для сна и не изменял посту, не вкушая ничего иного, кроме ячменного хлеба с водою.

Подавая пример полнейшего воздержания, Иоанн обратил строгое внимание на исправление духовенства, многие члены которого заявляли себя корыстолюбием и наклонностию к роскоши; он убеждал священнослужителей удаляться от шумных обществ, заниматься предметами духовными, заботиться об исполнении своих священных обязанностей и не подавать повода мирским людям к осуждению тем, что некоторые из лиц духовного звания, не связанные браком, под разными предлогами, держали в своих домах женщин. Сделав, что мог, для исправления пороков, омрачавших честь дев и алтаря, Иоанн заботился и о преобразованиях в благоустроении состояния вдов. Некоторые из них были избираемы в диакониссы, обязанность которых состояла в научении догматам веры новопросвещаемых жен и в служении иногда при совершении крещения; также должны они были упражняться в делах благочестия, и находились под покровительством Церкви; но и между обществами этих вдов, звание которых было очень распространено в IV стол., особенно в Константинополе, закрались расслабления и злоупотребления. На это также обратил внимание ревностный и благочестивый святитель: однех утверждал в непоколебимом пребывании верными предпринятому подвигу, другим советовал лучше вступить в брак, чем несообразным с их званием или подозрительным поведением подавать повод к хуле или клевете на веру христианскую. И его слова, его писания и советы, а главное, пример его святой жизни возбуждали в них спасительное сознание и воодушевляли к усердию в делах благочестия. Между этими диакониссами была замечательна по своим добродетелям Олимпиада, находившаяся во главе многочисленного общества вдов, свято подвизавшаяся под руководством Иоанна, глубоко-преданная ему, много служившая и к его утешению, и которой суждено было потерпеть, вместе с своим пастырем, многие и тяжелые гонения[73].

Неутомимо заботясь об исправлении посвященных на служение Богу сословий, Иоанн заботился и о всех прочих верующих, вверенных его попечению, и прежде всего старался он внушать всем без различия необходимость молитвы общественной и частной. Чтобы утвердить в народе усердие к молитве, а также к посещению темниц, к благотворительности, Иоанн учредил (как и в Антиохии) чтение псалмов в церкви, пение священных песней в домах, в мастерских и среди работ полевых.

«Ничто, – говорит он при разъяснении 41-го псалма, – так нс возбуждает и не окрыляет душу, ничто с такою силою не отторгает ее от земли и не разрешает от уз плоти, ничто не располагает столько к любомудрию и не возвышает над всем житейским, как гармоничный стих и священная песнь, сложенная по закону ритма. Природа наша так услаждается песнопением и стихами, такое имеет с ними сродство, что и грудные дети, если плачут и беспокоятся, то усыпляются ими. Кормилицы, нося их на руках, ходят туда и сюда и, напевая им детские песенки, тем и утешают их беспокойный плач. Часто также и путешественники, в жаркий полдень едущие на подъяремных животных, поют и пением облегчают тягость путешествия. Равно и земледельцы, выжимают ли сок из виноградных кистей или другое что делают, обыкновенно поют. И мореходцы, работая веслами, то же делают. Наконец, и женщины, когда ткут или спутавшиеся на стане нити разбирают челноком, иногда каждая порознь, иногда все в один голос, поют какую-нибудь песню...

«Все же, и женщины и путешественники, и земледельцы и мореплаватели делают это для того, чтобы пением усладить труды свои, так как душа, при звуках стихов и песней, легче может выносить все – и скуку и труды. Итак, если этот род увеселения так сроден душе нашей, то Бог, в предотвращение того, чтобы люди не обольщались и не развращались песнями худыми, установил псалмы, которых свойство таково, что от них человек получает и удовольствие, и пользу. От мирских песней бывает много вреда, развращения и других зол, потому что все то, что есть в них худого и безнравственного, проникая в душу, ее расслабляет и развращает. Напротив, духовные песни доставляют великую пользу и назидание: это источники освящения, руководители к любомудрию, потому что и слова в них очищают душу, и Св. Дух нисходит в души поющих их, так как те, которые поют псалмы с сознанием, действительно призывают на себя благодать Его, которая освящает и уста и души поющих. Это я говорю не с тем, чтобы только вас самих расположить к псалмопению, но чтобы вы и детей и жен своих учили петь духовные песни, не только во время домашних занятий, но в особенности при трапезе»[74].

Призывая народ к молитве, Иоанн поучениями своими вызывал в нем и другие духовные силы, и слово его поражало и также могущественно действовало и здесь, как в Антиохии. Он пользовался всеми случаями, чтобы развивать в народе христианское благочестие, и труды его не остались безуспешными. Вместо цирков и зрелищ народ стал усердно посещать храмы и так полюбил Иоанна, так жаждал его речей, что ежедневно стекался к нему во множестве и теснился вокруг него, чтобы нс проронить ни одного его слова. Христианская деятельность святителя простиралась и за пределами Константинополя: его стараниями многие из Скифов, Готфов, зараженных арианством, и даже язычников Финикийских обратились к православию. Св. Прокл, епископ Константинопольский, в похвальном слове св. Златоусту говорит: «он отовсюду отогнал заблуждение, в Ефесе обличил обман Мидянина, во Фригии обесчадил так называемую мать богов, в Кесарии обнажил безчестность публичного распутства, в Сирии упразднил синагоги, враждовавшие на Господа, в Персии посеял слово благочестия; повсюду насадил корни православия».

Иоанн ограждал свою церковь Богосдужебными уставами; изложил письменно чин литургии (известной с тех пор под именем Златоустого), сократив чин литургии, сокращенной прежде того св. Василием Великим из древнего чина Иерусалимской церкви. Причиною этого сокращения Прокл поставляет снисходительную любовь Златоуста к народу, который тяготился продолжительностию древней литургии и оттого иногда не посещал литургии, или, посещая, ослабевал во внимании к ней[75].

«Предохраняя православных от сетей ариан, которые приятным пением при крестных хождениях в праздники уловляли их к себе, Иоанн также установил в Константинополе крестные ходы с пением антифонов, восприявших начало в Церкви Христовой от Апостолов, и православные, – говорит Созомен, – сделались замечательнее приверженцев противной ереси, так что превзошли их и многочисленностию и благолепием, ибо им предшествовали и серебряные знаки крестов в сопровождении горящих светильников».

Во многих селениях христианских Иоанн жертвами благотворителей, которых он умел расположить своими увещаниями, созидал святые храмы.

Всегда и неусыпно заботясь о возлюбленных им бедных, святитель « отделил часть доходов епископских на содержание больницы и построил богадельни, смотрение за которыми поручил двум благочестивым пресвитерам; для больных избрал врачей и других прислужников. Убеждал и всех верующих в Константинополе – каждому иметь в доме своем приют для бедных и подражать первым христианам, у которых все было общее»[76].

В продолжение немногих лет управления Константинопольскою церковию Иоанном она успела придти в цветущее состояние. «Духовенство было устроено, симония уничтожена, ереси стеснены, бедные и больные снабжены посильным вспомоществованием; монашествующие, девы и вдовицы представляли высокие образцы нравственного усовершенствования. Даже те, которые жили только для мира, которые, можно сказать, с бешенством устремлялись на игры цирка и театральные представления, уступили наконец неутомимой ревности и увлекательному красноречию своего пастыря, оставили свою рассеянность и перестали ходить в театры, а вместо того с радостию ходили в церковь Божию[77]. Одним словом, Константинополь совершенно переменился, и все это произвел один человек, человек, воодушевленный любовию, вооруженный всепобеждающим даром красноречивого слова. – Между тем, и у этого человека оказались враги.., и даже не мало врагов во всех слоях общества: это были те (в особенности из духовных лиц), для которых чистая жизнь святителя служила сама по себе безмолвным укором, не говоря уже об обличениях, которым подвергались их пороки со стороны ревностного проповедника правды и добра.

Все они изыскивали случай к оклеветанию Иоанна и распускали о нем нелепые слухи, перетолковывая в дурную сторону каждое его слово, каждый поступок. Некоторые из них, в том числе несколько знатных и богатых женщин, имея доступ ко двору, старались склонить на свою сторону императрицу Евдоксию и успели внушить ей, что Иоанн позволяет себе в своих поучениях в храме оскорблять царицу бросающими на нее тень намеками. Этого было довольно, чтобы возбудить чувство мести в гордой и раздражительной женщине, собственная совесть которой свидетельствовала ей, что и она не чужда пороков, напр. сребролюбия, тщеславия и любви к роскоши, за которые Иоанн угрожал судом Божиим с кафедры своей... Евдоксия жаловалась императору, поручала делать выговоры Иоанну за его смелые речи; он же чрез посланных ее отвечал ей: «не могу не слышать голоса обиженных и плачущих; не могу не обличать согрешивших: я – епископ, и мне вручено попечение о душах. Поэтому я должен неусыпным оком на все смотреть, принимать от всех прошения, всех наставлять и некающихся укорять, ибо я знаю, как опасно не обличать беззаконий. Если умолчу о беззаконии и неправде, то заслужу обвинение пророка: священники утаили путь Господен (Ос.6:9). И Апостол учит нас: проповедуй слово, настой временно и безвременно, обличай, угрожай, увещевай (2Тим.4:2). Я обличаю беззакония, но не творящих беззаконния; не называю никого, но учу всех не делать зла, не обижать ближнего. Если же кого из слушателей моих совесть обличает в неправедном деле, то ему не на меня, а на себя самого следует негодовать; следует ему и стараться исправить жизнь свою. Если царица не знает зла за собою, то ей не за что сердиться; она скорее должна радоваться, что я усердно наставляю на добро подданных ее. Я не перестану говорить правду, потому что я должен более угождать Богу, нежели человеку».

Раздраженная в высшей степени императрица окончательно решилась действовать против Иоанна. Она вошла в сношения с злейшим врагом его – Феофилом Александрийским, вызвала его в Константинополь, и тот, вооруженный разными, хотя и несправедливыми притязаниями на святителя, но рассчитывая и на слабость характера императора Аркадия, и на сочувствие Евдоксии, и на содействие епископов, клира и разных сильных лиц, негодовавших на Иоанна за его обличения, поспешил в столицу, с тем, чтобы составить собор против Иоанна. Он состоялся в 402 г. в предместье Халкидона, называемом Дубом, из 45 епископов под председательством Феофила. На собор съехались большею частию такие, которые по каким-либо причинам питали вражду против Иоанна, между прочим и такие, которых он лишил епископства. Не затруднились они выставить множество обвинительных пунктов (до 29-ти), о справедливости которых можно судить по тому, что Иоанна обвиняли то за то, что он милостив к грешным и язычникам, то за то, что он строг к духовенству; обвиняли в том, что он «всегда ел один и никого не приглашал к себе», что он надменен и скуп, осуждали за несоблюдение некоторых обрядов, придавали такое значение разным его словам и действиям, какое только может измыслить самая недобросовестная и злобная клевета, и призывали его на суд к ответу по всем этим обвинениям.

Между тем составился и другой собор из 40 епископов в Константинополе в защиту св. Златоуста. Он представлял Дубскому собору, что ни Феофил не имеет права судить дел не своей области, ни Иоанн и никакой епископ не может быть судим вне своей епархии. Это привело в такое неистовство членов Дубского собора, что они отозвались разными насилиями представителям противного мнения. Узнав об этом, Иоанн отказался явиться на суд Дубского собора, требуя, чтобы его судил вселенский собор, и чтобы были удалены его враги. Не смотря на отказ Иоанна, его призывали еще четыре раза и, наконец, поставив ему в вину то, что он, будучи зван, не повиновался, низложили его. Слабохарактерный Аркадий, которому неповиновение Иоанна представили в виде оскорбления августейшего лица, повелел сослать архиепископа в заточение...

Как только весть об этом дошла до народа, то он бросился к храму, где находился в то время любимый его святитель, чтобы оберегать его от насилий: первая стража, пришедшая за Иоанном, была отбита; когда же через два дня снова было прислано определение императора, то Иоанн решился отдаться в руки присланного за ним, но перед этим простился с народом, обратившись к нему с следующею речью: «Сильные волны, жестокая буря! Но я не боюсь потопления, потому что стою на камне... Пусть свирепствует море: оно не может сокрушить камня! Пусть подымаются волны: они не могут поглотить корабля Иисусова! Скажите, чего бояться мне? Неужели смерти? – Для меня жизнь – Христос, а смерть – приобретение (Флп.1:21). Неужели ссылки? Господня земля и исполнение ее (Пс.23:1). Неужели описи имения? Мы ничего не принесли в мир; конечно, ничего не можем и изнести из него (1Тим.6:7). Презираю я устрашения мира сего и посмеваюсь над его благами. Не боюсь нищеты, не желаю богатства; не боюсь смерти и не желаю жизни, разве только для вашего успеха. Для того говорю я о настоящих моих обстоятельствах, для того обращаюсь к вам, чтобы вас успокоить. Никто не может разлучить нас. Что Бог соединил, того человек разделить не может. Если брак расторгнуть нельзя, то тем более невозможно расторгнуть Церковь Божию. Ничего нет сильнее Церкви. Как многие тираны покушались разрушить ее! Но ни мало не успели. Где теперь эти враги? Никто не говорит о них: все они забыты. Где Церковь? Она сияет светлее солнца. Если христиане остались непобедимы, когда их было немного, то можно ли победить их теперь, когда вся вселенная исполнена благочестием? Не тревожьтесь настоящим событием; покажите мне в одном любовь вашу – в непоколебимой вере. Я имею залог Господа, и не полагаюсь на силы мои. Я имею Его Писание. Оно мне опора, оно мне крепость, оно мне спокойная пристань. Пусть вся земля придет в смятение: у меня есть Писание, я читаю его; слова в нем для меня – стена и ограда. Какие слова? Аз с вами есмь до скончания века (Мф.28:30). Христос со мною; кого мне бояться? Пусть поднимаются на меня волны, пусть море, пусть неистовство сильных! Все это для меня слабее паутины. Вы одни удерживаете меня своею любовию. Я всегда молюсь: да будет воля Твоя, Господи! Не как хочет тот или другой, но как Ты хочешь.

Вот моя крепость, вот мой камень неподвижный; вот моя трость непоколебимая. Если Богу угодно, то да будет! Если Ему угодно оставить меня здесь, благодарю Его. Я буду благодарить Его, где ни захочет Он меня поставить. Ни от чего не приходите в смущение. Старайтесь быть в молитве... Где я, там и вы; а где вы, там и я. Мы одно тело. А тело от головы, как и голова от тела, не отделяется. Мы разделяемся местом, но любовию соединены; даже смерть не может разлучить вас. Хотя и умрет тело мое, но душа будет жива и станет вспоминать об этом пароде. Вы мне родные мои, вы моя жизнь, вы моя слава: как я могу забыть вас... Если вы преуспеваете, это слава мне; и жизнь моя, как богатство, лежит в сокровищнице вашей. Я готов тысячекратно положить душу свою за вас... все претерпеваю за любовь мою к вам, потому что все предпринимаю, чтобы вам доставить безопасность, – чтобы никто чужой не вошел в стадо мое, – и оно сохранилось непорочным»...[78].

Сказав свое слово, Иоанн отпустил народ и предал себя в руки царского чиновника. В ту же ночь был перевезен в Пренету – в Вифинии.

Но лишь только пронесся слух об удалении святителя, народ пришел в сильное негодование не только против епископов, но и против царя и, окружив дворец, требовал возвращения своего любимого пастыря, но – напрасно: никто не слушал его. Между тем наступила ночь и как бы заодно с волнением людей забушевали и стихии, и весь город был потрясен сильным землетрясением. «Это – казнь Неба! – раздались тогда крики со всех сторон, – это проявление гнева праведного Неба! Горе нам! погибли мы, если святой епископ не будет возвращен»...

Императрица, испуганная и волнением народным, и землетрясением, удары которого особенно чувствуемы были во дворце, поспешила послать Иоанну письмо, в котором уверяла его, «что она невинна в устроенных против него замыслах и что уважает его, как Божиего служителя и тайноводителя ее детей»[79], при чем умоляла его скорее возвратиться в столицу и спасти город от опасности; посол за послом спешили к Иоанну с повторением просьб императора и императрицы; он возвратился, но, остановясь в одном предместье, в загородном дворце близ Анаплы, отказался вступить в самый город, прежде чем новый собор не рассмотрит его дела; однако же, ради успокоения волнующегося народа и сопровождаемый жителями, которые шли с зажженными свечами и воспевали приготовленные на этот случай песнопения, торжественно вступил в город и вошел в храм, благословил народ и излился славословием Господа: «Благословен Бог, удалявший меня! Благословен Он, возвративший меня! Благословен Бог, попустивший на меня бурю, и благословен Он, удаливший ее! Я говорю это для того, – заключил Иоанн», – чтобы расположить вас к благодарению Бога, Пришло благополучие, благодари Бога, и благополучие твердо будет. Пришли несчастия, – благодари Бога, и несчастия прекратятся»... На другой день снова святитель беседовал с народом, и храм наполнился такими восторженными рукоплесканиями, что Златоуст должен был прекратить беседу, не кончив ее.

Вскоре собор, составившийся в Константинополе из 70 епископов, уничтожил определение собора Дуба, но св. Златоуст, не удовольствовавшись этим, просил императора, чтобы он созвал для суда над ним тех самых епископов, которые его обвинили. Вследствие этого разосланы были указы к Феофилу и его соучастникам, но все они уклонились. Феофил, не смотря на наступавшее зимнее время, тайно отплыл в Александрию. Иоанн же вступил вновь в управление своею паствою. Но ненадолго. Враги его, еще сильнее вознегодовавшие па него за его торжество, неусыпно искали случая низвергнуть его, и случай этот не замедлил представиться. Спустя два месяца, по возвращении Златоуста, перед Софийским храмом была поставлена статуя в честь Евдоксии; по этому случаю, для увеселения народа, в воскресный день были устроены публичные игры и зрелища. Префект города – из секты манихеев, но не вполне отставший от обычаев языческих, поусердствовал об увеселениях до того, что допустил всякое невоздержание, и некоторые из народа среди игр и пляски до того увлеклись, что это произвело замешательство при Богослужении, к которому не мог равнодушно отнестись благочестивый святитель и, выйдя к народу, сказал ему слово, в котором горько жаловался на оскорбление, причиненное храму, нападал на пристрастие к зрелищам и обвинял не только присутствовавших при этих зрелищах, но и допустивших их. Это послужило поводом раздражить снова императрицу, в глазах которой Иоанн был выставлен ее врагом, не хотевшим даже потерпеть почестей, учрежденных в честь ее статуи. Под ее влиянием Аркадий снова допустил собор (в марте 404 г.), который однако же, после долгого обсуждения обвинительных пунктов против Иоанна, принужден был объявить императору, что не находит твердого основания для низложения архиепископа и представляет решение дела его власти. Между тем враги Иоанна не бездействовали и успели склонить императора подписать указ об изгнании архиепископа.

Вечером, накануне Пасхи, 400 вооруженных солдат ворвались в храм, где был Иоанн с епископами и паствою, и стали разгонять народ; тысячи готовившихся к крещению бежали из храма, многие были убиты: «что происходило при этом смятении, – говорит Созомен, – о том с намерением умалчиваю, чтобы описания моего не прочел кто-нибудь из язычников»... Иоанна отвели в дом, откуда он не выходил в продолжение двух месяцев, пока не получил царского указа отправиться в ссылку. Перед отъездом простился он в церкви с епископами и преданными ему служителями Церкви; уходя, сказал им: «пребывайте в единении мира, а я иду немного отдохнуть... Потом зашел в притвор крещальный и, прощаясь с Олимпиадою диакониссою и другими, сказал: «конец мой, кажется, приблизился; я кончил свое дело, и вы, может быть, уже не увидите более моего лица.. Продолжайте служит Церкви с таким же усердием, как и причине, и вспоминайте обо мне в ваших молитвах»... Затем, уклоняясь от прощания с народом, ожидавшим его выхода из церкви, вышел с противуположной стороны и, сев на корабль с присланным за ним чиновником, переправился в Вифинию 20-го июня 404 г. – В самую ночь отъезда его произошел сильный пожар, истребивший храм св. Софии, сенат и много общественных и частных зданий; враги Иоанна обвинили в поджоге приверженцев его и жестоко стали преследовать подозреваемых. Чтобы вынудить, между прочим, признание в мнимом поджоге у одного молодого чтеца Евтропия, его пытали бичами, палками и ногтями по ребрам и щекам, жгли тело его и, не достигнув признания в том, чего ни он и никто из христиан не мог совершить, бросили в темницу, где он и скончался. По этому же поводу была привлечена к ответу и диаконисса Олимпиада.

– Сожжение церкви не могло быть целию той, которая огромное свое состояние употребила на храмы Божии, – отвечала она; тем не менее, хотя и не могли обвинить ее при неимеющихся доказательствах, присудили ее к огромному денежному взысканию.

Кроме пожара, ряд и других событий, казалось, свидетельствовал о гневе Божием на осудивших неправедно того, кем созидалось и твердо поддерживалось благочестие в народе, – но не вразумились злобствующие на святителя и вскоре, по указанию Евдоксии, назначена была еще отдаленнейшая ссылка его в Армению, в городок Кукуз, отделенный от остальной части мира, лишенный всех удобств жизни и, кроме того, находящийся в стране, подверженной набегам диких и жестоких Исаврян. Это было последним проявлением злобы Евдоксии: через три месяца после того она умерла в родах..

С неизменною покорностию принял весть о своем дальнейшем изгнании Иоанн и отправился в тяжелый путь, о котором известно из 14-го письма его к диакониссе Олимпиаде: «не огорчайся много тем, что я тебе расскажу, напротив, радуйся о Господе, утешает он своего преданного друга, – все скорби и гонения, которые я должен был вытерпеть от тех лиц, от которых менее всего мог ожидать этого, дают мне случай заслужить прощение грехов; скажу еще более: в этом мои победные пальмы, мои венцы, мои безчисленные богатства, мое безсмертное сокровище. Избежав от рук Галатянина[80], который угрожал мне почти смертию, я готовился вступить в пределы Каппадокии, но на дороге многие встретили меня и говорили, что епископ Фаретрий[81] ожидает меня с нетерпением, ищет по всем путям, чтобы иметь удовольствие обнять меня и оказать всевозможное почтение и любовь, и с этим намерением послал мне на встречу множество монахов и монахинь. Зная хорошо, какие чувства питал ко мне Фаретрий, я чрезвычайно был удивлен этим... Наконец, достиг я Кесарии, но был чрезвычайно утомлен продолжительностию пути, нестерпимым жаром солнечных лучей; невыносимый жар лихорадки, достигший высшей степени развития, так сильно сожигал меня, что я испытывал муки предсмертных страданий. Я остановился на конце города; спешил найти какую-либо помощь, спрашивал лекаря, который мог бы погасить эту печь, которая палила меня, но не находил. Наконец Бог сжалился надо мною: вскоре меня обступили весь клир, народ, иноки, инокини, врачи; все спешили помочь мне, все старались оказать какую-либо услугу. При содействии врачей лихорадка стала ослабевать. Но Фаретрий не являлся, а нетерпеливо ожидал только моего выхода, и я никак не мог понять причины этого. Когда я почувствовал, что болезнь моя стала проходить, я стал помышлять о дальнейшем путешествии в Кукуз. Между тем разнесся слух, что вооруженные Исавряне опустошают окрестности Кесарии; все жители пришли в чрезвычайный страх. Впрочем я был покоен, предаваясь во всем в волю Божию; но, думая о нападении Исаврян, не ожидал я удара с другой стороны... Каково же было мое удивление, когда на рассвете дня окружило мой дом множество монахов, которые с криком угрожали, что сожгут его и причинят мне зло, если я не выйду из города... Напрасно говорили им о жалком состоянии моего здоровья, об опасности попасть в руки врагов; напрасно сам губернатор послал просить Фаретрия, чтобы он мне дал несколько дней срока, – на другой день монахи еще с большею настойчивостию требовали моего отбытия из города. Все открыто говорили, что это делается по мысли Фаретрия. И я решился отправиться, хотя был убежден, что иду на явную смерть. Народ плакал, проклинал виновника моих бедствий, но один клирик, преданный мне; подошел ко мне и сказал: иди, умоляю тебя; попадись ты Исаврянам, только избавься от нас, потому что куда бы ты ни попал, ты везде будешь безопаснее, если только уйдешь от наших рук»...

В это время приютила Иоанна одна добрая женщина, Селевкия, жена министра, и предложила ему остановиться в ее селе – в пяти милях от Кесарии. «Лишь только Фаретрий узнал о месте моего пребывания, – продолжает Иоанн, – то стал делать страшные угрозы этой женщине, доставлявшей мне успокоение; но я ничего об этом не знал, Селевкия скрывала от меня и только распорядилась сбором поселян из других селений на тот случай, чтобы защитить меня, если придут нарушить мое спокойствие. На третий день однако же она предложила мне, ради удобнейшего успокоения, удалиться в укрепленный замок в другой из ее деревень, но, чувствуя себя хорошо и здесь, я отказался от предложения; между тем Фаретрий стал настоятельно требовать от Селевкии, чтобы она выгнала меня из своего дома; не имея сил дольше противиться ему, она решилась предоставить меня на произвол судьбы и, все еще скрывая от меня происходившее вне моего жилища, решилась выслать меня под предлогом набега варваров. В полночь, по ее наставлению, я был разбужен пресвитером Евсевием, который объявил мне, что варвары приступили, что они уже близко отсюда, и что он советует мне лучше скорее отправиться в путь, чем возвращаться в город»...

«Итак в полночь, в совершенной темноте, не имея путеводителя, обессиленный болезнию, едва живой, я отправился с ним по узкой, каменистой дороге. Едва мы отошли полмили, мул мой споткнулся и упал, носилки вместе со мною свалились и я получил такой сильный удар, что едва не умер. Однако же, поднявшись с трудом, продолжал идти, держась за Евсевия. Не могу тебе описать всех неудобств моего путешествия, страха, утомлений, безчисленных лишений, которые я должен был вытерпеть, опасностей, которых избежал. Но – благодарение Богу за все случившееся; воспоминая о всем этом с особенным удовольствием и перебирая в уме все неприятности пути, радуюсь, как человек, обладающий огромным богатством. И тебя, почтенный друг, умоляю радоваться о моих приключениях и прославлять Бога, удостоившего меня столько потерпеть»...

Путешествие изгнанника совершилось благополучно. Бог избавил его от рук Исаврян; пройдя Вифинию, Фригию, Галатию, Каппадокию, он после 70-ти дней пути прибыл в Кукуз в сентябре того же 404 г. Как ни было тягостно это путешествие, оно однако же вышло для него более торжеством, чем уничижением, на всем пути народ и клир спешили выказать ему свое уважение и усердие; таким же образом он был принят и в Кукузе и поселился в доме благочестивого Диоскора, который окружил его таким вниманием ко всем его нуждам, что св. Златоуст часто вступал с ним в спор за то, что он желал содержать его слишком роскошно. Отдохнул он здесь среди людей, старавшихся всеми способами выражать ему свою преданность, и даже здоровье его несколько понравилось. Утешен он был также прибытием к нему в Еукуз тетки его, почтенной Савинианы, диакониссы Константинопольской. Произвольная изгнанница, не затруднявшаяся пи преклонностию лет, ни тяжестями пути ради своей преданности великому своему родственнику, была принята в Кукузе также с великим почетом и уважением, – и ей одной привелось быть зрительницею всех его скорбей, ссылки и кончины в изгнании.

Много отрады имел Иоанн от своих друзей, посещавших его даже из дальних мест и доставлявших ему деньги и все нужное, так что и здесь он мог доставлять себе радость делиться с возлюбленными своими бедняками; продолжая свою благотворительность, он вместе с тем пользовался и всяким случаем поучать народ, занимался также и писанием сочинений и писем.

Узнав от своего Константинопольского друга Пеания о всем, что происходило там после отъезда его, о гонении, которому и тот в числе многих подвергался за свою любовь к нему, Иоанн писал ему: «письмо твое наполнило мою душу святою радостию и невыразимым утешением не теми печальными известиями, которые ты мне сообщил, но тем, что, сказав о всем этом, ты прибавляешь, что во всяком случае должно предаваться в волю Божию и говорить: слава Богу о всем! Эти слова – смертоносная стрела для духа злого; они водворяют в душе мир и тишину, укрепляют ее и рассеевают мрачные облака печали, навеянные унынием. Да, слава Богу о всем! Будем непрестанно повторять эти слова, и все бури утихнут, облака печали рассеются, уныние отбежит, а заслуги наши увеличатся и награда будет нашим достоянием. Слава Богу о всем! Эти слова были щитом и мечом для Иова, которые дали ему победу над диаволом; были радугою, возвестившею ему мир, и, наконец, украсили патриарха венцем безсмертным».

«Блаженны узы, блаженны темницы, вас вмещающие! – пишет Иоанн епископам, пресвитерам и всем верным, заключенным в темницы за приверженность к нему, – но в тысячу раз счастливее вы сами, знаменитые пленники Господа! Вы привлекли к себе расположение со всех концов земли, куда только достиг слух о той удивительной борьбе, которую вы выдержали, о том непобедимом мужестве, какое вы показали! Не могли вас поколебать ни самые разнообразные казни, ни бешенство обвинителей, ни страх тысячи смертей... Радуйтесь тому, что ваши имена написаны на небесах в числе святых мучеников! – Прошу вас, молитесь обо мне; хотя и давно я расстался с вами и великое расстояние разделяет нас, однако же ежедневно ношусь мыслью среди вас. Мне кажется, что я вас вижу, слышу, что я целую вас лобзанием святым и радуюсь венцам, украшающим ваши главы... Пишите мне, ваши письма составляют для меня величайшее утешение в месте изгнания моего».

Друзья св. Златоуста старались о перемене места его ссылки, но не успели в этом. Он же, благодаря их за участие, просил не утруждать себя заботою о нем и пребывал с покорностию в том месте, куда изгнали его люди, но не без воли Божией. Впрочем, недолго был он в Кукузе: в конце 406-го года, по случаю набега Исаврян, опустошавших Армению, переведен был в Арабисскую крепость на горе Тавре; по удалении Исаврян возвратился в Кукуз, где по причине необыкновенно жестокой зимы снова расстроилось его здоровье. Сильно страдал он, как видно из письма его к Олимпиаде: «я жил только для того, чтобы чувствовать одни несчастия; целые дни дневал я пригвожденный к постели; не мог удалить вреда, который нанесла мне стужа; чувствовал бессонницу: длинное море – эти бессонные ночи, которые проводил я»... и из письма к другу своему, епископу Елпидию: «не имею постоянного местопребывания, живу то в Кукузе, то в Арабисской крепости, то скрываюсь среди холмов и лесов, то убегаю во внутрь пещер и пустынь. Все здесь в развалинах и огне; многие города с их жителями погибли; мучимые страхом мы безпрестанно должны переменять свой ночлег, каждую минуту можем ожидать смерти. Крепость, служащая для меня темницею, не есть безопасное убежище, потому что не может защищаться от нападений Исаврян».

Среди собственных страданий не истощалось в сердце Иоанна участие к горю других: «полное участие принимаю я в твоей скорби, – утешал он письменно одного отца, скорбевшего о потере дочери, но прошу тебя, не допускай себя до расслабления от сильной печали. Нет; смерти своей любимой дочери не приписывай своим грехам. Это был уже созревший для неба плод, и ты положил его в самое безопасное место, в руки нашего Отца. Утешься, дочь твоя вошла в покойную пристань жизни бесконечной. Убежав от ярости волн настоящей жизни, она теперь находится вдали от всякой опасности, стоит на недвижимом камне, на котором сокрыты все ее сокровища. Размышляя об этих утешительных словах, повторяй их матери этого любезного дитяти и составляй из них спасительное лекарство, могущее успокоить ее скорбь; и ты сам с совершенною покорностию воле Божией переноси скорбь отсутствия ее и благословляй десницу Того, Который посылает нам скорби для того, чтобы увеличить наши заслуги и награды, обещанные душам кротким и смиренным».

По поводу скорбей, вообще, Иоанн писал, что «скорби и лишения никому не могут вредить, они полезны и даже необходимы. Жизнь есть училище терпения, непрестанная борьба, печь пламенеющая», – но что «совесть есть твердыня против всех незаслуженных бедствий».

Между тем, злоба врагов Иоанна не утихала, напротив, она еще более возбуждалась благоговейным вниманием и усердием к нему многочисленных приверженцев его, и они старались окончательно восстановить против него императора Аркадия. – «Спокойствие Церкви, – говорили они, – не может восстановиться до тех пор, пока изгнанника будут окружать друзья его, а Кукуз с Арабиссою будут для них сборным местом. Эти места слишком близки к Константинополю и Антиохии», – и потому просили они перевести Иоанна в отдаленнейшие, самые дикие и пустынные места. Император согласился на эти представления и назначил для ссылки св. Златоуста малоизвестный городок Питиунт в Колхиде, на северном берегу Черного моря – в соседстве с Сарматами, самым жестоким народом из всех Скифов. Спокойно принял весть о новом изгнании св. Златоуст: «мое сердце, – писал он в это время Олимпиаде, – находит величайшее утешение в страданиях; в них сокрыто мое сокровище». И вот, предпринял он свое последнее путешествие в сопровождении двух чиновников, которым было дано предписание обращаться с ним как можно строже... И они в точности исполнили это предписание, особенно один из них, утративший всякое чувство сострадания, заставлял больного изгнанника идти во время самого сильного зноя и не позволял останавливаться для отдыха даже во время бури и проливных дождей, избирая для остановок лишь такие дикие места и бедные селения, где нельзя было достаточно ни отдохнуть, ни напитаться. Таким образом шел Иоанн три месяца до Коман, небольшого городка в провинции Понта, и силы его истощились. Он изнемогал; однако же грубые воины принуждали его идти вперед; едва передвигаясь, прошел он еще шесть миль, но, дойдя до одного пустынного местечка, где была церковь с мощами св. Василиска, епископа Команского, замученного во время гонения на христиан при Максимине, Иоанн, едва живой, не мог дальше идти. Здесь в первый раз оказали ему снисхождение, позволили пробыть в молитвенной комнате священника, поставленного для священнодействия в том храме, в котором покоились мощи св. Василиска. В следующую же ночь, молясь среди своих невыносимых страданий, Иоанн был утешен предсмертною отрадою – видением во сне св. мученика, близ мощей которого он приютился: «не унывай, брат Иоанн, завтра мы будем вместе!» – обрадовал изнемогающего явившийся мученик...

Однако же и еще продлилось испытание его... Позволив ему провести здесь ночь, мучители его потребовали на другой день, чтобы он продолжал путь. Напрасно молил он остаться здесь еще несколько часов, его заставили пройти дальше несколько верст; затем он лишился последних сил; тогда принуждены были стражи возвратиться к месту, откуда повлекли умирающего в последний путь. Здесь, сознавая свой смертный час, св. Златоуст стал приготовляться к исходу; сняв с себя пропитанную грязью и потом одежду, надел он чистое белье; раздал все имевшееся при нем окружавшим его; приобщился Тайн святых и, произнеся свое обычное воззвание: слава Богу за все! – спокойно предал свою душу Богу – 14-го сентября, 407 г.

«При вести о кончине его, – говорит Палладий, – собралось со всех сторон такое множество благочестивых лиц всякого звания и возраста, что казалось, собраны были каким-то чудом все правоверные из Киликии, Понта, Армении и других областей ради того, чтобы присутствовать при погребении св. Златоуста... Между прочим, были пришедшие и из Антиохии и из Константинополя.

Останки св. Иоанна погребены были со всевозможною торжественностию и положены близ мощей св. мученика Василиска.

Вся Церковь оплакивала его, лишившись в нем одного из величайших святителей, одного из ревностнейших защитников и распространителей святой веры. Не переставали только злобствовать на святителя враги его и преследовали его клеветою и по смерти. Но над многими из них совершился грозный суд Божий еще при жизни их, и постепенно, особенно когда умерли Евдоксия, Аркадий и патриарх Феофил, водворился мир в Церкви.

По прошествии же тридцати лет всенародно и торжественно восстановлена была память о святителе... и возвратился он в Константинополь с таким величием и торжественностию, которые превзошли унижение изгнания его.

В 438 г., когда св. Прокл, архиепископ Константинопольский, в день памяти св. Златоуста, в похвальном слове своем ему произнес: «о, Иоанн! жизнь твоя была многотрудна, но смерть – славна, гроб твой блажен и воздаяние обильно по благодати и милосердию Господа нашего Иисуса Христа. О, благодать, препобеждающая пределы, место и время! Место препобедила любовь, предел уничтожила незабвенная память, и местом не ограничились чудеса святителя. Он лежит в Понте, а похваляется во всем мире!» то народ прервал восклицаниями говорившего и просил перенести мощи драгоценного своего святителя Иоанна в Константинополь.

Когда же вскоре после того обретенные нетленные останки Иоанна Златоуста привезены были в столицу, то «православный народ, при перенесении их, множеством судов сделал море как бы сушею, устье Босфора покрыл светильниками. Царь с священным собором и синклитом при стечении многочисленного народа встретил св. мощи в Халкидоне и совершил благоговейное поклонение им. Преклонив свою голову на гроб святителя, Феодосий принес молитву за своих родителей, Аркадия и Евдоксию, и умолял простить им обиду, причиненную ему по неведению».

Мощи святого были положены в Константинополе в храме Апостолов[82].

«Яко украшение царское, царский град прием мощи Златоустого и ими украшается! – воспевает святая Церковь, празднуя это событие, – заточен быв от стада завистию, Божиим же мановением паки к нему по погребении возвратися Златоустый, источая струи чудес и реки проливая врачеваний. Радуется Церковь Христова, на свещник священный взирающи – на св. священномученика, егоже низложившее враги, под спудом молчания скрыша. На славу царскую днесь от Коман ко граду приходит царствующу».

«От небес приял еси Божественную благодать, – воохваляет св. Иоанна вообще святая Церковь, – и твоими устнами вся учиши поклонятися в Троице Единому Богу, Иоанне Златоусте, всеблаженне, преподобне, достойно хвалим тя; еси бо наставник, яко Божественная являя» (Кондак).

«Уст твоих, якоже светлость огня, возсиявши благодать, вселенную просвети; не сребролюбия мирови сокровища списка, высоту нам смиренномудрия показа; но твоими словесы наказуя, отче Иоанне Златоусте, моли Слова Христа Бога спастися душам нашим!» (Тропарь).

Преставление святителя Иоанна Златоустого, совершившееся 13-го сентября, в день Воздвижения Животворящего Креста Господня, Церковь, ради этого дня, празднует вместо него 13-го ноября, – а перенесение мощей святителя – в самый тот день: 27-го января.

О сочинениях св. Иоанна Златоуста см. в «Учении об отцах Церкви», § 172–177, и в «Истор. обзоре песнопевцев» – Филар., архиеп. Черниг.

Примечания

[62] Между школьными товарищами Иоанна более известными были впоследствии: Феодор – епископ Мопсуетский, Максим – епископ Селевкии Исаврийской и особенно Василий, посвященный в епископа Рафанейского в Сирию.

[63] Злат. о свящ. сл. 1-е.

[64] Злат. о свящ. стр. 129.

[65] «Ист. уч. Об О. Ц.» Филар. Черниг. т. II, с. 191, в замечаниях.

[66] По этому поводу Иоанн написал знаменитую книгу о священстве, в которой красноречивейшим образом выставляет высоту сана священства, как по происхождению, так и по занятиям его, и говорит о себе, что он не без причины уклонился от сана епископа, не смотря на свои отношения к другу Василию («Уч. об Отц. Церкви», Филар. Черниг. § 173).

[67] Посл. к Димитрию монаху, § 14.

[68] На Матф. бесед. 69, стр. 192.

[69] На посл. к Тим. беседа 10.

[70] На 1 Кор. беседа 15, § 6.

[71] О низверж. статуй, беседа 1, § 3.

[72] Около 387 г. Иоанн написал книгу против Иудеев и язычников, в которой раскрыл Божественное достоинство христ. учения и отношение его к Иудейству и язычеству. Потом и говорил шесть слов против Иудеев.

[73] См. жизнь св. Олимпиады диакониссы 25-го июля.

[74] Христ. Чт. 1833 г. Ч. 1, стр. 289–292.

[75] В правосл. Церкви литургия св. Иоанна Златоуста, в главных частях своих совершенно согласная с тою, которая употреблялась в дни Златоуста в Константинополе, совершается почти в продолжение целого года, исключая дня памяти св. Василия Великого, навечерия Рождества Христова и Богоявления Господня, если только они случатся не в дни субботние или воскресные, – а также исключая дней св. Четыредесятницы, в которые, по уставу Церкви, совершается литургия Василия Великого. – В последующее время внесено было нечто в состав литургии Златоустого, но немногое, и притом нисколько не нарушающее общего порядка древней литургии.

[76] Палладия разговор. стр. 46. – Беседа 45. Разговор. Палладия стр. 47 (по указ. Дебольского «Дни Богослуж.» ч. I, стр. 445).

[77] Паллад. о жизни св. Злат. стр. 47, 48.

[78] Злат. том III, стр. 415–419. Христ. чт. 1821 г. ч. 4, стр. 290.

[79] Созомен – там же.

[80] Это был епископ Анкиры Галатской, один из врагов Иоанна.

[81] Недостойный преемник кафедры св. Василия Великого, бывший также на стороне членов Дубского собора против Иоанна.

[82] В настоящее время мощи св. Иоанна Златоуста – в Риме, в Ватиканском соборе, а глава – в Успенск. соборе, в Москве.